Переписать финал

Се Лянь лежал на кровати и смотрел в потолок. Белый, чуть шершавый, с одной трещиной, идущей от люстры к углу — он знал эту трещину уже шесть лет. Раньше она казалась просто дефектом отделки, потом стала напоминанием о том, как в первый год съёмной квартиры он забыл выключить утюг и едва не устроил пожар. Теперь же трещина была частью привычного пейзажа, таким же фоном, как звуки машин за окном или запах кофе, въевшийся в шторы. Се Лянь закрыл глаза, потом снова открыл. Потолок не изменился. А мир внутри него — изменился. Вчера вечером он дочитал последнюю страницу. Нет, не так. Он дочитал последнюю главу, последний иероглиф, последнюю точку, после которой не было ничего. «Расцвет за нефритовой ширмой» — роман, за которым он следил шесть лет, заканчивался. С сегодняшнего дня не будет больше предзаказов следующих томов, не будет волнительного ожидания, когда курьер принесёт долгожданный свёрток. Не будет обсуждений на закрытых форумах, не будет споров о мотивации персонажей и гаданий о том, чем закончится любовная линия. Всё. Финал. Он помнил тот день, когда начал читать. Ему было восемнадцать, он помогал Ши Цинсюаню готовиться к экзаменам — тот вечно путал даты и путался в династиях, но с невероятным упорством тащил Се Ляня в мир книжной фантастики. «Ты должен это прочитать, — сказал тогда Цинсюань, сунув под нос потрёпанный мобильный с зажжённым экраном. — Там такой князь… ты просто умрёшь». Се Лянь тогда улыбнулся, не поверил, но из вежливости прочитал первые три главы. А потом не смог остановиться. Первый том. Второй. Третий. Потом был долгий перерыв — больше года, когда авторы замолчали, и все в фандоме решили, что роман брошен. Се Лянь тогда даже заплакал в подушку, хотя сам себе не хотел признаваться, насколько сильно привязался к вымышленным людям. Но потом роман вернулся, вышел четвёртый том, пятый, шестой. Се Лянь уже работал баристой, собирал деньги на мерч, ездил на закрытые встречи фан-клуба, где в маленьком антикафе обсуждали новые главы до самого утра. Он даже участвовал в любительских роликах — переодевался в персонажей, читал монологи перед камерой, монтировал сцены из романа с друзьями по фандому. Его любимцем был князь Хуа Чен. Алый шёлк, холодный взгляд и трагическая судьба, которую авторы обещали переписать, но… Шесть лет. Сорок семь томов, если считать специальные выпуски и дополнительные новеллы. Тысячи страниц, сотни глав, часы обсуждений. И всё это закончилось вчера в десять вечера, когда он перевернул последнюю страницу и увидел послесловие: «Спасибо, что были с нами». Се Лянь не плакал. Он просто лежал на кровати, смотрел на трещину в потолке и чувствовал странную пустоту — такую, будто из его груди вынули что-то тёплое и живое, а вместо этого положили камень. Телефон завибрировал. Экран засветился, высветив имя: Ши Цинсюань. Се Лянь не успел сказать и слова — из динамика вырвался оглушительный вопль: — ТЫ ЭТО ПРОЧИТАЛ?! ОНИ ЭТО СЕРЬЁЗНО?! ОНИ, БЛ***, ВСЁ ЗАВАЛИЛИ, ЭТО НЕ КОНЦОВКА, ЭТО КАКОЙ-ТО СОН В БРЕДУ БОЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА! Се Лянь отстранил телефон от уха, поморщился. Цинсюань никогда не умел говорить тихо, даже в библиотеке его шёпот слышали на другом конце зала. Но сейчас в его голосе было столько неподдельной ярости, что Се Лянь невольно улыбнулся — грустно, краешком губ. — Я прочитал, — сказал он, когда Цинсюань сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — И как?! Как ты это принял?! У меня слёзы текут, но это не слёзы грусти, это слёзы бешенства! Я готов крушить всё, что вижу! Если бы я сейчас не сидел в общаге, я бы… — Ты живёшь в общежитии, — напомнил Се Лянь спокойно. — Если тебя выгонят, жить будешь под мостом. Или у меня на диване, но тогда ты поймёшь, что такое настоящая