Переписать финал

Сад встретил их утренней прохладой — той особенной, какая бывает только перед самым восходом, когда воздух ещё не прогрелся, но уже потерял ночную сырость. Трава под ногами была влажной, и подошвы шёлковых туфель оставляли на ней тёмные следы. Где-то в ветвях старых кипарисов перекликались птицы — тонко, пронзительно, словно обсуждали появление незваных гостей. Се Лянь шёл чуть впереди, указывая дорогу, но то и дело оборачивался — проверить, не отстал ли гость. Каждый раз Хуа Чен оказывался в трёх шагах позади. Не ближе, не дальше. Точно выверенное расстояние, за которым чувствовалась либо привычка телохранителя, либо намеренная сдержанность. Князь смотрел по сторонам. Не так, как смотрят гости, вежливо скользя взглядом по предложенным красотам. Он разглядывал. Останавливался взглядом на каждом цветке, на каждом изгибе ветви, на каждой трещине в старой коре баньяна. Его пальцы — длинные, бледные, с идеально ухоженными ногтями — иногда чуть приподнимались, словно хотели коснуться, но в последний момент опускались. Се Лянь решил начать разговор. — Этот сад заложил мой дед, — сказал он, придерживая ветку, чтобы она не хлестнула князя по лицу. — Говорят, он сам выбирал каждое растение, каждую тропинку. Некоторые деревья помнят его прикосновения. — Красиво, — ответил Хуа Чен. Се Лянь ждал продолжения. Его не последовало. Они прошли мимо беседки из дикого камня, увитой плетистыми розами. Се Лянь вспомнил, что в книге именно здесь принц Сянлэ читал свои стихи вслух, когда думал, что никого нет рядом. И именно здесь Хуа Чен подслушал его впервые. — Знаете, — сказал Се Лянь, останавливаясь у розового куста, — я в детстве часто прятался в этой беседке. Садовники говорили, что там водятся духи, но я их не боялся. Мне казалось, они понимают меня лучше, чем люди. Он почти процитировал книгу. В романе эти слова звучали чуть иначе — длиннее, с намёком на одиночество принца, которое тот прятал за бравадой. Но Се Лянь сократил, боясь переиграть. Хуа Чен посмотрел на беседку, потом на Се Ляня. — Духи? — переспросил он. — И что, они действительно здесь были? — Не знаю, — признался Се Лянь. — Я их не видел. Но очень хотел верить. Князь кивнул и пошёл дальше. Се Лянь вздохнул. Он чувствовал себя актёром, который помнит текст, но забыл все мизансцены. Каждая его фраза повисала в воздухе, не находя отклика. Хуа Чен отвечал — да, он был вежлив, он не молчал демонстративно, — но его ответы были похожи на камешки, брошенные в глубокий колодец. Звук есть, а толку нет. Они вышли к пруду с золотыми карпами. Се Лянь остановился у перил, достал веер — чёрный лакированный, с росписью — и раскрыл его, прикрываясь от солнца, которое наконец показалось из-за крыш. — Знаете, князь, — сказал он, глядя на воду, — я сочинил стихотворение прошлой весной. Когда абрикосы только начали цвести. Не знаю, насколько оно хорошо, но... И он прочитал. Те самые строки, которые в книге принц Сянлэ писал, глядя на закат, и которые потом Хуа Чен переписал в свой блокнот, когда их отношения только начинались. Стихи были недлинными — о том, как цветы падают на воду, и вода уносит их, не спрашивая позволения. О том, что красота не вечна, но память о ней остаётся. Се Лянь закончил и обернулся. Хуа Чен стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни восхищения, ни насмешки. Только спокойное, внимательное созерцание. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо? — переспросил Се Лянь, и в его голосе невольно проскользнула горечь. — Только хорошо? Он тут же прикусил язык. Книжный принц не стал бы показывать разочарование. Книжный принц принял бы похвалу с достоинством, а обид спрятал глубоко внутри. Но он не был книжным принцем. Он был баристой, который шесть лет ждал этого момента, представлял, как Хуа Чен будет слушать его стихи, и вот — услышал. Хуа Чен ничего не ответил. Только чуть склонил голову набок, как делают кошки, когда смотрят на что-то незнакомое и потому особенно интересное. Се Лянь прикрыл лицо веером — жест, который в этом мире означал смущение или желание скрыть мысли. Внутри него боролись два чувства: глупость, потому что он пытается играть роль, которую никто не оценивает, и злость на самого себя за то, что вообще ввязался в эту игру. «Зачем я это делаю? — думал он, глядя на узоры на веере. — Он не книжный. Он живой человек, у которого свои мысли, свои чувства, своё настроение. И ему, может быть, просто не хочется разговаривать. Не хочется слушать стихи. Не хочется... меня». Он почти сдался. Почти закрыл веер, развернулся и предложил вернуться в поместье, под предлогом утренних дел. Но Хуа Чен заговорил первым. — Это дерево, — сказал он, указывая на старый клён у края пруда, — посажено не с остальными. Оно стоит отдельно. Почему? Се Лянь опустил веер. — Потому что дед хотел, чтобы у каждого дерева было своё пространство. Он говорил, что корни не должны сплетаться. Иначе они душат друг друга. — Мудро, — заметил Хуа Чен. — Но одиноко. Он посмотрел на клён, потом на Се Ляня. — Вы часто бываете в этом саду одни? — Часто, — ответил Се Лянь, не понимая, куда клонит князь. — И вам не скучно? — Скучно? — Се Лянь удивился. — Нет. Когда я один, я могу думать. Никто не мешает. — О чём же вы думаете? Се Лянь хотел сказать «о книге», но вовремя остановился. — О разном, — уклончиво ответил он. — О том, что было. О том, что могло бы быть. Хуа Чен кивнул, и впервые за всё утро его губы чуть дрогнули — не улыбка, но и не гримаса. Что-то промежуточное, неуловимое, отчего сердце Се Ляня пропустило удар. — Вы не такой, каким я вас представлял, — сказал князь, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Я думал, третий принц будет надменнее. Или громче. А вы... тихий. — Тихий — это плохо? — Нет, — Хуа Чен сделал шаг вперёд. — Это... неожиданно. Они пошли дальше — теперь рядом, почти плечом к плечу. Хуа Чен больше не держал дистанцию. Он шёл вровень и иногда, когда тропинка сужалась, касался плечом плеча Се Ляня. Легко. Случайно. Или нет. Дорожка вывела их к фонтану — старому, каменному, из которого била тонкая струя воды, падая в чашу из тёмного мрамора. Вокруг фонтана росли цветы, которых Се Лянь раньше не замечал. Белоснежные, с розовой сердцевиной, а на кончиках лепестков — золотистая кайма. И лепестки были не гладкими, как у обычных цветов, а пушистыми, бархатистыми на вид. Они покачивались на тонких стеблях, словно маленькие светильники, и пахли сладко, с ноткой горьковатого миндаля. — Что это за цветы? — спросил Хуа Чен, останавливаясь. — Не знаю, — честно ответил Се Лянь. — Я никогда их раньше здесь не видел. Может, только распустились. Князь наклонился, сорвал один цветок — аккуратно, у самого основания, чтобы не повредить лепестки, — и выпрямился. В его пальцах цветок казался ещё более нежным и хрупким. Белый с розовым и золотом на фоне бледной кожи. Се Лянь смотрел, не понимая. А Хуа Чен шагнул к нему. Близко — так близко, что Се Лянь почувствовал запах сандала и чего-то ещё, неуловимого, похожего на дым утреннего костра. Князь поднял руку и осторожно, словно прикасаясь к святыне, вставил цветок за ухо Се Ляню. Лепестки коснулись виска — прохладные, мягкие, чуть влажные от росы. Се Лянь замер. Сердце его колотилось где-то в горле, и он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. А потом Хуа Чен произнёс стихи. Не те, что читал Се Лянь. Другие. Голос его был тихим, почти шёпотом, и ветер уносил слова, не давая им раствориться в утренней прохладе. — Белый лотос в утреннем тумане, Розовая тайна в глубине. Золотые искры на изломе — Красота, что снится только мне. Я искал её среди пионов, Между хризантем и алых роз. Но нашёл там, где за домом клёны Шепчутся о том, кто не дорос. Доросли ли вы до этого цветка? Или он дорос до ваших щёк? Тишина. Ни слова. Только взгляд. Только этот белый лепесток. Он замолчал. Се Лянь стоял не дыша. Он узнал стихи — они были из романа, из той самой главы, которую он перечитывал десятки раз. Но в романе их читал принц Сянлэ, глядя на Хуа Чена. А здесь — наоборот. Князь читал их ему. И вкладывал в строки что-то своё, личное, что не было написано на бумаге. — Вы... — начал Се Лянь, но не закончил. Потому что Хуа Чен поднял руку. Его пальцы — кончики пальцев, самые нежные, где кожа тоньше всего — коснулись скулы Се Ляня. Провели медленно, от виска к подбородку, едва ощутимо, как дуновение ветра. Кожа под этими пальцами горела, хотя прикосновение было холодным. Се Лянь забыл, как дышать. Хуа