Раскалённые.

Раньше Грант приезжал на выходные, в пятницу вечером или в субботу утром, а в воскресенье, самое позднее в понедельник, уже возвращался к себе домой. Но где-то через месяц таких наездов он понял, что этого мало. Катастрофически мало. Что три дня с Кейном — это прекрасно, но четыре дня без него — это невыносимо. Что каждый раз, когда он садился в машину и выезжал с пустыря, оставляя в зеркале заднего вида красно-белый шатёр, у него внутри что-то сжималось. Что-то, чего он никогда раньше не чувствовал, даже с Квини в лучшие годы их брака. И он начал брать с собой ноутбук. Давайте честно, это было максимально неудобно. В фургоне Кейна не было нормального стола — только маленький откидной столик, прикрученный к стене, который шатался при малейшем прикосновении и угрожал рухнуть каждый раз, когда Грант ставил на него чай. Интернет ловил через раз, а когда ловил, то со скоростью, которая заставляла мужчину вспоминать девяностые и тихо скрипеть зубами. Электричество отключалось, когда Джекс забывал заправить генератор, чайник свистел в самые неподходящие моменты, обычно это было во время важных видеозвонков. А однажды, когда Грант проводил совещание с советом директоров, в кадр влез крокодил Помни — он просунул морду в приоткрытую дверь фургона, и Гранту пришлось объяснять ошарашенным акционерам, что это новый домашний питомец. Но он сидел на складном стуле, поставив ноутбук на колени, и работал. Проводил совещания по видеосвязи, пока Кейн репетировал в шатре, отвечал на письма, пока конферансье развлекал зрителей, правил документы, пока Кейн спал рядом, уткнувшись носом в его плечо и тихо посапывая. Он всё ещё жил на два города, однако оно того стоило, ведь больше он не чувствовал себя одиноким, даже когда оставался один. Потому что знал: где-то там, в старом фургоне на пустыре, есть человек, который ждёт его. И вот однажды, в один из редких дней, когда он всё-таки был в родном городе — нужно было подписать какие-то бумаги лично, провести очное совещание, показаться совету директоров, чтобы они не забыли, как он выглядит, он поймал себя на том, что стоит у витрины ювелирного магазина. Это был небольшой магазин в центре города. Его витрина никогда не была кричащей — никаких неоновых вывесок, никаких гигантских скидок, только бархатные подушечки, на которых лежали кольца, серьги и браслеты. И маленькая табличка с названием: «Эдвардс и сын. Ювелирные изделия с 1923 года». Грант помнил, как покупал здесь кольцо для Квини. Ему тогда было в районе тридцати, он был молод, влюблён и совершенно не разбирался в ювелирных украшениях. Он просто зашёл, сказал: «Мне нужно обручальное кольцо», — и продавец понимающе кивнул и предложил несколько вариантов. Кингерли тогда выбрал самое простое — золотое, с маленьким бриллиантом. Квини оно понравилось, она носила его пятнадцать лет, не снимая. А когда они развелись, она вернула его — положила на стол в день подписания бумаг, Грант убрал его в шкатулку и больше не доставал. Теперь ему было сорок семь. Через три года — пятьдесят. Полвека. Он стоял у той же витрины, смотрел на те же бархатные подушечки с кольцами и думал о том, что жизнь — странная. Много лет назад он покупал кольцо женщине, которую любил, сегодня он собирался купить кольцо мужчине, которого любил. Тогда он был уверен в своём выборе, но эта уверенность была какой-то... молодой и наивной. Он думал, что любовь — это просто, что достаточно найти человека, и всё остальное сложится само. Теперь он знал, что любовь — это сложно, что она требует работы, терпения, умения ждать и умения прощать. Что она не всегда удобна и не всегда логична, но именно поэтому она настоящая. Он толкнул дверь и вошёл. За прилавком стоял тот же продавец — только теперь он был совсем седым, его усы стали пышнее, а на носу появились очки в тонкой золотой оправе. Он поднял голову, прищурился, увидел Королёра и его лицо озарилось узнаванием. —Сэр Королёр! — Он вышел из-за прилавка, расплываясь в улыбке. — Рад видеть вас снова! Сколько лет прошло — пятнадцать? Двадцать? —Почти двадцать. — Грант поправил очки и подошёл к прилавку. — Рад вас видеть, мистер Эдвардс. —О, просто Эдвардс. Мой отец был мистером Эдвардсом, а я уже нет. — Он усмехнулся. — Чем могу помочь? Для вашей супруги? У нас есть новая коллекция — итальянское золото, сапфиры, изумруды... Или, может быть, ремонт старого кольца? —Нет, — сказал Грант. — Не для супруги и не ремонт. Мне нужно... новое кольцо для... — Он запнулся. Слова, которые он прокручивал в голове сотню раз, вдруг застряли в горле, он откашлялся. — Для мужчины. Эдвардс моргнул, на его лице промелькнуло лёгкое удивление, но оно быстро сменилось профессиональной улыбкой. Он работал в этом бизнесе больше сорока лет и видел всякое. Богатые наследники, которые покупали кольца своим любовницам. Пожилые пары, которые решали узаконить отношения после тридцати лет совместной жизни. Молодые люди, которые краснели и заикались, выбирая помолвочное кольцо. Но сэр Королёр — человек, о котором писали деловые газеты, стоял перед ним и просил кольцо для мужчины. Это было любопытно, не более. —Понимаю, — сказал Эдвардс. — У нас есть отличный выбор мужских колец. Платина, белое золото, титан, палладий — всё, что пожелаете. Есть классические модели, есть более современные, есть с гравировкой и без. Какой стиль вы предпочитаете? —Простой, ничего вычурного. Ему нужно что-то, что не будет мешать движениям. Что-то, что можно носить каждый день и не бояться сломать во время выступления. —Неужели артист? — Эдвардс приподнял бровь, но комментировать не стал. Он достал из витрины несколько бархатных подушечек и разложил их на прилавке. — Вот, посмотрите. Это платина — прочная, благородная, не темнеет со временем. Это белое золото — более тёплый оттенок, классика. Это палладий — лёгкий, почти невесомый, но очень прочный. Все модели без камней, как вы просили. Какой размер? Грант открыл рот, закрыл, снова открыл. —Я не знаю, — признался он. —Понимаю. — Эдвардс кивнул с таким видом, будто сталкивался с этим каждый день. — Это поправимо, вы можете принести любое его кольцо, и мы измерим. Или... —У него нет колец. — Грант покачал головой. — Он вообще не носит украшений, кроме... — Он осёкся, ведь Кейн не носил колец никогда и мужчина не знал, понравится ли ему эта идея вообще. —Тогда, может быть, вы сможете узнать размер? — Эдвардс улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонёк. — Есть несколько способов. Например, пока он спит, можно обвести его палец ниткой или измерить линейкой. Некоторые клиенты так и делают. Грант представил, как он крадётся ночью с линейкой к спящему Кейну, и едва не рассмеялся прямо в магазине. —Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Дайте мне неделю. —Конечно, сэр. Мы работаем ежедневно, кроме воскресенья. Кингерли вышел из магазина и остановился на тротуаре. Летнее солнце припекало, он смотрел на витрину, за которой лежали кольца, и думал о том, как измерить палец человека, который постоянно двигается, жестикулирует, размахивает руками и вообще не сидит на месте. Это было почти невыполнимой задачей, почти. В следующие выходные он снова приехал в цирк. Кейн, как всегда, встретил его объятиями, прямо посреди арены, при всех артистах, и поцелуем, от которого у Джекса, проходившего мимо, вырвалось сдавленное ругательство и звук «буэ-э-э». Всё было как обычно, но теперь у Королёра была тайная миссия. Вечером, после представления, они сидели в фургоне. Кейн, лежал на диване, положив голову на колени Гранта. Мужчина одной рукой перебирал волосы конферансье, а другой держал книгу, кажется, Мопассана в оригинале. Он читал вслух, сначала по-французски, потом переводил на английский. Кейн, как всегда, не понимал ни слова на французском, но слушал с закрытыми глазами, и его дыхание было ровным и глубоким. —Дай руку, — сказал вдруг Грант. —Зачем? — Кейн не открыл глаз. —Просто дай, мне нужно кое-что проверить. Кейн, не спрашивая больше, протянул левую руку. Кингерли взял её осторожно, перевернул ладонью вниз и сделал вид, что разглядывает линии на коже. Он никогда не верил в хиромантию, но ему нужно было оправдание, чтобы держать эту руку в своей и одновременно проводить измерения. —Что ты делаешь? — спросил Кейн, всё ещё не открывая глаз. — Ты умеешь гадать по руке? —Умею, — соврал Грант. — Вот эта линия жизни, чувствуешь? Длинная, глубокая. Это значит, что ты будешь жить долго, назло всем врагам. —У меня нет врагов. —Вот эта линия сердца. — Грант провёл пальцем по его ладони. — Очень извилистая, много ответвлений. Это значит, что ты слишком много переживаешь. —Ты серьёзно? Ты правда веришь в эту чушь? —Кейн, поуважительнее к моему хобби. Кейн фыркнул, но руку не отдёрнул. Его пальцы чуть сжались вокруг пальцев Гранта. Королёр тем временем аккуратно обхватил его безымянный палец большим и указательным, так, словно просто гладил, словно это было случайное прикосновение. Он запомнил ощущение, прикинул диаметр. У него была хорошая память на цифры: годы работы с алгоритмами и кодами развили её до почти фотографической точности, — и он надеялся, что она не подведёт. Он мысленно сравнил палец Кейна со своим. У Гранта был восемнадцатый размер — может, чуть больше. У Кейна пальцы были длиннее и тоньше. Чёрт, как же сложно. —Ну что там ещё? — спросил Кейн с ноткой нетерпения. —Линия судьбы. — Грант провёл пальцем по вертикальной линии, пересекающей ладонь. — Она раздваивается, видишь? Это значит, что у тебя будет два пути, два выбора, и тебе придётся решить, какой из них твой. —Два пути? Какие? —Не знаю, я ещё не дочитал. Нужно больше практики. Кейн рассмеялся, открыл глаза и посмотрел на мужчину снизу вверх. —Ты странный, — сказал он. — Гадаешь по руке, кто бы мог подумать. —Я многогранная личность, ты ещё не всё обо мне знаешь. —Я знаю достаточно. — Кейн сжал его руку и снова закрыл глаза. — Читай дальше, я ещё не уснул. Грант отпустил его руку и вернулся к книге, но всю следующую неделю он прокручивал в голове этот момент. Прикидывал, сравнивал, вспоминал. Он даже скачал приложение для измерения размеров — навёл камеру на свою руку, потом попытался по памяти воспроизвести пропорции руки Кейна. Получилось что-то среднее между семнадцатью и восемнадцатью. Нужно было проверить более точно. В следующий приезд он привёз с собой старое обручальное кольцо — то самое, которое Квини вернула ему после развода. Он не собирался дарить его Кейну, это было бы странно, неуместно, да и просто неправильно. Конферансье заслуживал своего собственного кольца, а не чужого, с чужой историей, но для примерки оно подходило идеально. Кейн спал. Было поздно — около двух ночи, и после долгого представления и ещё более долгого... ну, скажем так, продолжения вечера, он отключился, едва голова коснулась подушки. Он лежал на боку, поджав ноги, и его левая рука свободно свисала с дивана, почти касаясь костяшками пола. Идеальная позиция. Грант, затаив дыхание, поднялся и через несколько секунд уже стоял на коленях рядом с диваном. В одной руке он держал кольцо, другой осторожно приподнял безвольно лежащую ладонь Кейна. Он осторожно надел кольцо на безымянный палец, оно скользнуло до середины и застряло. Грант попытался продвинуть его дальше, но Кейн во сне что-то пробормотал и пошевелился. Королёр снял