пытка — слушать мою кофемашину в шесть утра. — Мне всё равно! Я буду крушить! — Цинсюань всхлипнул, и в его голосе послышались настоящие нотки отчаяния. — Ты понимаешь, Лянь? Они убили Хуа Чена. УБИЛИ. Он должен был стать императором, он должен был быть с ним — с твоим Се Лянем, прости господи, с принцем Сянлэ! А вместо этого… вместо этого он умирает на пустыре, как собака, а принца бросают в тюрьму, и никто даже не плачет на похоронах! — Официально он не умер, — тихо сказал Се Лянь. — Авторы оставили открытый финал. Может быть, допишут в бонусах. — НЕ БУДЕТ БОНУСОВ! — заорал Цинсюань так громко, что в трубке что-то хрустнуло. — Они же сказали — это конец, спасибо за внимание! Никаких бонусов, никаких дополнительных глав! Конец, Лянь! КОНЕЦ! Се Лянь снова посмотрел на потолок. Трещина показалась ему сейчас похожей на ущелье, в котором Хуа Чен испустил дух — в последней главе было описано, как его тело нашла стража только наутро, и одинокий фонарь качался на ветру. Он сжал свободную руку в кулак, потом разжал. — Приходи ко мне, — сказал он. — Что? — Цинсюань на секунду замолк, сбитый с толку сменой темы. — Я говорю, приходи ко мне. Сейчас. Хватит сидеть в общаге и трясти стены. Я приготовлю хого. — Хого? — голос Цинсюаня дрогнул, стало слышно, как он шмыгает носом. — Лянь… ты серьёзно? Сейчас три часа дня, я хочу пиццу. — А будет хого, — твёрдо сказал Се Лянь. — Пиццу ты вчера заказывал, сегодня будем есть нормальную еду. Мясо я нарежу сам, бульон сварю на курином бульоне. Ты принесёшь напитки. — Только если соусов будет много, — буркнул Цинсюань. — Я хочу острый, кунжутный и тот, с устричным соусом, который ты делаешь. — Будут тебе соусы. Приходи, не задерживайся. Се Лянь повесил трубку, посидел несколько секунд на кровати, глядя на свои ладони. Мелкие мозоли от постоянного мытья чашек и тарелок, шрам от ожога горячим молоком — его фирменный знак, если так можно назвать следы работы баристы. Он встал, накинул домашний халат, прошёл на кухню. Квартира была маленькой — две комнаты, кухня-ниша, совмещённый санузел. Но здесь пахло домом. Кофейными зёрнами, которые лежали в стеклянной банке на полке, сушёными травами — он любил добавлять их в чай, когда болело горло. Се Лянь ненавидел беспорядок, поэтому всё было расставлено по местам: ножи на магнитной ленте, специи в одинаковых баночках, холодильник вымыт до блеска вчера вечером. Он включил вытяжку, достал из холодильника овощи: пекинскую капусту, кинзу, зелёный лук, грибы шиитаке — не настоящие китайские, но в супермаркете рядом с домом продавали неплохую имитацию. Нашёл в морозилке куриный бульон — сам варил и замораживал порционно. Мясо — тонко нарезанную говядину и свинину, купленную утром на рынке, — он достал отдельно. Бульон поставил на плиту, добавил имбиря, чеснока, пару звёздочек бадьяна — так делал его дед, когда Се Лянь был маленьким и они жили в доме с палисадником. В зале на низком столике он расставил всё необходимое. Две чаши для хого — глиняные, с крышками, купленные на онлайн-распродаже китайской утвари. Тарелки для мяса и овощей, плошки для соусов, палочки — бамбуковые, новые, с иероглифами «удача» и «долголетие». Се Лянь всегда выбирал посуду с душой, даже если гость был только один — и этим гостем чаще всего оказывался Цинсюань. Перед тем как закинуть мясо и овощи в холодильник рядом с плитой, он подошёл к книжной полке. Там, между томиками классики и парой детективов, стоял его «архив» — три папки с конспектами по «Расцвету за нефритовой ширмой». Он вытащил самую толстую, раскрыл, пробежался глазами по записям. Разбор глав, заметки о персонажах, выписанные цитаты, схемы дворцовых интриг, которые он рисовал карандашом, пытаясь распутать клубок лжи и предательств. Хуа Чен был обведён красным, принц Сянлэ — синим. Их любовная линия, обозначенная стрелками и сердечками, в последних томах резко обрывалась, словно кто-то перечеркнул всё жирной чёрной чертой. Се Лянь перелистнул несколько страниц и вздохнул. Он поставил конспект на край стола, рядом с книгой — последним томом, который ещё пах свежей типографской краской. Через сорок минут в дверь позвонили. Три коротких звонка, потом ещё два — код Цинсюаня, означающий «открывай, руки заняты, не могу набрать нормально». Се Лянь открыл дверь. Цинсюань стоял на пороге, разгорячённый, с красными глазами и растрёпанными волосами. В одной руке он держал пакет с бутылками, в другой — маленький свёрток. — Вино, — объявил он, входя и даже не снимая обуви. Се Лянь вздохнул, но ничего не сказал — он знал, что Цинсюань всё равно разуется только после того, как поставит пакет на стол. — Рисовое, выдержанное. Я специально в магазине у бабушки Цзян взяла, она сама настаивает на травах. Ещё я купила апельсиновый сок и имбирный эль — для баланса. — Для баланса? — Се Лянь приподнял бровь. — Ну а вдруг вино слишком сладкое, тогда запьём элём, — Цинсюань наконец скинул кроссовки, швырнул их в угол, потом схватил Се Ляня за плечи и посмотрел прямо в глаза. — Лянь. У нас горе. А горе лучше всего переживать с хорошей выпивкой и ещё лучшей едой. Я вижу, ты нарезал мясо? Боже, какую свинину… это же вырезка? Ты с ума сошёл, на неё ползарплаты ушло? — Угощение, — коротко сказал Се Лянь, уклоняясь от объятий. — Давай, проходи, садись. Бульон уже кипит. В зале Цинсюань тут же принялся хозяйничать — расставил чаши для хого перед каждым, разлил в пиалы вино из первой принесённой бутылки. Стеклянная посуда, которую Се Лянь достал специально для этого вечера, мелодично звякнула, когда Цинсюань поднял свою пиалу. — За что пьём? — спросил он, подмигивая сквозь застывшие в уголках глаз слёзы. — За авторов, которые убили нашу душу? — За их здоровье, — спокойно ответил Се Лянь, поднимая свою пиалу. — Им теперь с этим жить. — Жестокая правда, — кивнул Цинсюань и одним глотком опрокинул вино в себя. — Ладно, давай есть. Се Лянь опустил в кипящий бульон первую партию мяса — тонкие, почти прозрачные ломтики свинины, которые на воздухе сразу начали закручиваться в плотные рулетики. Добавил грибы, кусочки тофу, зелёный лук. Запах поплыл по комнате — пряный, насыщенный, с нотками имбиря и бадьяна. Они ели молча первые несколько минут. Только стук палочек о керамику, плеск бульона, пар, поднимающийся к потолку. Цинсюань выловил из хого кусочек говядины, обмакнул в кунжутный соус и зажмурился от удовольствия. — Это хорошо, — сказал он с набитым ртом. — Это очень хорошо. Но всё равно больно, Лянь. — Я знаю, — тихо ответил Се Лянь, подцепив гриб. — Ты перечитывал последние главы? — Цинсюань положил палочки, вытер рот тыльной стороной ладони. Се Лянь поморщился, но промолчал — замечания о салфетках сейчас были бы лишними. — Я не могу. Просто не могу перечитать ту сцену, где Хуа Чен стоит на городской стене, а принц Сянлэ идёт во дворец, чтобы подписать отречение. Они расходятся в разные стороны, и автор пишет: «И ни один не оглянулся». Какая же это чушь! Они же любят друг друга! Почему никто не оглянулся? — Потому что авторы забыли, что у них была сцена на мосту в двенадцатой главе, — сухо сказал Се Лянь. — Они ввели нового персонажа — этого торговца шёлком, который, по идее, должен был дать ключевой квест, но потом бросили линию. А на форумах мы выяснили, что по ранним намёкам это должен был быть владелец увеселительного дома, а не торговец шёлком. — Точно! — Цинсюань даже подскочил на месте. — Я про это и говорю! Если бы герои пошли в весёлый квартал, они бы встретились совершенно по-другому. И Хуа Чен не умер бы на пустыре. Его бы спрятали, или… Там же были подземные ходы в