Чен чуть приподнял его подбородок — двумя пальцами, большим и указательным, — и посмотрел на его губы. Не на глаза — на губы. Долго, внимательно, как рассматривают драгоценность, которую боятся уронить. Солнце поднялось выше, и его лучи упали на лицо Хуа Чена. Се Лянь видел каждую ресницу, каждую морщинку в уголке глаз, каждый блик на влажных губах князя. Он видел, как расширились зрачки, как чуть приоткрылся рот — и как замерло всё вокруг: птицы, ветер, сама жизнь. Они стояли друг напротив друга — принц с цветком за ухом и князь, чьи пальцы всё ещё касались его подбородка. И между ними было что-то, чему нет названия в книге. Что-то, что авторы не описывали, потому что не умели. Или не хотели. Се Лянь не знал, сколько прошло времени — секунд или часов. Он знал только, что боится пошевелиться, боится разрушить это. Хуа Чен не отводил взгляда. Он смотрел на губы Се Ляня так, будто хотел запомнить их навсегда. Или будто ждал, когда они раскроются, чтобы сказать что-то важное. Но ничего не говорил. Только молчал. И смотрел. И держал. Тишина между ними стала другой. Не той, что была раньше — настороженной, полной вопросов. Новая тишина была тягучей, как мёд на холоде, и тёплой, как ладонь, прижатая к щеке. Хуа Чен прикрыл глаза. Его ресницы — длинные, чёрные, с лёгким изломом — опустились на бледную кожу, и лицо его стало почти беззащитным. Не князь, не верный слуга престола, не загадка, которую Се Лянь пытался разгадать всю ночь. Просто человек. Мужчина, стоящий слишком близко и наклоняющийся ещё ближе. Се Лянь почувствовал его дыхание — тёплое, с лёгкой горчинкой утреннего чая, которым они запивали завтрак. Оно коснулось его губ, его щёк, его прикрытых век. Он тоже закрыл глаза. И сам не заметил, как чуть подался вперёд. Всего на волосок. На ту малость, которая отделяет ожидание от свершения. В голове не было мыслей — только ощущения: запах сандала, тепло чужого тела, шорох шёлка, когда одежды соприкоснулись, и сладкий, чуть горьковатый аромат цветка, зажатого за ухом. А потом крик разорвал утро. — Князь! — голос Хэ Сюаня был низким, но пробивал насквозь — так кричат в поле, когда нужно перекрыть шум ветра. — Князь! Се Лянь дёрнулся, как от удара. Глаза распахнулись, сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле — испуганно, виновато, бешено. Хуа Чен замер, не успев отстраниться, и его лицо оказалось так близко, что можно было разглядеть каждую пору на бледной коже. — Князь! — голос приближался. Се Лянь оттолкнул Хуа Чена. Не сильно — скорее испуганно, чем грубо. Ладони упёрлись в твёрдую грудь, прошитую шёлком и, кажется, мышцами, и оттолкнули. Князь сделал шаг назад, потом другой — сохраняя равновесие, но теряя ту неуловимую близость, которая только что была между ними. Се Лянь взмахнул веером. Резко, почти панически, закрывая лицо — не от солнца, от стыда. От того, что кто-то увидел. От того, что он сам позволил себе. От того, что могло случиться. Щёки горели. Шея горела. Даже кончики ушей, скрытые под волосами, казалось, пламенели. Из-за поворота тропинки вышел Хэ Сюань. Он не спешил — шагал размеренно, как ходят люди, уверенные, что их ждут. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни интереса, ни даже намёка на то, что он только что прервал. Он посмотрел на Хуа Чена, потом скользнул взглядом по Се Ляню — и тут же отвернулся, будто принц был частью пейзажа. — Князь, — сказал он ровно. — Пришло письмо. Дело не терпит отлагательств. Хуа Чен не обернулся на голос. Он смотрел на Се Ляня — поверх веера, поверх смущения, поверх всего. В его взгляде не было обиды или укора. Только спокойная, холодная внимательность, которая, казалось, видела насквозь. — Князь, — повторил Хэ Сюань. Терпеливо, как будто привык ждать. Хуа Чен наконец развернулся. Кивнул — коротко, едва заметно. И пошёл следом за телохранителем. Не попрощался. Не обернулся. Просто ушёл — быстрым, упругим шагом, алые одежды полоскались на ветру, как боевое знамя, покидающее поле боя. Хэ Сюань, поравнявшись с князем, что-то тихо сказал — Хуа Чен кивнул, не замедляясь, и через мгновение они оба скрылись за бамбуковой рощей. Се Лянь остался стоять у фонтана. Веер дрожал в его руке. Он опустил его — медленно, словно боясь увидеть собственное лицо. Вода в чаше фонтана успокоилась, и отражение смотрело на него: растерянный принц с цветком за ухом, с пылающими щеками и губами, которые всё ещё помнили чужое дыхание. Он поднял руку, коснулся цветка. Белоснежные лепестки, розовая сердцевина, золотистая кайма — и бархатистая, пушистая поверхность, которая щекотала пальцы, как крыло бабочки. — Что это было? — прошептал он. Никто не ответил. Только вода журчала, только птицы в кипарисах перекликались, только ветер колыхал ветви старого клёна — того самого, который, по словам деда, должен был расти в одиночестве, чтобы корни не сплетались с другими. Но корни уже сплелись. И Се Лянь не знал, что с этим делать. Через мгновение — раз, другой, третий — из-за тех же бамбуков, что скрыли Хуа Чена с Хэ Сюанем, выскочил Цинсюань. Он был красен, как пион в полном цвету. Волосы, ещё утром уложенные в сложную причёску с нефритовыми шпильками, растрепались и торчали в разные стороны. Ханьфу сидело криво — ворот съехал набок, пояс сполз почти на бёдра, рукава были закатаны выше локтей, словно он только что месил тесто или тушил пожар. Он бежал, спотыкаясь о собственную одежду, и тяжело дышал — так, что слова застревали в горле, не в силах пробиться наружу. Се Лянь, всё ещё стоявший у фонтана с цветком за ухом, смотрел на друга и не мог выдавить из себя ни звука. Только что здесь было — дыхание, близость, чужой взгляд на губах, — а теперь этот взъерошенный, запыхавшийся Цинсюань, который хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Лянь... — выдохнул Цинсюань, протягивая дрожащую руку. Се Лянь, не раздумывая, сунул ему в ладонь свой веер — чёрный лакированный, с росписью. Цинсюань схватил его, раскрыл и принялся обмахиваться с такой силой, что веер засвистел в воздухе, как крылья испуганной птицы. — Я... тя... — он захлёбывался словами. — Там... отец... они... — Успокойся, — Се Лянь положил руку ему на плечо, чувствуя, как под пальцами дрожит натянутая, как струна, плоть. — Сядь. Сделай вдох. Медленно. Цинсюань помотал головой — нет, некогда, — но всё же опустился на край фонтана, уронив веер на колени. Закрыл глаза, вдохнул раз, второй, третий. Дыхание выравнивалось медленно, с хрипом, как старый механизм, который давно не смазывали. — Теперь говори, — мягко сказал Се Лянь, присаживаясь рядом. — Что случилось? — Я подслушал, — выпалил Цинсюань, и глаза его округлились — то ли от страха, то ли от гордости за собственную смелость. — Твоего отца. И какого-то мужчину. В кабинете. Я шёл мимо и услышал имя. Он понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было — только птицы, вода и ветер. — Цзунь У. Се Лянь напрягся. Внутри что-то ёкнуло — холодное, колючее. Цзунь У. Тот, кто в книге плел интриги, кто держал принца за горло, кто в итоге привёл всех к гибели. Тот, о ком он вчера пытался вспомнить, но не смог. — Что именно ты слышал? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не всё понял, — признался Цинсюань, сжимая веер так, что треснула лакированная рама. — Я прижался к двери, но они говорили тихо. Я услышал только, что он уже здесь. В наших краях. Остановился на каком-то постоялом дворе на окраине. И сегодня вечером ждёт встречи с твоим отцом. — Где? — Се Лянь подался вперёд. — В каком месте? Он сказал? Цинсюань поморщился, напрягая память. — Что-то с рыбой. И с играми. Я не запомнил точно, Лянь, прости. Они говорили шёпотом, и я боялся, что заметят. Сердце колотилось так, что я сам себя не слышал. Какая-то рыба... или рыбное место... и игры. Азартные, наверное. Я плохо разобрал. Се Лянь замолчал. В голове зашевелились карты — те самые, которые он рисовал в конспектах годами. Окрестности дворца Сянлэ. Город, деревни, торговые пути, постоялые дворы, харчевни, чайные дома. Сколько мест с рыбными названиями? Он начал перебирать в уме. «Карповая заводь» — там разводили рыбу для императорского стола. Не подходит — слишком официально, слишком на виду. «Серебряная щука» — трактир на большой дороге, любят купцы. Но при чём тут игры? «Утиный хвост» — нет, это птица, не рыба. «Золотой сазан» — постоялый двор при банях. Там играли в кости, но место шумное, многолюдное. Не для тайных встреч. «Рыбацкая пристань» — но это вообще не заведение, а