кольцо, убрал его в карман и так же бесшумно вернулся на свое место. Кейн даже не проснулся. Он только перевернулся на другой бок и пробормотал что-то похожее на «Грант, прекрати храпеть». Похоже, не нужно было приделывать велосипеду дополнительное колесо, нужно было традиционным способом с нитью измерить палец. На следующий день он снова стоял в ювелирном магазине «Эдвардс и сын». —Восемнадцатый, — сказал он. — У него пальцы тонкие, но суставы широкие. У вас есть половинчатые размеры? —Разумеется, сэр. — Эдвардс сделал пометку в блокноте. — Итак, материал? —Белое золото, я уже говорил. —Да, конечно. Простите, запамятовал. Камни? —Без камней, я же сказал — ничего вычурного. —Гравировка? Грант задумался, он не планировал гравировку. Это казалось... слишком романтичным и сентиментальным. Он не был сентиментальным человеком, по крайней мере, так он всегда о себе думал. Но теперь, стоя перед прилавком, он вдруг понял, что хочет, чтобы внутри кольца было что-то написано. Что-то, что будет видеть только Кейн и что будет их секретом. —Да, — сказал он. — «Pour toujours». —Простите? —Это по-французски: «Навсегда». —Прекрасный выбор, сэр. — Эдвардс улыбнулся и записал в блокнот. — Очень романтично. Будет готово через неделю. —Отлично, — сказал мужчина. — Спасибо. Он вышел из магазина, остановился на тротуаре и достал телефон. Два билета до Парижа, первый класс, вылет в пятницу утром, возвращение в воскресенье вечером. Он купил их онлайн, пока пил утренний кофе. Так же как и номер в «Le Meurice» с видом на Эйфелеву башню. Всё уже было готово и уже ждало. Оставалось только забрать кольцо и сказать те самые слова в Париже под Эйфелевой башней. Ну а смысл ему ждать у моря погоды? Будь ему двадцать, он бы ещё поиграл в отношения — сомневался бы, тянул, боялся обязательств, думал, что весь мир у его ног и впереди ещё куча времени. Но ему близилось пятьдесят. Он уже проиграл в эти игры и знал, чего хочет. Он знал, что время — это единственный ресурс, который нельзя восполнить. И он хотел провести оставшееся время с Кейном. Он хотел его навсегда. Pour toujours. *** Представление закончилось, зрители разошлись, и теперь на пустыре было тихо — только где-то вдалеке лаяла собака да из фургона Джекса доносились приглушённые звуки музыки. Кейн стоял у окна в своём фургоне, перебирая реквизит для завтрашнего выступления: колоду карт, несколько платков, маленький блестящий шарик для жонглирования, когда услышал, как дверь открылась и закрылась. Он не обернулся, знал эти шаги. —Ты опоздал, — сказал он, не поворачиваясь. — Я думал, ты придёшь сразу после представления. —Задержался. — Голос Гранта был тихим, почти вкрадчивым. — Извини. Его руки легли на плечи Кейна, сначала осторожно, едва касаясь, потом увереннее. Пальцы Гранта скользнули по его плечам, по шее, убрали волосы в сторону, и он почувствовал, как тёплые губы прижимаются к его коже, сначала мягко, потом настойчивее. Поцелуй за ухом, ещё один ниже, на шее, ещё один — совсем низко, у воротника рубашки. —Грант, — предупредил Кейн. — Что ты делаешь? —Ничего, — пробормотал мужчина ему в шею — Просто... соскучился. —Мы виделись недавно. —Этого недостаточно. Его руки скользнули с плеч на талию, обхватили её, притянули ближе. Конферансье почувствовал, как Королёр прижимается к нему со спины всем телом, тесно, горячо, и понял, что у него проблемы. Большие проблемы. Потому что когда Грант был в таком настроении, это обычно заканчивалось сорванной глоткой, искусанными губами и парой новых царапин на его собственной спине, а завтра у Кейна было два представления и он не мог позволить себе охрипнуть. —Грант, — сказал он, пытаясь высвободиться. — Подожди, давай не сейчас. —Почему? — Губы Гранта скользнули по его уху, и по телу Кейна пробежала дрожь. — Ты не хочешь? —Я хочу, очень хочу. — Кейн вывернулся из его объятий и отступил на шаг, выставляя руки вперёд в защитном жесте. — Именно поэтому и говорю «подожди». Ты вчера меня чуть не убил в хорошем смысле этого слова. Но завтра у меня два представления, и я не могу выйти на сцену с сорванным голосом. —Я буду осторожен. — Ты никогда не бываешь осторожен! Ты — монстр! —Я не монстр, просто... — Грант поправил очки, и на его лице появилось смущение. — Я не знаю, как это контролировать. Когда ты рядом, я... —Вот именно! — Кейн ткнул в него пальцем. — Ты не контролируешь! А мне нужно контролировать! Мне нужно беречь голос! Грант смотрел на него несколько секунд. Потом вздохнул и опустил руки. —Хорошо, — сказал он. — Никакого секса, я просто хотел... побыть рядом. Обнять тебя, поцеловать, без всего остального. Кейн прищурился, он знал этот тон. Этот невинный, обманчиво спокойный тон, который мужчина использовал, когда хотел чего-то добиться. Но сейчас в его глазах действительно не было того голодного блеска, который появлялся у него в спальне. Сейчас он выглядел... мягче. —Ладно, — сказал Кейн, опуская руки. — Просто обнять, просто поцеловать, без продолжения. —Без продолжения, — согласился Грант. Он снова подошёл, обнял Кейна со спины — на этот раз мягко, без напора, и прижался губами к его шее. Конферансье закрыл глаза, это было приятно. В такие моменты он почти забывал, что Королёр — тот самый человек, который способен довести его до исступления за считанные минуты. Грант что-то пробормотал ему в шею. Кейн не разобрал слов, они прозвучали нежно, почти как мурлыканье, на французском. Грант часто переходил на французский в такие моменты, и мужчина, хоть и не понимал, каждый раз чувствовал, как сердце сжимается от звука его голоса. Потом Грант снова что-то прошептал — на этот раз чуть громче, и Кейн разобрал несколько слов: «...quand tu seras prêt...» и «...surprise...» —Что? — Кейн открыл глаза и чуть отстранился. — Что ты сказал? —Ничего. — Грант поцеловал его в плечо. —Ты сказал «сюрприз», я слышал. —Тебе послышалось. —Грант. — Кейн повернулся в его руках и оказался с ним лицом к лицу. — Что за сюрприз? Грант посмотрел на него и за стёклами очков — он явно что-то скрывал. Что-то, что его очень, очень радовало. —Скоро узнаешь, — сказал он. —Когда «скоро»? —Скоро. —Это не ответ. —Это лучший ответ, который ты получишь. Кейн прищурился, он попытался прочитать по лицу мужчины хоть что-то — но Грант был непроницаем. Только лёгкая улыбка в уголках губ выдавала его. —Ты что-то задумал, — сказал Кейн. — Я же вижу. —Возможно. —Это связано с работой? —Нет. —С твоей семьёй? —Нет. —С нами? Грант помолчал, его улыбка стала чуть шире. —Возможно. —Грант! —Кейн. — Грант притянул его обратно и снова обнял, на этот раз крепче. — Просто доверься мне, хорошо? Кейн хотел возразить, хотел потребовать объяснений, но вместо этого вздохнул и уткнулся носом в плечо Гранта. Он не любил сюрпризы, особенно когда они касались его лично. Но если этот сюрприз готовил Грант, то, наверное, можно было немного потерпеть. —Ладно, — сказал он. — Я подожду, но если это что-то плохое... —Это не плохое. —Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя и я знаю, что тебе нужно. *** Билеты лежали во внутреннем кармане пиджака мужчины уже третий день, он носил их с собой постоянно. Маленькие прямоугольники из плотной бумаги, которые означали, что через несколько дней всё изменится. Он дотрагивался до них время от времени и каждый раз радовался, словно уже все определенно. В пятницу вечером он приехал в цирк как обычно — с букетом, с ноутбуком, с парой чистых рубашек в сумке. В этот раз в его кармане лежали билеты и кольцо. Он забрал его из ювелирного магазина в четверг: маленькую бархатную коробочку, которая теперь оттягивала другой карман пиджака. Кейн встретил его, как всегда, на пороге фургона с объятиями, с поцелуем, с какой-то дурацкой историей про Помни. Грант слушал вполуха, думая о том, как начать разговор. Он репетировал это, продумал каждое слово, каждую паузу, каждый возможный ответ Кейна. Но сейчас, стоя перед ним и глядя в его глаза, он вдруг понял, что все заготовленные фразы куда-то испарились. —Кейн, — сказал он. — Я хочу тебя кое-куда пригласить. —Пригласить? Куда? В ресторан? В галерею? В театр? —Во Францию. —Что? —Во Францию, — повторил Грант. Он достал из кармана билеты и положил их на стол: два прямоугольника, первый класс, вылет в следующую пятницу. — В Париж на выходные. Только ты и я. —Ты... ты купил билеты во Францию? — спросил он. — В Париж? Настоящий Париж? С Эйфелевой башней и круассанами? —С Эйфелевой башней, круассанами, Лувром и рестораном, в котором подают улиток. Я забронировал номер в отеле с видом на башню и столик в ресторане с тремя звёздами Мишлен. —Ты... — Кейн открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты с ума сошёл. Это же безумно дорого! —Я могу себе это позволить. —Это не про деньги! Это про... про... — Он запнулся. — Про то, что ты купил билеты во Францию, не спросив меня! —Я спрашиваю сейчас. —Это не «спрашиваю»! Это «ставлю перед фактом»! —Хорошо. — Кингерли поправил очки. — Я ставлю тебя перед фактом, мы летим в Париж в следующую пятницу. Отказы не принимаются. Кейн смотрел на него, как на идиота. Он прошёлся по фургону: три шага туда, три обратно, провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё больше. —У меня представление в субботу, — сказал он наконец. —Джекс подменит, я уже поговорил с ним. —Ты... ты поговорил с Джексом?! — Кейн уставился на него в полном изумлении. — Ты поговорил с Джексом о том, чтобы он заменил меня на представлении, ещё до того, как поговорил со мной?! —Да. —И он согласился?! —Он сказал: «Ладно, забирай его, только верни в целости». И добавил что-то про утопление, я не слишком вслушивался. Кейн рухнул на диван, он всё ещё не мог поверить. —Ты сумасшедший, — сказал он. — Ты это знаешь? —Возможно. —Я тебя люблю. — Кейн потёр лицо ладонями. — Но у меня нет загранпаспорта. —Есть. —Что?! Он взял билеты в руки, посмотрел на них. Париж, первый класс, вылет в пятницу. Всё было по-настоящему. Неужели с ним действительно может случиться нечто такое? —Договорились. — Кейн просиял, отложил билеты и обнял Гранта. — Спасибо, Гранти. —Пожалуйста. — Грант обнял его в ответ. — Но это ещё не всё. —Что? —Увидишь в Париже. Кейн отстранился и посмотрел на него. —Ты опять что-то скрываешь, — сказал Кейн. —Возможно. —Грант... —Потерпи, осталось всего несколько дней. *** Самолёт приземлился в Париже ранним утром. Кейн, который до этого летал всего несколько раз в жизни и ни разу первым классом, всю дорогу вёл себя как ребёнок: нажимал на все кнопки, регулировал кресло, заказывал шампанское и бесконечно удивлялся тому, что «тут есть горячие полотенца, Грант, горячие полотенца, ты представляешь?!». Королёр сидел рядом, пил чай и смотрел на него с обожанием. Никогда он себе не позволял таких взглядов. Аэропорт встретил их суетой, объявлениями на французском и запахом круассанов из ближайшей булочной. Кейн крутил головой во все стороны, пытаясь ухватить всё сразу: и указатели, и людей, и огромные панорамные окна, за которыми виднелось серое парижское небо. Грант, напротив, двигался спокойно и уверенно — он бывал здесь десятки раз по работе, знал каждый терминал и каждый выход. И он ужасно нервничал. Так, как не нервничал даже перед самыми сложными совещаниями. Кольцо, лежащее во внутреннем кармане пиджака, казалось, весило целую тонну. Оно жгло его, напоминало о себе каждую