старых картах города, которые авторы выложили в соцсетях! А потом просто забыли! Цинсюань схватил бутылку и снова разлил вино, но вместо того чтобы выпить, уставился в свою чашу и вдруг погрустнел — по-настоящему, так, что плечи опустились, а голос сел до шёпота. — А ещё Хэ Сюань, — тихо сказал он, теребя край рукава. — Ты помнишь Хэ Сюаня? — Телохранитель князя, — кивнул Се Лянь, осторожно вылавливая из хого кусочек тофу. — Верный страж. — Он был моим любимым, — признался Цинсюань, и в его голосе послышалась такая горечь, что Се Лянь отложил палочки и посмотрел на друга в упор. — Не Хуа Чен, не принц, не эти все великие мира сего. А он — молчаливый, угрюмый, с вечно нахмуренными бровями и мечом, который он никому не доверял. В первых томах он же был везде! Каждая вторая сцена во дворце — Хэ Сюань стоит за спиной князя, Хэ Сюань отражает удар, Хэ Сюань ведёт переговоры с наёмниками, Хэ Сюань вытаскивает князя из засады, теряя при этом свой любимый клинок. У него была своя тайна, своя предыстория, мы же с тобой строили теории, что он на самом деле шпион императора или потерянный наследник южных земель. Помнишь? Мы даже ролик снимали, где я играл Хэ Сюаня, а ты — его сюзерена, и у нас была сцена, где он раскрывает, что знал князя ещё ребёнком. Цинсюань махнул рукой, чуть не задев пиалу, и та покатилась по столу, расплескав вино. Се Лянь успел её перехватить, но друг даже не заметил. — А потом… ничего. Авторы просто забыли про него. То есть буквально — в последних двадцати главах он появляется три раза. ТРИ, Лянь! Я специально пересчитал. Первый раз — когда открывает дверь в сцене «Утро в особняке», и о нём написано: «Телохранитель вошёл следом, не сказав ни слова». Второй раз — в толпе на казни Хуа Чена, там просто мелькает «чей-то тёмный силуэт, похожий на Хэ Сюаня», даже не уверен, что это он. И третий — в эпилоге, когда перечисляют, кто выжил: «Из прежней свиты князя остался лишь один седой старик по имени…» и там в скобках написано «(предположительно Хэ Сюань)». Предположительно! Какая же это чушь! Цинсюань стукнул кулаком по столу, и чаши жалобно звякнули, а бульон в хого плеснулся через край. — Герой, который был важен, который спасал князя в первой дуге, который имел характер, мотивацию, свою отдельную сюжетную линию с потерянной памятью — его просто вычеркнули! Как будто его никогда и не существовало! А я… я же его так любил. Я даже заказал фигурку на заказ, помнишь? Ту, что с мечом и красной кисточкой. И что мне теперь с ней делать? Смотреть и вспоминать, как его слили? В глазах Цинсюаня блеснули слёзы — не те, которые он прятал, а настоящие, горькие. Он отвернулся, чтобы Се Лянь не видел, но плечи его дрожали. Се Лянь молча налил другу ещё вина, подвинул ближе тарелку с мясом. — Знаю, — тихо сказал он. — Я помню, как ты перечитывал главы с ним, как радовался каждому его появлению. И как потом ты целый вечер не разговаривал после той главы, где его не было. Просто сидел и листал. — Авторы предали нас всех, — глухо сказал Цинсюань, вытирая лицо рукавом — теперь уже не до салфеток. — И Хэ Сюаня, и Хуа Чена, и принца. Превратили их в тени самих себя. Се Лянь открыл конспект, нашёл нужную страницу. Там, в разделе «Второстепенные персонажи — линии развития», жирным подчёркнутое имя «Хэ Сюань» было перечёркнуто крест-накрест, и рядом карандашом был нарисован вопросительный знак. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — спросил Се Лянь, не поднимая глаз от бумаги. — Не смерть Хуа Чена. Я давно понял, что авторы могут убить любого, они жестокие люди. Меня бесит, как они сделали это. Медленно. Он не пал в бою, не был отравлен на пиру. Он просто… поломался. В последних десяти главах он почти не говорит, почти не двигается, словно его уже нет. А принц Сянлэ — я, то есть книжный Се Лянь — он просто смотрит и ничего не делает. Он провёл пальцем по строчкам конспекта, где были выписаны цитаты из последних глав. — Твой Хэ Сюань исчез, как будто его вырезали из текста ножницами. Мой Хуа Чен умер за кадром, даже не попрощавшись. А принц Сянлэ, чьё имя я носил все эти шесть лет в своём воображении, оказался слабаком, который не подал руки умирающему. — Потому что он был запуган, — сказал Цинсюань, размахивая палочками, и голос его окреп. — Цзунь У держал его за горло. Ты же помнишь ту главу, где принцу присылают отрезанный палец служанки? Угроза была реальной. — И что? — Се Лянь резко поднял голову, и в глазах его горел холодный огонь. — Я бы на его месте сделал всё, чтобы переломить ход событий. Даже если бы пришлось пожертвовать другими персонажами. Даже если бы мне самому пришлось умереть. Но сделать так, чтобы Хуа Чен выжил. И чтобы твой Хэ Сюань не исчез в безвестности. Они заслужили больше, чем три предложения в эпилоге. — Абсолютно, — кивнул Цинсюань, прижимая руку к груди. — Я бы тоже. Я бы отравил Цзунь У на его же собственной кухне, я бы поджёг дворец, я бы… в общем, что-нибудь бы придумал. А этих авторов, второго особенно, я бы заставил переписать всё заново. И вернуть Хэ Сюаня в сюжет! Полноценно вернуть, с его линией, с его диалогами, с его, чёрт возьми, клинком, который он потерял в той битве и который так никто и не нашёл. Се Лянь отпил вино, потом схватил пиалу и, не раздумывая, опрокинул в себя залпом. Горячее, чуть сладковатое рисовое вино обожгло горло, по телу разлилось приятное тепло. Он со стуком поставил пиалу на стол — так, что она чуть не треснула. — Будь я в романе, — сказал он, и голос его звучал твёрже обычного, почти зло, — будь я на месте принца Сянлэ, я бы не позволил им умереть. Ни Хуа Чену, ни Хэ Сюаню, ни себе. Я бы переписал судьбу. Даже если бы это значило бросить вызов всем — авторам, сюжету, самой книге. — И я бы с тобой, — горячо подхватил Цинсюань. — Мы бы вместе нашли Хэ Сюаня и не дали ему пропасть. И Хуа Чен бы выжил. И принц бы не гнил в тюрьме. Все были бы живы и счастливы, как в тех старых добрых главах, которые мы любили. Они посмотрели друг на друга. — За это, — Цинсюань торжественно поднял свою пиалу. — За то, чтобы у нас всех хватило смелости бороться за любовь. Книжную или настоящую — не важно. Они чокнулись. В этот момент часы, стоявшие на комоде, издали едва слышный щелчок. Се Лянь сначала не обратил внимания. Он всё ещё держал в руке пиалу, смотрел на остатки вина на дне и думал о том, как странно, что даже в такой момент он ощущает не только горечь, но и странную лёгкость. Словно что-то вот-вот изменится. Щёлкнули часы снова — уже громче. Цинсюань тоже это услышал. — Сдохли, что ли? — он повернул голову. — Они же новые были, я помню, ты прошлой зимой купил. — Батарейки, наверное, сели, — рассеянно ответил Се Лянь, но тут же замолчал. За окном стало тихо. Не просто тихо — неестественно, выморочно тихо. Пропали звуки машин с улицы, не стало слышно соседей сверху, которые всегда в это время смотрели телевизор. Даже холодильник, который вечно гудел на кухне, затих. Се Лянь поднял взгляд на окно. Занавески, лёгкие, почти прозрачные, колыхнулись, но в квартире не было сквозняка — все окна были закрыты. Холодный воздух пробежал по голым рукам, и Се Лянь поёжился. — Лянь… — голос Цинсюаня внезапно стал высоким, почти детским. — Лянь, страницы… смотри. Конспект с записями лежал на краю стола. Но не он привлёк внимание. Последний том «Расцвета за нефритовой ширмой» — тяжёлый, в твёрдом переплёте, с золотым тиснением на обложке — лежал закрытым. Но страницы внутри него начали перелистываться сами по себе. Медленно, словно невидимая рука перебирала уголки бумаги, останавливаясь на одних, пропуская