просто доки. — Два места связаны и с рыбами, и с играми, — пробормотал Се Лянь, потирая переносицу. — «Карповый дом» — там и карпов разводят в прудах, и в домино режутся по вечерам. Но это место знатное, туда чиновники захаживают. Цзунь У, если он хочет тайной встречи, вряд ли выберет такое. — А второе? — нетерпеливо спросил Цинсюань. — Второе, — Се Лянь закрыл глаза, вспоминая свои записи, — «Рыбья чешуя». Так называется харчевня на окраине. Невзрачная, грязная, полная пьяниц и... — он запнулся, подбирая слово, — и женщин лёгкого поведения. Там же и играют в кости, и в карты, и в какие-то местные забавы. Самое неприметное место для встречи. Никто не обратит внимания на двух мужчин, которые зашли выпить и сыграть партию. Он открыл глаза, повернулся к Цинсюаню. — Это оно. Точно. — Откуда ты знаешь? — спросил тот, и в его голосе прозвучало недоверие. — Потому что я выписал все места, все названия, все особенности. Шесть лет, Цинсюань. Я знаю эту карту лучше, чем свою квартиру. «Рыбья чешуя» упоминалась в книге один раз — мельком, как место, где собираются отбросы общества. Это идеальная точка для встречи, которую хотят скрыть. Цинсюань кивнул — медленно, обдумывая. — И что мы делаем? Се Лянь выпрямился. В глазах его зажёгся холодный, решительный огонь — не тот, что от книжных страниц, а тот, что рождается, когда человек понимает, что пора действовать. Не читать. Не конспектировать. А действовать. — Мы отправляемся туда. Сегодня вечером. Вдвоём. — Вдвоём? — Цинсюань округлил глаза. — Лянь, это опасно. Если нас узнают... — Нас не узнают, — твёрдо сказал Се Лянь. — Мы переоденемся. Возьмём простую одежду, спрячем лица. Будем как два случайных посетителя. Мы не вмешаемся — только посмотрим, послушаем. Узнаем, зачем Цзунь У приехал и что он задумал. Он поднялся, подал руку Цинсюаню, помогая встать. — Это наш шанс, — сказал он, глядя другу в глаза. — В книге мы были читателями. А здесь — игроками. Если мы хотим переписать финал, мы должны знать, что происходит за нашей спиной. Даже если это страшно. Цинсюань сжал его ладонь. Веер с треснувшей рамой упал на землю, и никто не нагнулся его поднять. — Хорошо, — сказал Цинсюань. — Сегодня вечером. В «Рыбью чешую». Вдвоём. Они постояли так — у старого фонтана, среди ещё не проснувшего до конца сада, — и ветер трепал их волосы, донося запах сандала и сладких цветов с золотистой каймой. Белый цветок, забытый за ухом Се Ляня, потерял один лепесток — тот упал на каменную дорожку и замер, как маленький вестник чего-то, что вот-вот начнётся. Переоделись быстро. Се Лянь выбрал самую простую одежду, какую смог найти в своих покоях — тёмно-синий халат из грубой ткани, без вышивки, без драгоценных застёжек. Волосы стянул в низкий хвост простой кожаной тесёмкой, спрятав нефритовые шпильки и золотую диадему в шкатулку. Ни колец, ни подвесок. Даже веер оставил — тот самый, чёрный лакированный, слишком приметный для простого путника. Цинсюань возился дольше. Он с сожалением снял зелёное шёлковое ханьфу, натянул серое, немного мешковатое, подпоясался верёвкой вместо пояса с нефритом. Волосы, впрочем, убрал аккуратно — видимо, не смог заставить себя запустить их в полный беспорядок. — На кого похож? — спросил он, крутясь перед тусклым бронзовым зеркалом. — На студента, которого ограбили по дороге, — усмехнулся Се Лянь. — Сойдёт. Они вышли через боковую калитку — ту, что выводила в небольшую рощу за конюшнями. Се Лянь знал эту дорогу по описаниям в книге: обходной путь к городу, которым пользовались слуги, когда не хотели привлекать внимание. Никто не задал им вопросов. Никто не окликнул. Город, раскинувшийся внизу, за стенами поместья, оказался больше, чем Се Лянь представлял. Улица, на которую они вышли, была широкой, вымощенной неровным булыжником. По обеим сторонам тянулись добротные дома с резными воротами и черепичными крышами. Тут и там виднелись вывески: «Лучшие травы от всех хворей», «Чайный дом „Утренняя свежесть“», «Шёлк и парча из столицы». Прохожие были одеты богато — шёлк, вышивка, нефритовые заколки в причёсках. Даже дети, бегавшие по мостовой с бумажными змеями, носили ладно скроенные куртки. — Богатый квартал, — тихо заметил Цинсюань, оглядываясь по сторонам. — Не то, что я ожидал. — Мы ещё не дошли до окраин, — ответил Се Лянь, шагая вперёд. — Чем дальше от дворца, тем беднее. Они миновали лекарскую лавку с витриной, заставленной фарфоровыми банками, и таверну, из которой доносились пьяные крики и звон посуды. Дальше дома стали ниже, ворота — проще, вывески — грубее. Булыжник сменился утрамбованной землёй, которая от каждого шага поднимала маленькие облачка пыли. А потом город будто выдохнул — широко, шумно, многолюдно. Торговые палатки лезли друг на друга, нависая над проходом разноцветными тентами. Зазывалы хватали прохожих за рукава, выкрикивая цены: — Свежие лепёшки! Только из печи! — Рыба! Рыба копчёная, хоть сейчас на стол! — Бусы стеклянные, заморские, недорого! Пахло жареным луком, кислой капустой, конским потом и ещё чем-то сладким — может быть, карамелизированными орехами. Люди толклись, перекрикивались, торговались. Женщины в поношенных, но ярких платках тащили корзины с овощами. Дети бегали босиком по лужам, оставшимся после утреннего полива улиц. Старики сидели на завалинках, глядя на суету мутными, уставшими глазами. Се Лянь смотрел по сторонам, и его охватывало странное, щемящее чувство. В книге этот город описывался как «шумный уездный центр, ничем не примечательный». Три строчки в пятой главе и ещё одно упоминание в четырнадцатой — когда принц проезжал через него в карете, не выглядывая из окон. А здесь — жизнь. Горячая, настоящая, с потом и криками, с запахами и цветами, с тысячами маленьких историй, которые никто никогда не расскажет. — Лянь, — Цинсюань потянул его за рукав. — Ты чувствуешь? — Что? — Пахнет куриным шашлыком. Се Лянь принюхался. Действительно — сквозь общую вонь и амбре пробивался знакомый, домашний запах. Жареное мясо, тмин, что-то острое, перечное. У него самого заурчало в животе — среди дворцовых блюд, изысканных и сложных, он вдруг остро захотел чего-то простого. Грубого. Уличного. — Подожди меня здесь, — сказал Цинсюань, уже сворачивая в толпу. — Я мигом. Он нырнул между двумя палатками и пропал из виду. Се Лянь остался стоять у столба с приклеенной афишей, глядя, как вокруг снуют люди. Женщина с корзиной яблок поругалась с торговцем зеленью. Мальчишка-чистильщик обуви предлагал свои услуги проходящему чиновнику, но тот отмахнулся. Где-то вдалеке играла музыка — тонкая, печальная, будто кто-то оплакивал что-то невозвратное. Цинсюань вернулся через пару минут. В одной руке он держал две длинные деревянные палочки с нанизанными на них кусками курицы, обжаренной до хрустящей корочки и присыпанной чем-то красным и пахучим. В другой — ещё две. — Держи, — он сунул одну пару Се Ляню. — Хозяин сказал — его секретный рецепт. Перец, чеснок и ещё что-то. Острый, но вкусный. Вторую я взял про запас — чувствую, будем голодными сегодня. Се Лянь надкусил. Мясо было горячим, сок брызнул на губы. Острота ударила в нёбо, согрела горло, и он на секунду закрыл глаза, наслаждаясь этим простым, запретным удовольствием. Принцу третьего ранга не пристало есть на улице, макая пальцы в жир. Но сейчас он был не принцем. Сейчас он был просто голодным человеком. — Хорошо, — сказал он, открывая глаза. — Очень хорошо. Цинсюань с наслаждением жевал свой кусок, не стесняясь вытирать руки о серый халат. — Надо будет Сяо Хаю рассказать, — прошептал он с набитым ртом. — Пусть попробует у себя на кухне такое сделать. Представляешь лицо главного повара? Се Лянь уже открыл рот, чтобы ответить — и замер. Впереди, шагах в двадцати, из-за поворота вывернула знакомая фигура. Высокая, прямая, в тёмно-синем ханьфу с серебряной вышивкой. Седые волосы, собранные в строгий пучок, и острый, внимательный взгляд, который, казалось, видел всё вокруг — но пока не заметил их. Князь Сян. Отец. Сердце Се Ляня пропустило удар. Рука дрогнула, и палочки с шашлыком выскользнули из пальцев, звякнув о булыжник. Куски мяса отскочили и покатились в пыль, оставляя за собой жирные следы. Цинсюань тоже увидел. Его лицо побледнело. Он попытался спрятать свои палочки за спину, но вторая рука всё ещё сжимала вторую пару. Замешкался — и обе пары упали на землю. Глухой стук, облачко пыли, и четыре куска курицы присоединились к мясу Се Ляня на мостовой. — Лянь... — начал он. — Молчи, — прошептал Се Лянь, хватая