Переписать финал

Утро началось с неприятного сюрприза. Се Лянь только успел натянуть утреннее ханьфу и выпить чашку жасминового чая, как в дверь постучали — настойчиво, три коротких удара, повелительно. — Ваше высочество, — голос Нингуан звучал встревоженно, — князь-отец велел вам немедленно прибыть в его кабинет. Он сказал… что дело не терпит отлагательств. В кабинет. Не в главный зал, не в тронную залу, а именно в личный кабинет отца — место, куда принца допускали редко и только по особо важным или неприятным поводам. Се Лянь почувствовал, как внутри зашевелился холодный ком тревоги. Кабинет князя Сяна находился в северном крыле поместья, за двумя тяжёлыми дверьми из чёрного дерева. Внутри пахло старыми свитками, тушью и сухими травами — средствами от головной боли, которые отец жевал, когда уставал. Стены были завешаны картами провинций и портретами предков. У окна стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами. Князь Сян сидел на низкой скамье, поджав ноги, и растирал в пальцах какую-то таблетку. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени. — Закрой дверь, — приказал он, даже не взглянув на сына. — И сядь. Се Лянь повиновался. Он сел напротив отца, стараясь держать спину прямой, а лицо — спокойным. — Сегодня ночью, — начал князь Сян, — я получил весточку от своего человека в столице. Советник Цзунь У едет в наши края. Он будет здесь через три дня. У Се Ляня перехватило дыхание. Цзунь У. То самое имя, которое он вчера пытался вспомнить, но не смог. Сердце застучало где-то в горле. — Советник требует, — продолжал отец, и его голос дрогнул — впервые за всё время пребывания Се Ляня в этом мире, — чтобы мы оказали ему высшие почести. Он приказал выделить ему лучшие покои в поместье. Те, которые мы приготовили для князя Хуа Чена. — Но это невозможно, — вырвалось у Се Ляня. — У нас есть императорский указ! Князь Хуа Чен должен прибыть послезавтра, и по велению самого государя мы обязаны принять его с почтением. Если мы отдадим его покои советнику… — Я знаю, — резко перебил князь Сян. В его глазах мелькнула такая тоска и бессилие, что Се Лянь на мгновение забыл, что перед ним не настоящий отец, а книжный персонаж. — Но ты не понимаешь, сын. Цзунь У — советник императора. Его должность выше моей, выше твоей. Если он пожалуется государю, если он разгневается… Он может уничтожить наш дом одним словом. Се Лянь замолчал. В голове лихорадочно прокручивались страницы конспектов. В романе был похожий эпизод — отец требовал отдать покои Хуа Чена советнику, и книжный принц Сянлэ подчинился. Он тогда долго извинялся перед князем, чувствуя себя униженным, хотя тот всё понимал и не держал зла. Приём тогда прошёл хорошо — столы ломились от яств, вино лилось рекой. Но Цзунь У своим присутствием испортил каждый миг. Он смотрел на принца так, будто оценивал кусок мяса на рынке, а на Хуа Чена — как на опасного зверя, которого надо забить. Итогом стала прибавка к жалованию князя Сяна — подачка, чтобы тот держал язык за зубами — и поломанная любовная линия, которая так и не восстановилась. Но сейчас Се Лянь был не книжным принцем. Он глубоко вздохнул, встал на колени и низко поклонился отцу, коснувшись лбом сложенных ладоней. — Простите меня, отец, — сказал он, и голос его звучал твёрже, чем он сам ожидал. — Но я не могу выполнить вашу просьбу. Императорский указ для меня важнее, чем выслужиться перед советником, каким бы влиятельным он ни был. Князь Сян побледнел настолько, что его лицо сравнялось цветом с сединой в волосах. Он резко обернулся к двери, проверяя, не подслушивает ли кто, потом зашептал — горячо, испуганно, с нотками отчаяния: — Ты с ума сошёл, мальчик? С Цзунь