другие. Шелест был сухим, тревожным. — Это не батарейки, — прошептал Се Лянь. Он хотел встать — и не смог. Ноги стали ватными, голова закружилась так резко, что перед глазами поплыли чёрные и золотые круги. Он услышал, как позади него Цинсюань вскрикнул и, кажется, уронил свою пиалу — та покатилась по полу, но звук был приглушённым, словно доносился из другой комнаты. Се Лянь упал на бок, ударился плечом о мягкий край дивана и провалился в темноту. Пустоту. А потом — свет. Он открыл глаза. Сначала он увидел небо. Не серое, с тучами, как над его городом, а невероятно чистое, бледно-голубое, словно лазурит, растёртый в пыль и растворённый в воде. По небу плыли редкие белые облака, похожие на шелковые платки. Потом он понял, что лежит на спине, и что спина его касается не мягкого дивана, а твёрдой, но приятно прохладной поверхности. Дерево. Полированное, тёмное, с лёгким запахом лака и сандала. Се Лянь медленно присел, опираясь на руки. Ткань под пальцами была гладкой и тяжёлой — не джинсы, не хлопок домашней футболки. Шёлк. Много шёлка. Он опустил взгляд и увидел, что на нём надеты многослойные одежды — ханьфу, настоящее, парадное. Верхний слой был цвета слоновой кости, с вышитой золотом каймой по вороту и рукавам, под ним — бирюзовый шёлковый халат, ещё глубже — белая нижняя рубаха с длинными рукавами, закрывающими пальцы. В левой руке он держал веер. Чёрный лакированный, с росписью — ветка цветущей сливы из серебряной краски, каждая тычинка проработана до мельчайших деталей. Се Лянь перевёл взгляд на свои волосы. Пряди, упавшие на плечи, были чёрными, гладкими и такими длинными, что кончики касались пола. Его собственные волосы были короче — он стригся два месяца назад. Но это были точно его волосы, его руки, его шрам на левом запястье — от ожога молоком, который он получил на работе. — Не может быть, — прошептал он. Голос звучал странно — бархатнее, что ли? Глубже. Он поднял голову и осмотрелся. Вокруг была вода. Он сидел в беседке, стоящей посреди большого пруда. Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной в тени, и усеяна цветущими лотосами — огромные розовые и белые бутоны возвышались на толстых стеблях, а листья, похожие на зелёные тарелки, покачивались на лёгкой ряби. Беседка была сделана из тёмного лакированного дерева, крыша её загибалась вверх, как крылья птицы, а по краям свисали бронзовые колокольчики, издававшие едва слышный звон при каждом дуновении ветра. Се Лянь медленно поднялся на ноги. Пол под ним не скрипнул — дерево было старым, но ухоженным, пропитанным маслом. Он сделал шаг к краю беседки, опёрся о резные перила и посмотрел в воду. Отражение смотрело на него. Длинные чёрные волосы, собранные в сложную причёску у затылка, заколотые шпильками с нефритовыми набалдашниками. Тонкое, почти аристократически бледное лицо, высокие скулы, глаза — его глаза, тёмно-карие, почти чёрные, но сейчас в них застыл испуг. На лбу — лёгкая диадема из золота и ляпис-лазури, которая тихо звякнула, когда он наклонил голову. На воротнике ханьфу — вышитый дракон с пятью когтями. Не императорский, но княжеский. Принц Сянлэ. Се Лянь медленно выдохнул. — Я попал в роман, — сказал он вслух. Голос дрогнул, но не от страха — от изумления. — Это роман. Это… это место из книги. Он не успел дальше анализировать. С берега, по извилистой дорожке, вымощенной белым камнем, к беседке бежала молодая девушка. Она была в простом, но добротном платье синего цвета, с двумя косами, заколотыми на затылке серебряными заколками. Лицо её было раскрасневшимся, словно она долго бежала, на щеке — заметное родимое пятно, похожее на кленовый лист. Добежав до входа в беседку, она упала на колени и поклонилась так низко, что лоб коснулся деревянного пола. — Господин, — выдохнула она, — господин принц! Вас