друга за запястье и утягивая за навес какой-то лавки, заставленный глиняными горшками. — И не выглядывай. Они прижались к холодным бокам горшков, замерли. Цинсюань так и держал в кулаке пустые палочки — забыл их выбросить. Се Лянь чувствовал, как колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел через щель между горшками, как отец проходит мимо — не спеша, с достоинством. Рядом с ним шёл тот самый подчинённый, которого Цинсюань видел в кабинете — невысокий, юркий, в сером, почти неприметном. Они о чём-то переговаривались вполголоса, но слов было не разобрать — слишком много шума, слишком много людей вокруг. Четыре палочки с остатками шашлыка остались лежать на мостовой. Какой-то босоногий мальчишка, пробегая мимо, наступил на одну из них, раздавив обугленную куриную корочку. Собака, выскочившая из переулка, принюхалась, схватила кусок и отбежала за угол. Се Лянь проводил отца взглядом — до самого угла, где тот свернул и исчез за старой, покосившейся аркой. — Ушёл, — выдохнул он, отпуская запястье Цинсюаня. — И шашлык пропал, — с горечью сказал тот, глядя на пустые палочки в своей руке. Три куска мяса растоптали, один утащила собака. Даже подобрать нечего. — В другой раз, — ответил Се Лянь, выпрямляясь. — Сначала дело. А шашлык... когда вернёмся. Они вышли из укрытия и двинулись следом — держась на расстоянии, ныряя в толпу при каждом удобном случае, прячась за лотками и телегами. Четыре брошенные палочки и растоптанные куски мяса остались на мостовой. Их быстро затоптали сотни ног. Се Лянь не оглядывался. Он смотрел вперёд — туда, где за очередным поворотом темнела вывеска с выцветшим названием. Вот полностью переписанная сцена — с учётом всех деталей: запахи, грязь, отец и слуга, поспешное укрытие в харчевне, меню, навязчивая женщина с пышными формами, попытка увести Се Ляня и реакция Цинсюаня. --- Они шли следом, держась на расстоянии, ныряя за прилавки и сворачивая в проулки при каждом удобном случае. Се Лянь старался не выпускать из виду тёмно-синюю фигуру отца, которая маячила впереди, иногда пропадая в толпе, но снова появляясь через несколько шагов. Цинсюань семенил рядом, то и дело оглядываясь — не заметили ли их, — и тяжело дышал от быстрой ходьбы. Чем дальше они углублялись в город, тем сильнее менялись улицы. Дома стали не просто бедными — они стали убогими. Кривые, покосившиеся стены из необожжённого кирпича, крыши, кое-как прикрытые дранкой и соломой, окна без ставен, затянутые грязной тканью. Вывесок почти не было — только кое-где висели ржавые скобы от тех, что сорвали ветры или люди. На земле, прямо в пыли и лужах, лежали пьяницы. Кто-то спал, свернувшись калачиком и прижимая к груди пустую бутыль. Кто-то сидел, прислонившись к стене, и мутными глазами провожал прохожих, иногда издавая нечленораздельные звуки. Из распахнутых дверей домов слышались стоны — не то болезненные, не то пьяные. Пахло тухлятиной, мочой, навозом — и поверх всего этого плотный, приторный запах дешёвых ароматических палочек, которыми местные жители пытались перебить вонь. Какой-то мужчина в поношенной, засаленной куртке, стоя у стены, сплюнул на землю, вытер рот рукой, а потом эту же руку — о собственный рукав. Другой, сидя на корточках, громко высморкался прямо в ладонь и отряхнул её, не вставая. Цинсюань прижал ладонь к носу и рту, его лицо позеленело. — Лянь, — простонал он сквозь пальцы, — даже в нашей общаге такого не было. А у нас, помнишь, сосед сверху залил горячей водой всю кухню, и мы две недели вылавливали из кастрюль ошмётки штукатурки? И тот случай с тухлыми яйцами, когда кто-то решил устроить розыгрыш и сунул их в вентиляцию... — Помню, — перебил Се Лянь, не оборачиваясь. Он не мог отвести глаз от отца, который всё шёл впереди, не замедляясь, — помню, как ты тогда чуть не вырвал дверь соседа с петель. Но там пахло хотя бы съедобно. А здесь... Он не договорил. Слова застряли в горле — потому что впереди, у покосившейся арки с облупившейся краской, отец остановился. Князь Сян замер на мгновение, оглянулся по сторонам — внимательно, цепко, — потом кивнул своему спутнику. Серый, неприметный подчинённый поклонился и скользнул внутрь — в темноту, за грязную занавеску, закрывавшую вход. Се Лянь действовал рефлекторно. Он схватил Цинсюаня за локоть, дёрнул вперёд, проскочил через арку, прежде чем отец успел скрыться из виду. За спиной остался дневной свет — внутри было полутемно, пахло кислым вином, жареной рыбой и потом. — Сюда, — прошептал он, усаживаясь за ближайший свободный стол, в углу, откуда был виден вход и слышны разговоры, но где их самих не сразу заметишь в полумраке. Из-за стойки к ним поспешил мужчина. На вид ему можно было дать и сорок, и шестьдесят — слишком уж потрёпанным он выглядел. Одет в цветастый халат, который, вероятно, когда-то был красивым, но теперь украшен пятнами самого разного происхождения. Волосы зализаны маслом, усы подкручены, но один ус почему-то торчал в сторону, придавая ему слегка комичный, почти жалкий вид. Он явно старался выглядеть ухоженно — но тщетно. — Чего изволите, гости дорогие? — приторно-сладким голосом спросил он, кланяясь. — У нас сегодня свежая рыба, тофу по домашнему рецепту, овощные закуски и чай. Чай, правда, один сорт — но крепкий, бодрящий. — Всё, — сказал Се Лянь, не раздумывая. — Рыбу, тофу, овощи, чай. Всё, что есть. Мужчина удивлённо приподнял бровь — видимо, не каждый день проходящие мимо путники заказывали полный набор, но спорить не стал — развернулся и исчез за дверью, ведущей на кухню. Оттуда сразу донёсся его приглушённый голос: закричал на кого-то, загремел посудой. Се Лянь наконец осмелился осмотреться. Внутри харчевня оказалась больше, чем выглядела снаружи. Низкий потолок подпирали почерневшие от копоти балки, стены были когда-то выкрашены в жёлтый цвет, но теперь покрыты слоем грязи и сажи. Пол липкий — наступая, подошва тихо прилипала, а потом отрывалась с неприятным чавканьем. Народу было много. За соседним столом четверо мужиков в грубой одежде играли в кости: бросали, орали, хлопали ладонями по столешнице, потом снова бросали. Их лица были красными от вина, бороды свалялись, пальцы — чёрными от грязи. Рядом, за другим столом, двое громко спорили о ценах на зерно, переходя на крик так часто, что казалось — сейчас начнут драться. У дальней стены, в тени, сидели девушки и юноши. Одежда на них была яркой, но растрёпанной — лямки спущены, воротники расстёгнуты, у некоторых волосы распущены и свалялись. Кто-то смотрел на посетителей усталыми, пустыми глазами, кто-то — с вымученной, дежурной улыбкой. Девушка с очень бледным лицом, почти прозрачным в полутьме, сидела на коленях у мужчины в чиновничьем халате, и он лениво перебирал её волосы, не обращая внимания на окружающих. Молодой человек с подведёнными глазами стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и рассеянно крутил в пальцах монетку. Из-за стойки, качая бёдрами, выплыла женщина. Се Лянь заметил её сразу — слишком уж она не вписывалась в общую картину. Не молодая, но и не старая. В чёрных волосах — прядь седых, будто кто-то провёл кистью, обмакнутой в серебряную краску. На лице — едва заметные морщины у глаз и губ, не портящие, а даже придающие какую-то особенную, зрелую красоту. Но главное — фигура. Очень пышная. Платье с глубоким вырезом было затянуто так туго, что ткань, казалось, трещала по швам. Или почти не прикрывала — точнее будет сказать. Из-за стойки, качая бёдрами, выплыла женщина. Се Лянь заметил её сразу — слишком уж она не вписывалась в общую картину. Не молодая, но и не старая. В чёрных волосах — прядь седых, будто кто-то провёл кистью, обмакнутой в серебряную краску. На лице — едва заметные морщины у глаз и губ, не портящие, а даже придающие какую-то особенную, зрелую красоту. Но главное — фигура. Очень пышная. Платье с глубоким вырезом было затянуто так туго, что ткань, казалось, трещала по швам. Или почти не прикрывала — точнее будет сказать. Она подошла к их столу, опёрлась о край, наклонилась так, что вырез стал ещё глубже, и улыбнулась. Зубы у неё были белые, ровные — редкость в этом районе. — Какие молоденькие, — пропела она, окидывая их взглядом с ног до головы. — И какие хорошенькие. Вы к нам по делу или так, поглазеть? Она положила руку на плечо Се Ляню и начала медленно массировать — пальцы у неё были сильными, цепкими, и он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Потом её ладонь скользнула к его щеке, провела по скуле, по