У нельзя играть! Если что-то пойдёт не по его намерению, он сожжёт наше поместье дотла! С тобой, со мной, со слугами, с невинными людьми! Он же не человек — он зверь в человечьем обличье! Се Лянь выпрямился, посмотрел отцу прямо в глаза. — Я понимаю ваши страхи, отец. И уважаю их. Но император сейчас — не советник Цзунь У. Государь издал указ, и я обязан ему подчиняться. Я приму князя Хуа Чена в тех покоях, которые ему предназначены. Для советника мы подготовим другие — не хуже, но и не те, что велено отдать князю. Если Цзунь У рассердится, я сам приму его гнев на себя. Но волю императора я исполню. Он снова поклонился — коротко, решительно — и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. В спину ему летел тяжёлый, испуганный взгляд отца. Но он не обернулся. На душе было муторно. Се Лянь побрёл по галереям, сам не зная куда, пока запах имбиря и жареного мяса не привёл его к кухне. Огромное помещение гудело, как улей. Повара в белых фартуках сновали между печами, котлами и разделочными столами. Кто-то рубил овощи, кто-то замешивал тесто, кто-то выливал кипящий бульон в глиняные чаши. — Ваше высочество! — главный повар — низенький толстяк с красным от жара лицом — бросился к нему с поклоном. — Вы к нам? У нас всё по плану, к приёму готовимся… — Я просто посмотрю, — сказал Се Лянь, проходя вдоль столов. Он зачерпнул ложкой из одного котла — утиный бульон с лотосом, наваристый, пряный. Попробовал. Отлично. Из другого — креветки в кисло-сладком соусе. Пальчики оближешь. — А это что? — он указал на блюдо, накрытое крышкой. — Паровая рыба с имбирём, ваше высочество. Господин Чжан заказал для советников, если те прибудут. — Хорошо, — кивнул Се Лянь. — И вечером, пожалуйста, приготовьте хого. Бульон куриный, мясо — говядина и свинина, овощи свежие, грибы. В мои покои. Повара переглянулись, но спорить не стали — принц сказал, значит, так и будет. Се Лянь вернулся в свои покои уже к закату. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, но он не ложился — ждал. И дождался. Цинсюань ворвался без стука, раскинув руки. — Лянь, это ужас! — его ханьфу было перепачкано чем-то красным — то ли вином, то ли соусом. — Ты не представляешь, что сегодня было! С утра госпожа Вэй решила, что слуги должны перестирать все шторы в западном крыле. Но шторы там висели новые! Я попытался объяснить, но она так посмотрела… В общем, я сказал, что подожду указания принца. И она обиделась! Понимаешь, обиделась, как будто я её лично оскорбил! Он рухнул на кровать и уставился в потолок, размазывая пятна по парчовому покрывалу. — Потом пришёл какой-то торговец с жалобой, что слуги купили бракованный шёлк. Я разбирался час. Оказалось, что сам торговец и подсунул брак, а слуги не заметили. Я его выставил, сказал, что если ещё раз появится, то я отправлю жалобу самому императору. Он испугался и сбежал. Но потом пришла госпожа Вэй с тремя другими женщинами и устроила скандал — кто имеет право распоряжаться припасами. Я чуть не поссорился с ними со всеми. Се Лянь слушал и едва заметно улыбался. — Но знаешь, — Цинсюань сел, в его глазах мелькнуло удивление, — разобраться с обязанностями слуг оказалось легче, чем сдать экзамен у вредного препода. Помнишь, того, который вечно требовал выучить наизусть китайские двустишия? — Помню, — кивнул Се Лянь. — Ты тогда плакал от бессилия. — Да. А сейчас я умудрился за один день решить кучу проблем, которые накапливались неделями. Может, это у меня талант? — Может быть, — Се Лянь посерьёзнел. — Только не забывай, Цинсюань, что ты ещё и мой личный слуга. На приёме ты будешь рядом со мной. Встречать гостей, показывать покои и дворец, если потребуется — сопровождать. Так