секунду, и мужчина то и дело машинально дотрагивался до кармана, проверяя, на месте ли маленькая бархатная коробочка. —Ты чего такой дёрганый? — спросил конферансье, когда они ждали такси. —Я не дёрганый, я просто... проверяю, всё ли на месте. —У тебя паспорт в порядке, билеты в порядке, отель забронирован. Что ещё может быть не на месте? —Ничего, всё в порядке. — Грант поправил очки, которые сидели идеально. — Просто... предстартовое волнение. —Ты же не на старте, а в отпуске. Расслабься. —Я не умею расслабляться. —Я знаю. — Кейн взял его за руку и сжал. — Но ты попробуй, хотя бы на эти выходные. Договорились? —Договорились. Грант попытался расслабиться, у него не получилось. Такси везло их по утреннему Парижу, и Кейн прилип к окну. Кингерли сидел рядом и — как всегда, когда они оказывались в новом месте, взял на себя роль гида. Это была привычка, от которой он не мог отказаться: ему нравилось объяснять, рассказывать, делиться знаниями, а Кейну — хотя он никогда не признавал этого вслух — нравилось слушать. —Это Сена, — говорил Грант, указывая на реку. — Она делит город на левый и правый берег. Левый — исторически богемный, там жили художники, писатели, философы. Правый — более деловой, там банки, офисы, правительственные здания. Сейчас мы едем по правому берегу. —Левый берег, правый берег... — задумчиво повторил Кейн. — А где живут циркачи? —Циркачи живут везде, но традиционно — на Монмартре. Там, кстати, находится «Мулен Руж». Знаешь, что это? —Кабаре? — Кейн оторвался от окна и посмотрел на Гранта. — Ты хочешь сводить меня в кабаре? —Почти, это легендарное место. Там выступали величайшие артисты своего времени: Эдит Пиаф, Морис Шевалье, Жозефина Бейкер. Если бы ты родился на сто лет раньше, ты, возможно, стоял бы на этой сцене. —Ты правда так думаешь? —Я знаю. — Грант посмотрел на него серьёзно. — Ты талантлив, Кейн. Я уже говорил тебе это и я не устану повторять. Кейн ничего не ответил. Он снова отвернулся к окну, а его пальцы нашли пальцы мужчины и сжали их. —А вот это, — продолжал Грант, когда они проезжали мимо огромного здания, — Лувр. Один из крупнейших музеев мира. Здесь хранится Мона Лиза и Венера Милосская. И ещё около тридцати пяти тысяч экспонатов. Если мы пойдём туда, нам понадобится целый день. —Мы пойдём? —Если ты захочешь. —А ты? —Я был там раз десять, но с тобой — это будет как в первый раз. —Знаешь, — сказал он задумчиво, — когда я был маленьким, я даже не мечтал увидеть Париж. Мне казалось, это где-то... на другой планете для богатых, для тех, кто родился с серебряной ложкой. А теперь я здесь с тобой. —Ты заслуживаешь быть здесь. —Я ничего не заслуживаю, просто мне повезло встретить тебя. —Это не везение, а закономерность. Кейн рассмеялся и Королёр улыбнулся. Такси продолжало свой путь по утреннему Парижу, и впереди, над крышами домов, уже виднелся силуэт Эйфелевой башни. Отель «Le Meurice» оправдал ожидания. Номер был огромным, с высокими потолками, лепниной и окнами от пола до потолка, из которых открывался вид на Эйфелеву башню. Кейн, едва переступив порог, замер на месте. —Грант, — сказал он тихо. — Это... это слишком. Я не могу... —Можешь, ты заслуживаешь лучшего. —Я сплю в фургоне с дыркой в потолке! —Значит, пора попробовать что-то новое. — Грант подошёл к нему сзади, обнял и положил подбородок на его плечо. — Тебе нравится? —Нравится ли мне?! — Кейн повернулся в его объятиях. — Грант, это самый красивый номер в самом красивом отеле, который я когда-либо видел. И Эйфелева башня прямо в окне. Ты понимаешь, что ты сделал? —Я сделал тебе сюрприз. —Ты перевернул мою реальность, уже в который раз! Я начинаю привыкать. —Привыкай. — Грант поцеловал его в плечо. — Потому что я не собираюсь останавливаться. День прошёл как в тумане — прекрасном, золотистом, парижском тумане. Они гуляли по набережной Сены, и Грант рассказывал о каждом мосте, о каждом здании, о каждом памятнике. Он говорил о Haussmann'е, который перестроил Париж в XIX веке, о том, как барон Осман создал эти широкие бульвары и единообразные фасады, которые теперь считаются визитной карточкой города. Он рассказывал о Нотр-Даме, о том, как Виктор Гюго написал свой роман, чтобы спасти собор от разрушения. Он цитировал «Нотр-Дам де Пари» по памяти — сначала по-французски, потом переводил, и конферансье слушал, затаив дыхание. Он показывал Кейну Латинский квартал — узкие улочки, где когда-то бродили Хемингуэй и Фицджеральд, и рассказывал о потерянном поколении, о тех, кто приехал в Париж за вдохновением и нашёл здесь себя. Кейн слушал, иногда он задавал вопросы, иногда он просто молчал, впитывая атмосферу. Он купил круассан в уличной булочной и заявил, что это лучший круассан в его жизни. Сфотографировался с уличным мимом и тут же пожалел, потому что мим начал пародировать его жесты. Он пытался говорить по-французски — «бонжур, мерси, оревуар» — и каждый раз мужчина поправлял его произношение. К вечеру оба устали, но были счастливы. Грант объявил, что у них заказан столик в ресторане, и циркач, который уже ничему не удивлялся, просто кивнул и пошёл переодеваться. Он надел тёмно-бордовый пиджак, в котором был на их первом свидании, и Грант, увидев его, на мгновение замер. —Что? — спросил Кейн. — Галстук кривой? —Нет. — Грант шагнул к нему и поправил воротник. — Просто... ты очень красивый. —Ты тоже, особенно в этом костюме. Он новый? —Да, купил специально для этой поездки. —Для меня? —Для тебя. Кейн улыбнулся и быстро поцеловал его. Ресторан назывался «Le Grand Véfour» — один из старейших и самых знаменитых в Париже. Он располагался в аркадах Пале-Рояля. Зеркала в позолоченных рамах, хрустальные люстры, бархатные