губам. — Такие нежные, — прошептала она почти в самое ухо, и дыхание её было горячим, с запахом дешёвого вина и мятных леденцов. — Мне даже такие нравятся. Люблю молодёжь учить. Они потом приходят ещё и ещё, благодарность приносят. Она взяла его за подбородок, приподняла голову, заглядывая в глаза. Се Лянь попытался отодвинуться, но женщина держала крепко. — Не стесняйся, красавчик, — она усмехнулась. — У нас все свои. Цены не кусаются. А для таких красивых — и вовсе скидка. Она перевела взгляд на Цинсюаня, потом снова на Се Ляня, и вдруг её пальцы сжались на его плече так, что стало почти больно. — Пошли, — сказала она уже не прося, а приказывая. — Я тебя быстро научу, что к чему. Она потянула его вверх, и Се Лянь поднялся — скорее от неожиданности, чем по своей воле. Ноги его не слушались, мысли путались, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то — что угодно, лишь бы не уходить в эту тёмную, грязную комнату, куда его тащили. Но не успел. Цинсюань, сидевший рядом, резко выкинул руку и схватил Се Ляня за запястье. Пальцы его вцепились мёртвой хваткой — так, что побелели костяшки. — Не надо, — сказал он, и голос его прозвучал удивительно твёрдо, хотя Се Лянь чувствовал, как он дрожит. — Мы не хотим. Он со мной. Женщина уставилась на него. Несколько мгновений они смотрели друг на друга — Цинсюань, бледный, с горящими глазами, и женщина, чьи зрачки сузились от удивления или досады. — И до тебя дойдёт, красавчик, — сказала она, облизнув губы. — Не спеши, всему своё время. Вы вдвоём — даже интереснее. Она снова потянула Се Ляня к себе, уже сильнее. — У нас уже есть женихи! — выпалил Цинсюань. Голос его сорвался на фальцет, пальцы на запястье Се Ляня задрожали. — Оба заняты. Очень серьёзно. Так что извините. — Женихи? — женщина приподняла бровь, с явным недоверием. — Такие молодые да красивые — и уже по углам расписаны? Не верю. Она наклонилась ближе. Принюхалась. Провела носом по воздуху рядом с шеей Се Ляня, потом отстранилась, сощурилась. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом — будто видела насквозь, читала что-то, спрятанное глубоко внутри. Перевела взгляд на Цинсюаня. Снова принюхалась. И вдруг её лицо переменилось. Улыбка сползла, глаза стали холодными, почти враждебными. — Тьфу, — она сплюнула на грязный пол. Держалась она с достоинством, но в этом жесте было столько оскорблённого презрения, что Се Лянь передёрнулся. — На что я только надеялась? Сидите, ешьте. Вином не обнесут, раз пришли. Но рук я к вам не положу. Таких мне здесь не нужно. Она отпустила его плечо, выпрямилась, поправила вырез — уже без прежней игривости, скорее брезгливо. — Идите себе, откуда пришли. Только денег потом не жалейте, — она помолчала, покосилась на Цинсюаня. — Обоих жалко. Красивые, а толку. Она развернулась и ушла — к стойке, к мужчине с кривым усом, что-то резко ему сказала, ткнув пальцем в их сторону, и скрылась за дверью, откуда доносились голоса и звон посуды. Се Лянь и Цинсюань остались сидеть за столом. Они не смотрели друг на друга. Се Лянь смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали, и на красные следы от пальцев женщины на запястье. Цинсюань смотрел в пол, на плевок, который медленно высыхал на грязных досках. — Ну и дела, — выдохнул наконец Цинсюань, и в голосе его вдруг прорезалась нервная, дрожащая усмешка. — Лянь, ты представляешь? Двадцать четыре года в реальном мире — и ты даже на дискотеки не ходил. Максимум — на день рождения к одногруппнику, и то сбежал в десять вечера, потому что стало душно. А тут — всего несколько дней в древнем Китае, и ты уже чуть не лишился невинности. Он хлопнул Се Ляня по плечу — слишком сильно, слишком громко для места, где их могли услышать. — Хорошо, что я тебя спас, дорогой мой принц. Нежный, нетронутый цветочек. Ещё один такой поход — и мне придётся отбивать тебя от десятка таких тётенек. Се Лянь повернул к нему голову. Глаза у него были усталые, но в них уже загорался знакомый огонёк — тот, что появлялся, когда он хотел сказать что-то едкое. — Тебе лишь бы шутить, — сказал он тихо, почти беззлобно. — Только что нас чуть не увели в комнаты, а он про цветочки. Цинсюань выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал из груди весь страх, что накопился за последние минуты. Плечи его опустились, лицо расслабилось — и на секунду под маской усталости мелькнуло что-то детское, испуганное. — Лянь, нам надо же как-то снимать напряжение, — сказал он уже серьёзно, почти жалобно. — Если мы будем только бояться и переживать, мы свихнёмся к концу недели. Я не хочу свихнуться. Я хочу дочитать эту историю до счастливого конца и вернуться домой. Он помолчал, покрутил пальцем воображаемый узор на грязной столешнице. — И про женихов я сказал не подумав. Просто в голову пришло. Испугался, что она тебя утащит, вот и ляпнул. Се Лянь качнул головой — едва заметно, успокаивающе. — Всё в порядке, — сказал он. — Ты правильно сказал. Вовремя. И вообще — молодец. Если бы не ты, я бы... Он не договорил. Не потому, что не мог подобрать слов — потому что в этот момент из кухни вышли двое слуг с огромным подносом. Поднос был деревянным, тёмным от времени и жира, но еда на нём выглядела удивительно аппетитно — особенно на фоне грязных стен и пьяных лиц вокруг. Слуги поставили поднос на стол, и Се Лянь увидел: Две тарелки с нарезанной морковью — ярко-оранжевой, присыпанной кунжутом и, кажется, политые чем-то сладковатым. Острая капуста — красная, с чёрными вкраплениями перца, в мисочке с отбитым краем. Водоросли — тёмно-зелёные, скользкие, выложенные горкой, с каплями уксусного соуса на поверхности. Редька, нарезанная тонкими ломтиками, залитая маслом с зеленью — пахло чесноком и укропом. Две тарелки тофу — квадратные кусочки, присыпанные приправами, с чем-то красным и острым на вид. И две тарелки с сырой рыбой. Ломтики красной рыбы — свежие, почти прозрачные по краям, выложенные веером. На коже блестели капли воды — только что нарезали. Чайник — глиняный, потрескавшийся, но чистый — стоял в центре, и от него поднимался пар. Цинсюань уставился на стол и сглотнул. — А мы это всё съедим? — спросил он. — Заплатили — ешь, — ответил Се Лянь, беря палочки. — И не забудь про главную цель. Мы не шашлык есть пришли. Мы должны слушать. Он кивнул в сторону угла, где за столом, склонив головы друг к другу, тихо переговаривались князь Сян и серый человек в неприметной одежде. Цинсюань понял. Кивнул. Тоже взял палочки. — Тогда жуём и слушаем, — сказал он, нацеливаясь на ломтик рыбы. Вот сцена целиком, с начала их появления в харчевне до момента, когда Се Лянь замечает уходящий знакомый силуэт. С большим количеством деталей, развёрнутыми диалогами (только те, что вы описали), с атмосферой, жестами, интонациями — и строго по вашему запросу. --- Они сидели за толстой деревянной колонной, в полумраке, лицом к стене. Перед ними стоял поднос с едой — морковь с кунжутом, острая капуста, водоросли, редька с маслом, две тарелки нарезанного тофу в приправах, две тарелки с ломтиками свежей красной рыбы и глиняный чайник, из которого поднимался пар. Стол князя Сяна находился в трёх шагах. Се Лянь видел его через щель между колонной и грязной занавеской: широкую спину отца в тёмно-синем ханьфу, седые волосы, собранные в строгий пучок, и голову серого человека напротив — невыразительную, с мелкими чертами и жидкой бородёнкой. Князь Сян заказал большую порцию рыбы и кувшин вина. Се Лянь слышал, как он глухо сказал: «Рыбу целиком, как в прошлый раз», и как слуга закивал, забирая заказ. Они почти не ели. То и дело оборачивались на дверь — ждали кого-то. Серый человек нервно крутил край рукава, князь Сян сидел прямо, но пальцы его постукивали по столу — тихо, быстро, как дробь дождя по черепице. Се Лянь и Цинсюань почти не жевали. Они торопливо глотали то, что попадалось под палочки, боясь пропустить хоть слово. Иногда они перебрасывались короткими фразами: — Ешь, — шептал Се Лянь, сам отправляя в рот кусок рыбы, не чувствуя вкуса. — Я ем, — отвечал Цинсюань так же тихо, прожёвывая тофу, которое казалось ему картоном. И снова замолкали, навострив уши. В дверях харчевни, за грязной занавеской, показалась фигура. Сначала тень — высокая, прямая, потом шаг — уверенный, неторопливый, и наконец он вошёл. Высокий мужчина. На вид не дашь больше сорока — лицо гладкое, без глубоких морщин, но уже не молодое, с той особенной зрелой чёткостью черт, которая появляется у тех, кто привык повелевать. Одет просто — в тёмно-серый халат из плотной, но неброской ткани, без вышивки, без дорогих застёжек. Но осанка… Осанка выдавала его с головой. Прямая спина, чуть откинутые плечи, голова, повёрнутая так, будто он обозревал владения. И выдержка — полная, абсолютная, будто вокруг не было ни пьяной ругани, ни спёртого воздуха, ни липкого пола. Он ступал так, как ступают по мраморным полам императорского дворца, даже если под ногами была утоптанная земля. Волосы его были собраны в высокий, тугой пучок — и были они совершенно седыми. Не пегими, не с проседью — белыми, как первый снег, как старая бумага. На лице ни одной морщины, а волосы белые. Это казалось неправильным, почти пугающим. Рядом с ним шёл молодой человек. Невысокий, худощавый, с острыми, почти хищными чертами лица. Одет в скромную серую одежду слуги — такую же, как у всех в этом заведении, но держался он настороженно, цепко оглядывая зал. Глаза его — тёмные, блестящие — скользнули по колонне, за которой прятались Се Лянь и Цинсюань, но не задержались. Лишь на мгновение — и мимо. Это была Лин Вэнь. Переодетая. Се Лянь узнал её по походке — лёгкой, почти неслышной — и по тому, как она держала голову, чуть наклоняя её к правому плечу. В книге это была её привычка. Цзунь У подошёл к столу отца. Не поздоровался — просто сел на свободное место, напротив князя Сяна, рядом с серым человеком. Лин Вэнь осталась стоять за его спиной, сложив руки перед собой, как и подобает слуге. Князь Сян поклонился — коротко, отрывисто, но глубоко. Серый человек — согнулся в пояс. — Не ожидал вас здесь видеть, господин, — начал отец. Голос его был тихим, но напряжённым. — Для чего вы искали встречи в таком ужасном месте? В моём кабинете сделать это было бы в разы удобнее. Цзунь У не торопился с ответом. Он взял со стола чужую чашку с вином (серый человек поспешно отодвинул свою), отпил, поморщился — вино было дешёвым, кислым — и отставил чашку в сторону. — Сейчас в вашем поместье слишком многолюдно, — сказал он. Голос у него был низким, ровным, почти ласковым. — Слишком много глаз и ушей. А эти стены, — он обвёл взглядом харчевню, — привыкли к секретам. Здесь никто не болтает лишнего. Он помолчал, давая словам осесть, и перешёл сразу к делу. Без предисловий, без расшаркиваний. — Я хочу поговорить о дальних землях. О тех, что ваш сын спас от хвори и голода. Князь Сян замер. — Ваша семья там на хорошем счету, — продолжал Цзунь У. — Наместники помнят вашего сына. Они веду́т счёт всех граждан и приезжих — каждую душу, каждый год, каждый род. Это так? Отец кивнул. Помедлил, подбирая слова, но ответил: — Да. И это очень удобно — для налогового учёта и для воинского призыва. Вы сами знаете. — Знаю, — кивнул Цзунь У. — И мне нужна эта информация. Списки всех, кто жил на этих территориях. Пока — просто имена. Без подробностей, без дат. Только имена и откуда родом. Князь Сян удивился. Се Лянь видел, как дёрнулась его голова — резко, словно от пощёчины. — Но, господин... — отец замялся, подбирая слова. — Императорские архивы хранят те же списки. Информация с переписью передаётся туда каждый год. Вы — советник. Вы имеете большую власть. Вам не составит труда достать их. А я — лишь мелкий чиновник. Даже если я попрошу, это информация касается больших лиц. Пойдут вопросы. Серьёзные вопросы. Даже положение моего сына... Он не договорил, но смысл был ясен: даже статус третьего принца не спасёт, если они полезут не в своё дело. Цзунь У слушал, чуть склонив голову, и улыбался — мягко, почти сочувственно, как улыбаются провинившемуся ребёнку. — Вы правы, князь Сян, — сказал он. — Меня слушают в совете. Я контролирую многие сферы дворца. Но у меня с императором сложные отношения. Если я полезу в архивы — особенно в те, что касаются переписей населения, — он узнает. И тогда начнутся риски, которых я хотел бы избежать. Он взял чашку с чаем, пригубил, сплюнул — слишком крепкий, слишком горький. Поставил чашку на стол, повернул её так, чтобы ручка смотрела в сторону князя. — А мне хочется с императором существовать мирно, — продолжил он. — Тем более мне нужны не все имена. Только тех, кого когда-то ссылали из столицы. Дальние провинции — место ссылки, вы знаете. Многие не возвращаются. Я хочу знать, кто именно остался там навсегда. Отец хотел возразить. Се Лянь видел, как он набрал воздух в грудь, как расправил плечи — и как они тут же опустились, когда он заговорил. — Господин, но такую информацию точно никто не предоставит ни под каким предлогом. Ссыльные — дело императора и его тайной канцелярии. Даже с вашим положением... Цзунь У спокойно махнул рукой. Коротко взмахнул пальцами, точно отгонял муху. — Пусть выйдет ваш человек, — сказал он, кивнув на серого помощника. Серый человек поклонился, поднялся и отошёл к стойке, спиной к ним. Сделал вид, что рассматривает закуски. Но уши его, наверное, были навострены. Лин Вэнь неслышно шагнула вперёд и протянула Цзунь У что-то маленькое, зелёное, поблёскивающее в тусклом свете. Цзунь У взял это двумя пальцами — небрежно, как безделушку — и положил на стол перед отцом. Это была нефритовая подвеска. Знак вдовствующей императрицы — резной дракон, обвивающий жемчужину, на ленте из тёмно-синего шёлка. У отца перехватило дыхание. Он узнал её. Се Лянь тоже узнал — по описанию из книги. Такой талисман дарила вдовствующая императрица только самым верным слугам. — Возьми, — сказал Цзунь У, не глядя на подвеску — глядя на отца. — Спрячь. Серый человек, не оборачиваясь, протянул руку назад. Князь Сян снял подвеску со стола, передал помощнику. Тот мигом спрятал её в рукав. Даже не взглянул. — С этим никто не задаст лишних вопросов, — сказал Цзунь У. — Даже наместники. Даже императорская канцелярия. Печать этой подвески откроет любые двери. Он не закончил фразу. В дверях харчевни показался ещё один мужчина — коренастый, с грубым лицом, в простой крестьянской одежде. В руках он нёс небольшой деревянный сундук, окованный медными полосами. Поставил его на стол перед князем Сяном, поклонился Цзунь У и тут же вышел, не проронив ни слова. — А это, — Цзунь У положил ладонь на крышку сундука, — для наместников. Серебро, золото, несколько хороших украшений. Достаточно, чтобы договориться с кем угодно. Им не нужны обещания — им нужны деньги. И они их получат. Он убрал руку. Серый человек подхватил сундук — тот был тяжёлым, он взял его двумя руками — и поставил себе под ноги, между колен. Цзунь У улыбнулся. Улыбка его была холодной, как утренний лёд на луже, и такой же хрупкой — на миг, и нет. — Знайте, князь Сян, — сказал он, и голос его зазвучал тише, но тяжелее, — на кону — ваше повышение. Вы получите более высокий пост, увеличение жалования, влияние в столице. Вы и ваш род подниметесь так, как не поднимались никогда. Он помолчал. — Если сделаете всё как надо. Пальцы его барабанили по столу — раз, два, три. — Если нет — тогда вас не спасёт даже статус вашего сына. Я позабочусь об этом. Он протянул руку. Лин Вэнь подала ему два свитка — плотные, скрученные в трубочки, перевязанные чёрным шнурком. — Вот, — Цзунь У положил их перед князем Сяном. — В одном — текст. Его нужно разослать наместникам. В точности, слово в слово. Без изменений. Во втором — список всех территорий, куда должны пойти послания. Князь Сян смотрел на свитки, и Се Лянь видел, как на его лбу проступил холодный пот. Капли собирались у бровей, стекали по вискам, терялись в седых волосах. Руки его дрожали, когда он взял свитки — две тонкие, перевязанные трубочки, которые весили не больше пера, но он поднимал их, будто они были каменными. Он поклонился. Низко. До самого пола. Лоб коснулся грязной столешницы. — Всё будет исполнено, господин, — сказал он глухо. Цзунь У кивнул. Взял чашку с чаем, отпил, скривился — слишком горький, слишком крепкий — и сплюнул прямо на пол, под ноги князю Сяну. — Чай у вас здесь отвратительный, — сказал он, поднимаясь. Лин Вэнь отодвинула ему скамью. Он не оглядываясь пошёл к выходу. У самой двери обернулся — вдруг, резко, как будто вспомнил что-то важное. — Я прибуду в поместье завтра вечером, — сказал он. — Жду знатного приёма. Не разочаруйте меня. Тень занавески качнулась — и он исчез. Лин Вэнь — следом, бесшумно, как тень. Князь Сян остался сидеть за столом. Перед ним стояло недопитое вино, нетронутая рыба — крупный карп, запечённый в лотосовых листьях, — и два свитка, которые он держал в трясущихся пальцах. Он не ел. Не пил. Только сидел и смотрел перед собой пустыми глазами. Серый человек