что будь готов. Цинсюань замер, переваривая информацию. — То есть, я буду стоять рядом с тобой и смотреть на всех этих князей и советников? — И не смотреть, а прислуживать. Но да, будешь рядом. В дверь постучали. Две служанки внесли большой глиняный горшок — хого, уже кипящий, с куриным бульоном, в котором плавали ломтики имбиря, чеснока и бадьян. За ними несли подносы с мясом: тонко нарезанная говядина, нежная свинина, кусочки курицы. Овощи: пекинская капуста, шпинат, зелёный лук, грибы шиитаке. Соусы в маленьких плошках — кунжутный, острый с устричным, соевый с чесноком. — Выпивку, — Цинсюань щёлкнул пальцами. — Самую лучшую. Се Лянь едва заметно кивнул служанке. Та недоумённо переглянулась с подругой — принц никогда не пил много, но приказ есть приказ. Через минуту на столе появились две пиалы и кувшин с рисовым вином — выдержанным, ароматным, стоимостью, наверное, в месячное жалование обычного чиновника. — За что пьём сегодня? — спросил Цинсюань, разливая. — За то, чтобы у нас всё получилось, — ответил Се Лянь. Они чокнулись. Вино обожгло горло, по телу разлилось тепло. Пар от хого щекотал ноздри, мясо шипело в бульоне, и Се Лянь вдруг ощутил — почти физически — что этот ужин, этот момент, эта странная, вырванная из книжной реальности сцена, возможно, останется с ним навсегда. — Завтра прибудет Хуа Чен, — сказал Цинсюань, обмакивая кусочек говядины в кунжутный соус. — Ты готов? — Готов, — ответил Се Лянь. И сам не поверил своим словам. --- На следующий день солнце стояло в зените, когда у главных ворот поместья остановилась дорогая повозка — чёрная, лакированная, украшенная серебряной инкрустацией, запряжённая четвёркой вороных коней в сбруе с медными бляхами. Стражники вытянулись, слуги замерли с подносами в руках. Се Лянь стоял на крыльце, одетый в парадное ханьфу цвета бирюзы, с нефритовой подвеской на поясе и золотой диадемой в волосах. Рядом, чуть позади, замер Ши Цинсюань — в зелёных одеждах, с серьёзным лицом и побелевшими пальцами, сжимающими поднос с приветственными дарами. Дверца кареты открылась. Из неё вышел высокий мужчина в тёмно-синих доспехах, с мечом на поясе и холодным, отстранённым взглядом. Его коротко стриженные волосы и шрам на левой щеке делали его похожим на наёмника, а не на слугу. Хэ Сюань. Цинсюань дёрнул Се Ляня за рукав — резко, с такой силой, что чуть не порвал шёлк. — Это… это же… — прошептал он, и в шёпоте его звучал неподдельный, детский восторг. — Это Хэ Сюань! Лянь, смотри, он живой! Се Лянь легонько коснулся его руки — успокаивающе. — Тише. Ещё не время. А потом из кареты вышел он. Хуа Чен. Он был в алых одеждах — не ярко-красных, а глубокого, тёмного оттенка, напоминающего запёкшуюся кровь. Длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, перехвачены серебряной заколкой в виде дракона. Лицо — бледное, аристократическое, с точеными скулами и глазами, в которых, казалось, застыли звёзды. На поясе — старый меч в простых ножнах и нефритовая подвеска в виде лисы, потускневшая от времени. Он поднял голову и посмотрел на крыльцо — прямо на Се Ляня. Их взгляды встретились. И сердце Се Ляня остановилось. В реальности. Не в переносном смысле — оно просто перестало биться на один долгий, бесконечный удар. А потом забилось снова, часто, сбивчиво, как птица в клетке. Перед ним стоял тот, кого он любил как персонажа шесть лет, ради кого конспектировал каждую главу, чьи фигурки собирал с такой тщательностью. И он был живым. Настоящим. Из плоти и крови. «Это реальность, — подумал Се Лянь. — Это на самом деле происходит». А Хуа Чен смотрел на него в упор и — показалось или нет? — в уголке его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.