кресла, всё здесь дышало историей. Кейн, войдя, невольно присмирел. Да уж, это вам не цирк… Их проводили к столику у окна, Кингерли заказал ужин на французском, как всегда, и конферансье, который уже привык к этому, даже не пытался понять, что именно он заказал. Он доверял Гранту во всём. Они говорили о пустяках — о прошедшем дне, о завтрашних планах, о том, что Кейн хочет подняться на Эйфелеву башню, а Грант боится высоты, но согласен пойти ради него. Потом разговор перетёк на более глубокие темы — о будущем, о цирке, о компании, о том, как они собираются совмещать свои жизни. Это был хороший разговор. Но Королёр почти не слушал. Он отвечал на автомате, поддерживая беседу, но его мысли были далеко. Точнее — близко, в кармане его пиджака. Маленькая бархатная коробочка, казалось, пульсировала в такт его сердцу, и каждая секунда приближала момент, которого он ждал и боялся — уже несколько недель. Он репетировал это, мол: «Кейн, я люблю тебя. Ты — лучшее, что случилось со мной. Я хочу провести с тобой остаток жизни. Ты выйдешь за меня?» Нет, не так. Слишком просто. «Кейн, ты перевернул мою жизнь, и я не хочу возвращаться обратно. Давай...» Нет, тоже не то. Слишком пафосно. «Кейн, будь моим мужем». Коротко, ясно, по существу. Но, может быть, слишком коротко? Он снова и снова прокручивал фразы в голове, пока конферансье что-то рассказывал про Зубл и ее очередную выходку. Оставалось только сделать это. Сейчас, прямо сейчас, пока он не передумал и его сердце не выпрыгнуло из груди. —Кейн, — сказал он, и его голос прозвучал чуть громче, чем требовалось. — Я хочу тебе кое-что сказать. Кейн замолчал на полуслове, Грант редко перебивал. —Что такое? —Я... — Грант полез во внутренний карман пиджака. Его пальцы нащупали бархатную коробочку, сжали её. Сердце колотилось где-то в горле. — Я хотел... —Monsieur, votre dessert. — Официант материализовался из ниоткуда, держа в руках поднос с двумя тарелками. — Crème brûlée à la vanille de Madagascar. Bon appétit. Грант замер, его рука всё ещё была в кармане. Официант поставил десерт, улыбнулся и исчез так же бесшумно, как появился. —Что ты хотел сказать? — спросил Кейн, беря ложку. —Ничего. — Мужчина вытащил пустую руку из кармана. — Просто... попробуй крем-брюле. Это фирменное блюдо, его готовят по рецепту 1920 года. —Ты хотел сказать что-то важное, я же вижу. У тебя лицо, как когда ты проверяешь отчёты. —Это не связано с отчётами. —А с чем? Грант посмотрел на него. Кейн сидел напротив — в своём дурацком пиджаке, с ложкой в руке, с любопытством в глазах, и был самым прекрасным, что Королёр когда-либо видел. —С нами, — сказал он. —Что с нами? —Я скажу, обязательно скажу, просто... — Он запнулся. — Не сейчас. Дай мне ещё немного времени. Кейн посмотрел на него долгим взглядом, а потом кивнул. —Хорошо, я подожду. Только не тяни до следующего года, ладно? —Не буду, обещаю. Мужчина улыбнулся и вернулся к своему десерту. *** Ужин подходил к концу. Кофе был выпит, десерт — восхитительное крем-брюле, которое Кейн назвал «лучшим пудингом в его жизни», съеден до последней крошки. Грант расплатился, по-прежнему держа одну руку в кармане пиджака, где лежала бархатная коробочка. Его пальцы то и дело касались её, проверяя, на месте ли, не исчезла ли, не привиделась ли. Они вышли из ресторана в прохладную парижскую ночь. Город уже зажёг свои огни: уличные фонари, витрины, фары машин, и где-то вдалеке, над крышами, возвышалась Эйфелева башня — тёмный силуэт на фоне звёздного неба. Грант остановился и посмотрел на неё. —Пойдём, — сказал он. — Есть одно место, я хочу тебе его показать. —Какое? —Увидишь. Они прошли через Пале-Рояль, миновали Лувр, пересекли мост Искусств, где влюблённые вешают замки, и вышли на набережную. Эйфелева башня была уже совсем близко. Грант вёл Кейна за руку, и Кейн шёл, не спрашивая, доверяя ему полностью. Он уже понял, что у Гранта в голове какой-то план. Он не знал, какой именно, но он знал, что мужчина никогда ничего не делает просто так. Они подошли к площадке на набережной, откуда открывался лучший вид на башню. Здесь было немноголюдно — несколько туристов с фотоаппаратами, влюблённая пара на скамейке, уличный музыкант, наигрывающий что-то на аккордеоне. Грант остановился и Кейн остановился рядом. —Вот это место, — сказал он. — Ты хотел показать мне Эйфелеву башню? Я её уже видел из окна отеля, и днём, и... —Подожди. — Грант посмотрел на часы. — Сейчас. —Что «сейчас»? —Увидишь. Прошло несколько секунд, а потом — внезапно, одновременно, как по команде, Эйфелева башня вспыхнула. Тысячи огней зажглись на ней, побежали, заискрились, превращая тёмный силуэт в сияющее, переливающееся чудо. Это было похоже на фейерверк, только медленный, плавный, завораживающий. Кейн ахнул. Он видел это на фотографиях, в фильмах, на открытках, но вживую это было совершенно иначе. —О боже, — прошептал он. — Грант, это... это... Он обернулся и замолчал. Потому что Грант стоял перед ним на одном колене. С открытой бархатной коробочкой в руке. В коробочке лежало кольцо — простое, из белого золота, без камней, но такое красивое, что у конферансье перехватило дыхание. —Кейн, — сказал Грант, его голос дрожал, но он не отводил взгляда. — Я не умею говорить красиво, ты знаешь. Я не умею петь серенады и писать стихи, не умею танцевать танго так, как ты. И мой французский, хоть и хорош, всё равно не передаст всего, что я чувствую. Но я умею быть рядом, умею ждать, умею планировать — и я планирую провести остаток своей жизни с тобой. Он перевёл дыхание. Его пальцы, сжимающие коробочку, чуть дрожали. —Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты стал моим мужем. Он замолчал, вокруг них уже начали собираться люди — туристы, прохожие, даже уличный музыкант перестал играть и смотрел. Но Грант не замечал никого, он видел только Кейна, и Кейн видел только его. —Ты... ты серьёзно? — прошептал Кейн. Его голос сорвался. — Ты правда... делаешь мне предложение?  —Да. — Грант не отводил взгляда. — Ты выйдешь за меня? —Грант, я... — Кейн засмеялся и заплакал одновременно. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался так широко, как никогда в жизни. — Ты идиот. Ты знаешь это? Ты полный идиот. Ты купил билеты во Францию, ты привёз меня в Париж, ты ждал, пока зажгутся огни, и всё это время у тебя в кармане было кольцо?! —Да. Я думал, что не дотяну до десерта. —Ты невозможен! —Я знаю. — Грант всё ещё стоял на колене. — Но ты не ответил. Кейн сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он схватил Гранта за плечи, поднял его с колена и притянул к себе. И поцеловал — под вспышками Эйфелевой башни, под аплодисменты случайных прохожих, под аккорды аккордеона, который снова заиграл. —Да, — сказал он, оторвавшись от его губ. — Конечно, я выйду за тебя. Грант выдохнул и его лицо осветилось такой улыбкой, какой конферансье никогда у него не видел. Он достал кольцо из коробочки, взял левую руку мужчины и надел кольцо на его безымянный палец. Оно село идеально — как он и предполагал. —«Pour toujours»? — прочитал Кейн. — Это значит «навсегда»?  —Да. —Ты... ты сделал гравировку на французском? —Ты же знаешь, я люблю этот язык. — Грант поправил очки, которые съехали набок во время поцелуя. — И я люблю тебя. Навсегда. Кейн снова поцеловал его, на этот раз дольше и крепче. И Эйфелева башня продолжала сиять у них за спиной, и огни бежали по ней, как бесконечное, сверкающее поздравление. Где-то в толпе туристов кто-то крикнул «Поздравляем!» на ломаном английском. Уличный музыкант заиграл что-то торжественное. —Знаешь, — сказал Кейн, глядя на кольцо на своём пальце, — когда я украл твой паспорт, я и подумать не мог, что всё закончится так. —Это не конец, — ответил Грант. — Это только начало. *** Это так странно. Просыпаться в другой стране, в огромной постели с белоснежными простынями, с человеком, который ещё вчера был просто любимым, а теперь стал женихом. Кейн лежал на боку и смотрел на Гранта, тот ещё спал, уткнувшись лицом в подушку, и его светлые волосы разметались по наволочке. Очки лежали на тумбочке, и без них Грант выглядел моложе, беззащитнее, как-то... домашнее. Кейн протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся кольца на своём безымянном пальце. Белое золото блеснуло в утреннем свете, льющемся из окна с видом на Эйфелеву башню. Он — будущий муж сэра Королёра. И теперь он лежит в пятизвёздочном отеле в Париже, с кольцом на пальце, рядом с человеком, который любит его так, как никто никогда не любил. Он правда счастлив? Да, правда. Впервые в жизни — без оговорок, без «но», без страха, что всё это рухнет. Он счастлив так, что это почти пугает. Потому что он не привык к счастью, он привык бороться, выживать, карабкаться. А теперь — теперь ему не нужно бороться, теперь у него есть человек, который держит его за руку. Кейн наклонился и оставил лёгкий поцелуй на плече мужчины, там, где из-под одеяла виднелась кожа. Грант пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Кейн улыбнулся, откинул одеяло и бесшумно направился в душ. Горячая вода смывала остатки сна, а он всё стоял, прижимаясь лбом к прохладному кафелю, и думал о том, как странно повернулась его жизнь. *** Возвращение в цирк было похоже на пробуждение от прекрасного сна. Париж остался позади — со своими огнями, круассанами, ресторанами и Эйфелевой башней. Грант уехал к себе сразу из аэропорта — его ждали дела, совет директоров и гора бумаг, которые накопились за выходные. Они попрощались на парковке, долгим поцелуем и обещанием созвониться вечером. Кейн смотрел вслед его машине, пока та не скрылась за поворотом, а потом сел в такси и поехал на пустырь. Всю дорогу он думал о Гранте. О предстоящей свадьбе, о том, как они объявят об этом труппе — представлял лица своей семьи. Он представлял, как однажды они с Грантом найдут способ быть вместе — не наездами, не на выходные, а по-настоящему. Может быть, купят дом, может быть, заведут собаку. Он был счастлив. Так счастлив, что не сразу заметил: дверь его фургона приоткрыта. Он остановился на пороге. Сердце пропустило удар, он точно помнил, что запирал дверь перед отъездом, всегда запирал, это была привычка, выработанная годами. Но сейчас замок был сломан, и изнутри тянуло холодом. Кейн толкнул дверь и замер. Фургон был разгромлен с методичной, целенаправленной жестокостью, которая не оставляла сомнений: это не ограбление, а послание. Ящики стола были вывернуты на пол. Его постельное бельё было вспорото, не просто сдёрнуто, а именно вспорото, словно кто-то провёл ножом по ткани. Подушки разодраны, перья разлетелись по всему фургону. Даже его цилиндр — его любимый цилиндр, с которым он выходил на сцену, был смят и валялся в углу, как ненужный хлам. А на кровати, прямо по центру, лежал конверт. Белый, ничем не примечательный на первый взгляд, но пригвождённый к матрасу ножом. Ручка ножа всё ещё торчала из конверта — длинное лезвие, вошедшее в ткань матраса по самую рукоятку. Конферансье сглотнул, он не хотел подходить, не хотел открывать. Что-то внутри него кричало:«Уходи. Не смотри. Сделай вид, что ничего не было». Но он уже шёл вперёд, протягивал руку, вытаскивал нож из матраса — с глухим, отвратительным звуком, и брал конверт. Внутри были фотографии, несколько штук. Чёрно-белые, но от этого не менее отчётливые и на каждой — он. В фургоне, в постели. В те моменты, которые он считал самыми личными, самыми сокровенными, самыми защищёнными от посторонних глаз. Под фотографиями лежала записка. Всего несколько строк, написанных от руки, но Кейн узнал этот почерк. Он узнал бы его из тысячи — эти резкие, с сильным нажимом буквы, эту манеру писать «т» с длинной перекладиной, это дурацкое «i» с кружочком вместо точки. Почерк Пузырька. «Привет, дорогой. Скучал? Я вернулся. И я не дам тебе жизни, Кейн. Ты думал, что можешь просто забыть меня? Что можешь найти себе богатого покровителя и жить счастливо? Нет. Ты всегда будешь моим. И ты заплатишь за всё. До скорой встречи.» Конферансье стоял посреди разгромленного фургона, сжимая в руке фотографии и записку, и чувствовал, как холод расползается откуда-то изнутри.  