обыскался уже весь двор! Госпожа Вэй обеспокоена, его высочество наследник гневается, а старый советник Линь уже отправил три послания с вопросом, где вы! Се Лянь смотрел на неё, и в голове у него щёлкали детали, как в том самодельном конспекте, который он вёл годами. Одежда — костюм служанки второго ранга, не главной прислуги, но и не чернорабочей. Родимое пятно — он помнил его по описанию. Девочка-рабыня, которую принц Сянлэ выкупил на рынке за три серебряных монеты. Её звали… звали… — Нингуан, — тихо сказал Се Лянь, и имя вырвалось само, словно его подсказало что-то внутри — может быть, память тела, в которое он попал. — Встань, не нужно так кланяться. Девушка подняла голову, в её глазах блеснули слёзы облегчения. — Господин, я искала вас повсюду. Сегодня важный день. Прибыл посол из восточных провинций, и отец ваш велел, чтобы вы были в тронном зале ровно в полдень. А уже скоро полдень! Се Лянь выпрямил спину. Он помнил эту главу — одну из самых ранних, седьмую или восьмую по счёту. Встреча с послом. Первое появление… — Я хотел немного побыть один, — сказал он, прикрываясь веером — жест, который принц Сянлэ делал всегда, когда чувствовал себя неловко. — Солнце было таким жарким сегодня, что меня разморило. Я присел здесь и незаметно задремал. Нингуан кивнула — разве можно было перечить господину? Она опустила голову, показывая, что готова следовать за ним. — Проводи меня, — сказал Се Лянь, убирая веер за пояс. — Я готов. Он вышел из беседки на каменную дорожку, чувствуя, как непривычно тяжелы длинные шёлковые одежды, как они шуршат при каждом шаге. Девушка шла позади, опустив лицо и сложив руки перед собой — знак почтения. Сад, в котором они оказались, был огромным. Се Лянь читал о нём сотни раз, но теперь, видя воочию, понял, насколько бледны любые описания. Бамбуковые рощи, переплетающиеся ветвями, создавали живые тоннели, через которые пробивался мягкий зелёный свет. Камни причудливой формы — выветренные, поросшие мхом — стояли посреди искусственных ручьёв, вода в которых журчала так нежно, что хотелось закрыть глаза и слушать вечность. Пагоды на холмах, мостики из корня вишни, беседки, скрытые цветущими кустами пионов. Воздух был влажным и пах лотосом, жасмином и влажной землёй. Се Лянь шёл медленно, стараясь запомнить каждую деталь. В книге этот сад описывали в нескольких абзацах — мол, «владения принца Сянлэ утопали в зелени и цветах». Но реальность была стократ богаче. Он заметил крошечную цикаду на бамбуковом листе, застывшую в предутренней молитве солнцу. Увидел золотого карпа, который выпрыгнул из воды и сверкнул в лучах, словно кусок расплавленного металла. Почувствовал запах свежего хлеба, доносившийся откуда-то издалека — наверное, с кухни. — Это прекраснее, чем я мог представить, — выдохнул он так тихо, что Нингуан не услышала. Дорожка вывела их из сада к резиденции. И Се Лянь замер. Перед ним возвышалось поместье. Оно было настолько большим, что не умещалось в поле зрения целиком. Многоярусные крыши с загнутыми краями, покрытые тёмно-синей черепицей, взлетали в небо, украшенные фигурками драконов и фениксов. Красные лакированные колонны, каждая в обхват трёх человек, поддерживали резные балконы, на которых виднелись изящные ширмы и подвесные фонарики. Вход украшали два каменных льва — не таких, как у императорского дворца, но величественных, с открытыми пастями и янтарными глазами. Слуги в тёмно-синих одеждах сновали туда-сюда, неся подносы, вазы, свитки. Слышались голоса, смех, лай собаки где-то вдалеке. Се Лянь сделал шаг, потом второй. Ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться, поднять подбородок и войти в тень первых ворот как настоящий принц. Внутри его ждала новая жизнь. И, возможно, шанс переписать судьбу, которую он так ненавидел.