молчал. Только перекладывал сундук с колена на колено, ожидая. Наконец князь Сян очнулся. Он вытащил из-за пояса несколько медных монет — слишком много для этого заведения — бросил их на стол, поднялся и, не оглядываясь, вышел. Серый человек — за ним, сжимая сундук в руках. Се Лянь и Цинсюань остались сидеть за своим столом. Перед ними остывала еда, чайник опустел, рыбу они почти не трогали. — Лянь, — прошептал Цинсюань, когда шаги отца стихли в уличном шуме, — ты слышал? — Слышал, — ответил Се Лянь. Он сидел, не поворачивая головы, и смотрел на пустой стул, на котором только что сидел Цзунь У. — Нужно раздобыть текст свитка, — сказал он, помолчав. — И выяснить, какие именно провинции ему нужны. В книге многие из них не упоминаются. Есть одиннадцать провинций, о которых говорится — но ещё тридцать девять, о которых нет ни слова. — И как мы их узнаем? — спросил Цинсюань. — Пока не знаю, — признался Се Лянь. — Но сначала нужно доесть. И уйти. Не привлекать внимания. Они взяли палочки и быстро, почти не чувствуя вкуса, доели то, что оставалось в тарелках. Острая капуста, водоросли, несколько ломтиков рыбы. Холодное тофу, которое уже не пахло приправами. Всё перемешалось в один безвкусный ком. Се Лянь высыпал на стол горсть медных монет — щедрые чаевые для хозяина, который трижды подходил к ним с поклонами и пятнадцать раз поблагодарил за заказ — и поднялся. — Пошли. Они вышли из харчевни, щурясь на дневной свет. Народу на улице стало меньше — разгар дня миновал, торговцы сворачивали палатки, зазывалы охрипли. Се Лянь сделал несколько шагов и замер. В конце улицы, у старого колодца с облупившейся от времени кладкой, он заметил силуэт. Невысокий, в серой одежде, с острыми, как лезвие, плечами. Тот самый силуэт, который он уже видел сегодня — Лин Вэнь. Она стояла, прислонившись к колодцу, и смотрела прямо на них. Не прячась. Не отводя взгляда. А рядом с ней — спиной к Се Ляню, но с такой знакомой, до боли, осанкой — стоял ещё один человек. Алый шёлк простого покроя, но цвета — цвета запёкшейся крови, цвета, который Се Лянь узнал бы из тысячи. Силуэт повернулся. На мгновение Се Ляню показалось, что их взгляды встретились. Мгновение — и силуэты скрылись за углом, растворились в толпе. — Лянь? — Цинсюань дёрнул его за рукав. — Ты чего застыл? — Ничего, — сказал Се Лянь. — Показалось. Он пошёл вперёд, не оглядываясь. Но сердце его колотилось где-то в горле, и на губах остался привкус горечи — не от чая, не от вина. От чего-то другого. _____________ Они вбежали в покои принца и тут же рухнули на пол. Се Лянь упал на колени, потом на четвереньки, потом просто лёг на холодные бамбуковые циновки, закрыв глаза и хватая ртом воздух. Цинсюань распластался рядом, раскинув руки в стороны, и издавал звуки, похожие на хриплый, надрывный кашель. — Я… больше… никогда… — выдохнул Цинсюань между вздохами, — никогда… не побегу… так быстро… в этой жизни… — Молчи, — прошептал Се Лянь, не открывая глаз. — Дыши. Они бежали от самой харчевни — через весь город, через рыночные ряды, через грязные переулки, потом вверх по склону, к поместью, через боковую калитку, через сад, через боковые галереи, где обычно не было слуг. Бежали так, как никогда не бегали в своей прошлой жизни. В груди горело, в боку кололо, ноги дрожали. Но они успели. Раньше князя. Раньше, чем кто-либо заметил их отсутствие. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, когда в дверь постучали. Три коротких, вежливых удара. — Ваше высочество, — голос Нингуан за дверью был тихим, но встревоженным. — Князь-отец велел передать, что ужин начнётся через двадцать минут. Он просил вас не опаздывать. Се Лянь резко сел. Волосы растрепались, одежда была перепачкана дорожной пылью, под ногтями — грязь. Он посмотрел на Цинсюаня — тот выглядел не лучше, серое ханьфу покрылось пятнами, от которых оттирать придётся до самого утра. — Хорошо, — сказал Се Лянь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи, что я скоро буду. И подожди за дверью — ты понадобишься мне помочь с одеждой. — Слушаюсь, ваше высочество. Шаги Нингуан отдалились на шаг — она отошла от двери, но осталась в коридоре, замерла у стены, как верная тень. Се Лянь вскочил на ноги. Скинул с себя тёмно-синий халат — ткань противно зашуршала, пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Он скомкал халат, сунул в самый дальний угол сундука, под стопку старых свитков, которые никто не открывал годами. Туда же — простые штаны, тесёмку, верёвку, которой подпоясывался. — Что делать? — прошептал Цинсюань, всё ещё сидя на полу и глядя на него круглыми глазами. — Бегом в купальню, — бросил Се Лянь, уже выбегая из комнаты. — Смыть с себя эту вонь. И возьми себе чистую одежду из шкафа — что найдёшь. Купальня принца была небольшой — каменный пол, деревянные скамьи, три большие бочки с водой. Вода была холодной. Ледяной. После жаркого дня и изнурительного бега холод показался раем. Се Лянь скинул нижнюю рубаху и, не раздумывая, залез в бочку. Холод обжёг кожу, перехватил дыхание, по спине побежали мурашки. Он замер на мгновение, зажмурился, а потом начал быстро, судорожно растирать себя руками — смыть грязь, смыть пыль, смыть запах харчевни, запах страха. — Ты что, издеваешься?! — раздалось сзади. Цинсюань стоял на пороге, держа в одной руке голубой шёлковый халат, в другой — штаны, и с ужасом смотрел на бочку. — Холодная? — Очень, — ответил Се Лянь, уже выбираясь. Вода стекала с него ручьями, оставляя на каменном полу тёмные лужи. — Прыгай. У нас нет времени. Цинсюань зажмурился, вздохнул и шагнул в бочку. — А-а-а-а-а!!! — тихо, сквозь зубы, но так выразительно, что Се Лянь усмехнулся, несмотря на все переживания. Он вытерся наспех — куском мягкой, но уже влажной ткани, — и подбежал к шкафу, где висели его парадные ханьфу. Пальцы летали по шёлку, выбирая самый простой вариант — не праздничный, но и не повседневный. Цвет слоновой кости, с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Для себя. Для Цинсюаня он быстро нашёл зелёное ханьфу, чуть проще, чем обычно носил он сам, но приличное — с золотистыми нитями на поясе. — Одевайся, — бросил он, кидая одежду в сторону бочки. — И приведи в порядок волосы. Он распахнул дверь. — Нингуан, заходи. Помоги мне. Служанка вошла, поклонилась, и её глаза на мгновение округлились — она увидела мокрого принца в одной нижней рубахе, растерянного, с растрёпанными волосами, но тут же взяла себя в руки. Опытным взглядом окинула его, подошла к шкафу, вытащила нужные слои одежды — нижний халат, верхний, пояс, шёлковую ленту для волос. — Ваше высочество, позвольте, — сказала она, помогая ему натянуть рукава, завязать тесёмки, расправить складки. Се Лянь стоял смирно, давая себя упаковать в шёлк, и краем глаза следил за тем, как Цинсюань, выбравшись из бочки, дрожащими руками натягивал зелёное ханьфу. Волосы у него торчали в разные стороны, мокрые пряди липли к щекам. — Иди за мной, когда закончишь, — сказал Се Лянь. — Только приведи себя в порядок. Они вышли в коридор — Се Лянь впереди, Нингуан на полшага позади, поправляя на ходу его воротник и незаметно вытирая влагу с волос принца. Он старался идти ровно, не спеша, с достоинством, хотя сердце всё ещё колотилось, а в груди саднило от бега. И тут на них вышла она. Госпожа Вэй — старшая служанка, женщина лет сорока с острым, как бритва, взглядом и вечно поджатыми губами. На ней было тёмно-синее платье, строгое, без единой вышивки, волосы убраны под высокий головной убор, делающий её похожей на надзирательницу в женском монастыре. Она остановилась прямо перед Се Лянем, скрестив руки на груди. Посмотрела на него сверху вниз — хотя он был выше её на голову, но взгляд у неё был такой, что хотелось втянуть голову в плечи. — Ваше высочество, — сказала она, и голос её сочился укором, — вы опаздываете. Князь-отец ждёт. И почему вы выглядите так, будто только что вылезли из колодца? Волосы мокрые. Не успели высохнуть после купания? Небрежность, ваше высочество. Небрежность. Она покачала головой, вздохнула, и тут её взгляд упал на Цинсюаня, который как раз выбежал из покоев, на бегу завязывая пояс. — Господин Ши! — голос госпожи Вэй стал ещё острее. — А вы почему здесь? Вы должны быть в северном крыле, проверять, как слуги готовят комнаты для гостей! А вы ходите за принцем, как привязанный! Немедленно за мной. И приведите себя в порядок — в таком виде даже на кухню стыдно показаться. Цинсюань открыл рот, хотел возразить, но госпожа Вэй уже схватила его за локоть и потащила за собой. Он обернулся на Се Ляня — с выражением, похожим на смесь отчаяния и мольбы о спасении, — и исчез за поворотом. Се Лянь и Нингуан остались одни. Они пошли дальше — медленнее, теперь не торопясь. Коридоры были почти пусты, только вдалеке мелькали спины слуг, спешащих по своим делам. — Ваше высочество, — тихо сказала Нингуан, когда они свернули в главную галерею, где до ужина оставалось пройти совсем немного, — прошу вас, будьте сегодня с отцом помягче. Се Лянь покосился на неё. — В прошлый раз, — продолжила она, понижая голос почти до шёпота, — когда вы спорили, ему стало дурно прямо за столом. Лекарям пришлось давать ему очень сильные настои, чтобы сердце успокоилось. А сегодня… сегодня, когда помощник князя давал мне поручение позвать вас, я слышала через дверь — там снова был лекарь. И он говорил про сильную бледность и истощение. Голос у него был встревоженный. Се Лянь остановился. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело, как человек, которого просят нести ношу, которую он и так несёт из последних сил. — Я понял, — сказал он, и улыбнулся. Улыбка получилась кривой — жалкой, наверное, но он надеялся, что Нингуан не заметит. — Не волнуйся. Я буду осторожен. Они вошли в столовую — небольшую, для семейных трапез. Князь Сян уже сидел за столом, перед ним дымились блюда: паровая рыба, рис с овощами, кусок запечённого мяса в медовом соусе. Ужин прошёл в полном молчании. Князь не притронулся к еде. Сидел, сложив руки перед собой, и смотрел в одну точку — на край стола, на скатерть, на блюдо с рыбой, но не видя ничего. Бледное, с мелкими морщинами вокруг губ лицо, холодный пот на лбу — лекарь не врал. Он выглядел истощённым. Се Лянь для виду съел пару кусочков мяса. Жевал медленно, с трудом проглатывая — желудок был полон закусками из харчевни, и каждое движение палочек отдавалось тяжестью в животе. Он молился только об одном: чтобы его не вырвало прямо за столом. Учитывая обстановку того заведения, где они ели несколько часов назад, это был риск. Но он держался. Каждый кусок приходилось запивать чаем, чтобы протолкнуть. Наконец князь Сян заговорил. Голос его был глухим, бесцветным, будто он вытягивал слова из самой глубины больной груди. — Завтра прибудет советник Цзунь У, — сказал он, не глядя на сына. — Ты должен приготовить для него покои. Лучшие, какие у нас есть. Те, что готовили для князя Хуа Чена, теперь отдашь советнику. Се Лянь не возражал. Только кивнул. — Ты приготовишь лучшие блюда, — продолжал князь. — Те, что любит советник. Узнай у слуг, расспроси, найди поваров, которые умеют готовить то, что он предпочитает. Личные служанки — самые расторопные и незаметные. Никаких разговоров, никаких сплетен. И всё это должно быть готово к закату. — Хорошо, — ответил Се Лянь. — Я всё сделаю, отец. Князь Сян наконец поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлым, мутным — не от слабости, от отчаяния. — И ещё, — сказал он. — Ты будешь сопровождать советника. По первому требованию. Всегда. Возражения не принимаются. Ты покажешь ему поместье, ты будешь рядом, куда бы он ни пошёл. Ты понял меня? Се Лянь отложил палочки. — Отец, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уважительно, — но у нас есть указ императора. Князь Хуа Чен — гость императора. Если я буду постоянно сопровождать советника Цзунь У, что подумает князь Хуа Чен? Какие слухи пойдут о нашем дворе? О моём отношении к гостю? О репутации дома Сян? Князь молчал. Пальцы его побелели, сжимая край стола. — И потом, — продолжал Се Лянь, — чувства самого князя. Он может решить, что ему здесь не рады. Что мы исполняем указ формально, а на деле — пренебрегаем им. Это может испортить наши отношения с императором. Я всего лишь хочу избежать... — Молчать! — князь Сян ударил кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули, рыба съехала на край блюда, а вино расплескалось по скатерти, оставляя тёмные мокрые пятна. Се Лянь замер. — Молчать! — повторил князь, и голос его сорвался на хриплый, надрывный крик. — Ты смеешь учить меня! Меня! Твоего отца! Я не спрашиваю твоего мнения! Я приказываю! Он тяжело дышал, лицо его покраснело, на лбу вздулись вены. — Мне плевать на твоего князя Хуа Чена! — каждое слово вылетало с брызгами слюны. — Мне плевать на указ императора! Мне плевать, что он подумает! Если советник скажет прыгнуть в колодец — я прыгну! И ты прыгнешь! Потому что он нас всех сожрёт, если мы не сделаем так, как он хочет! Он перевёл дыхание, стиснул зубы. — У тебя слишком много вольностей, сын. Слишком много! Ты думаешь, что если ты третий принц, если тебя даровал император, если ты спас какие-то там города — то тебе всё позволено. Но ты забываешь, кто ты есть на самом деле. Се Лянь замер. Он знал, что сейчас будет. — Ты омега, — выплюнул князь Сян, и в этом слове было столько презрения, столько горечи, столько унижения, что Се Лянь ощутил это как пощёчину. — Твоя задача — молчать, когда говорят старшие. Слушать, когда тебе приказывают. Рожать детей и украшать собой залы. А не рассуждать о репутации двора и чувствах каких-то князей! Он откинулся на спинку, тяжело дыша. — Делай, что велено. Ступай. Се Лянь сидел некоторое время, не двигаясь. Смотрел на отца — на его красное, искажённое злобой лицо, на его дрожащие руки, на пятно от вина, расползающееся по скатерти. Внутри поднималось что-то — гнев, обида, боль, но он подавил это. Сжал челюсти, встал. Не поклонился. Не попрощался. Просто развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Пусть хлопает — он не оглянется. В коридоре он шёл быстро, не видя перед собой дороги. Ноги несли его сами, мимо свечей, мимо слуг, которые отскакивали в стороны, завидев перекошенное лицо принца. Он не заметил, как прошёл галерею, как свернул в своё крыло, как распахнул дверь в свои покои. Только когда дверь закрылась за его спиной, он позволил себе остановиться. Глаза защипало. Он моргнул — раз, другой, третий, — но слёзы всё равно потекли. Медленно, горячо, по щекам, по подбородку, капая на воротник парадного ханьфу. Он стоял посреди комнаты и плакал — тихо, беззвучно, только плечи дрожали. — Ваше высочество, — голос Нингуан раздался совсем рядом. Она вошла следом — наверное, ждала в коридоре, потому что он не помнил, чтобы закрывал дверь на засов. Она не спрашивала, что случилось. Не причитала. Просто подошла, взяла его за руку, отвела к кушетке, усадила. Принесла платок — чистый, мягкий, пахнущий лавандой — и молча вытерла его слёзы. — Всё пройдёт, ваше высочество, — сказала она тихо. — Всё обязательно пройдёт. Вы сильный. Се Лянь хотел ответить, что он не сильный. Что он просто напуганный человек, который попал в чужую историю и пытается выжить. Но не сказал. Только кивнул и позволил ей утешать его дальше. Когда слёзы закончились, он почувствовал пустоту. Больную, колючую, но пустоту. Нингуан всё ещё держала его за руку, и тепло её ладони было единственным, что напоминало ему: он не один. — Я в порядке, — сказал он наконец. — Спасибо. Он встал, поправил одежду, провёл ладонями по лицу, стараясь убрать следы слёз. В зеркале — бронзовом, тусклом — отражался бледный, опухший принц с красными глазами, но это был хотя бы не тот растерянный, испуганный человек, который вошёл сюда несколько минут назад. — Я скоро вернусь, — сказал он Нингуан. — Иди отдыхай. Он вышел в сад. Луна уже поднялась, и её свет заливал дорожки серебристым сиянием. Пахло ночными цветами, влажной землёй и сандалом. Он шёл без цели — просто чтобы унять дрожь в коленях, просто чтобы проветрить голову. И увидел его. Хуа Чен стоял перед входом в павильон принца — в том самом, куда Се Лянь направлялся. Алые одежды мерцали в лунном свете, превращаясь из цвета запёкшейся крови в тёмное, почти чёрное вино. Лица было не разглядеть — только силуэт: высокий, прямой, с руками, скрещёнными на груди. Се Лянь замер. Они стояли так несколько мгновений — принц, только что плакавший и прячущий заплаканное лицо в тени, и князь, которого он должен был сопровождать как гостя, а теперь должен будет оставить ради другого. Хуа Чен не двинулся с места. Не поздоровался. Не спросил, почему он здесь так поздно, и почему его глаза красные, и почему он сжимает кулаки, чтобы не дрожать. Он просто развернулся и ушёл. Шаг — и тень скрылась за бамбуками. Ещё шаг — и только шорох листвы напоминал, что он здесь был. Се Лянь остался стоять у дорожки, глядя в пустоту. — Зачем ты пришёл? — прошептал он. Никто не ответил.