Твой худший кошмар стал реальностью. Секунду назад он был самым счастливым человеком на свете. У него было кольцо на пальце, Париж в сердце и будущее, полное надежд, а теперь всё это исчезло, сменилось одной-единственной мыслью: «Он вернулся. Пузырёк вернулся. И он не даст мне жизни». Кейн опустился на край разорванной кровати, его руки дрожали. Фотографии выпали из пальцев и рассыпались по полу. Он смотрел на них — на самого себя, на свою обнажённую душу, и не мог дышать. Пузырёк был здесь, в его фургоне, в его жизни. И он знал о Гранте, знал достаточно, чтобы нанести удар. Что теперь? Что он будет делать? Он не мог рассказать Гранту. Не сейчас, не после такого прекрасного уикенда. Не после того, как мужчина опустился на колено перед Эйфелевой башней и сказал «навсегда». Он не мог испортить это, не мог допустить, чтобы Грант узнал, что его жених — его будущий муж — когда-то был любовником человека, который теперь угрожает ему.  Он был грязным. Кейн сидел на разорванной кровати, сжимая в кулаке записку, и в его голове билась одна-единственная мысль: «Я не дам ему победить, я не позволю ему разрушить то, что у меня есть. Я буду бороться. Защищу Гранта, защищу нас». Но он ещё не знал, как. И он ещё не знал, что Пузырёк уже подобрался гораздо ближе, чем он думает. Прошло полчаса. Может, час. Кейн не знал точно, ведь время потеряло смысл. Он просто сидел и смотрел в одну точку, перебирая в голове варианты. Их было немного. Можно было рассказать всё Гранту, показать фотографии, попросить о помощи. Грант бы понял и защитил. Королёр бы, наверное, подключил своих юристов, свою службу безопасности, свои связи, и Пузырёк исчез бы из их жизни навсегда. Но это означало бы, что Грант увидит эти фотографии. Что он узнает, в каком унижении жил Кейн. Что он поймёт — он встречался с ужасно грязным человеком. Кейн не мог этого допустить. Он не мог позволить Гранту увидеть его таким. Если он увидит эти снимки — всё изменится. Он больше не будет смотреть на Кейна так же, он будет смотреть на него с жалостью, или, хуже того, с отвращением, и Кейн этого не переживёт. Он взял телефон. Руки всё ещё дрожали, но он заставил себя набрать номер. Гудок. Второй. Третий. —Кейн? — Голос Гранта был тёплым, даже радостным. — Я как раз думал о тебе. Как доехал? Как цирк? —Грант, — сказал Кейн. — Я хотел тебе сказать кое-что. —Что такое? — Тепло в голосе Гранта сменилось настороженностью. —Я... я много думал о нас. Пауза. —И что ты надумал? — Мужчина старался говорить спокойно, но Кейн слышал, как дрогнул его голос. —Я поспешил с решением. — Кейн закрыл глаза, прижимая телефон к уху. — Ты прекрасный человек, Грант. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. У тебя всё будет — и семья, и счастье, и человек, который будет рядом, но не я, не со мной. —Кейн. — Голос Гранта стал жёстче. — Что случилось? —Ничего не случилось. Просто я понял, что это ошибка. Мы слишком разные, мы не подходим друг другу. Ты — серьёзный, успешный, уважаемый. А я... я просто циркач. Я не гожусь для той жизни, которую ты заслуживаешь. —Ты говорил совсем другое вчера. — Грант больше не скрывал дрожь в голосе. — Ты сказал «да». Что изменилось за один день? —Я трезво оценил ситуацию. — Кейн заставил себя говорить холодно, отстранённо. — Это было красиво, но это была сказка, а реальность — другая. В реальности я не могу быть твоим мужем. Я не могу дать тебе то, что тебе нужно. —Кейн, это чушь. — Королёр почти кричал. — Ты говоришь чушь, и ты сам это знаешь. Скажи мне, что случилось на самом деле! —Ничего не случилось. Просто... — Он запнулся, подбирая слова. — Просто отпусти меня, пожалуйста. Так будет лучше для нас обоих. Вернись к своей жизни, к своей работе, к дочери. А я вернусь к своему цирку. Так будет правильно. —Правильно?! — Грант уже не сдерживался. — Ты стоишь там и говоришь мне, что это ошибка? После всего, что между нами было? После того, как я... —Прощай, Грант. — Кейн нажал отбой прежде, чем мужчина успел договорить. Телефон выпал из его рук, он сидел на разорванной кровати, глядя в пустоту, и чувствовал, как слёзы, которые он сдерживал весь этот разговор, наконец прорываются наружу. Он только что разбил сердце человеку, которого любил больше всего на свете. Он только что уничтожил самое прекрасное, что у него было. И он сделал это намеренно. Потому что лучше пусть Грант думает, что Кейн его разлюбил, чем увидит эти фотографии. Лучше пусть считает его трусом, чем жертвой, лучше пусть ненавидит его, чем жалеет. Кейн поднял фотографии с пола, сжал бумагу в кулаке так, что костяшки побелели. —Нет, — прошептал он в пустоту. — Я лучше умру, чем позволю тебе разрушить то, что у меня есть. Но Пузырёк его не слышал, и Грант не слышал. Телефон на полу разрывался от входящих звонков, но Кейн не отвечал. Цирку срочно нужно уехать в неизвестном для других направлении.