Переписать финал

Ши Цинсюань стоял перед бронзовым зеркалом и крутился, поправляя волосы. На нём было тёмно-зелёное ханьфу из плотного шёлка — не такое роскошное, как у принца, но достаточно богатое, чтобы слуги ойкали и шептались за спиной. Пояс расшит серебряными нитями, на поясе — нефритовая подвеска в виде рыбы, в ушах — маленькие серебряные серёжки с бирюзой. Волосы уложены в сложную причёску с двумя шпильками из чёрного дерева, и даже пряди уложены так, как укладывают знатным господам, а не прислуге. — Лянь, я не понимаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Зачем мне, играющему роль слуги, вообще так роскошно одеваться? И причёску делать, как у второго господина из богатого дома? Слуги будут пальцами тыкать. Се Лянь сидел за туалетным столиком, прислонив губы к полоске специальной бумажной помады — ярко-красной, с тонким ароматом розового масла. Он прижал бумагу к губам, подержал, потом аккуратно отклеил и посмотрел на своё отражение. Губы стали алыми, как лепестки пиона — в самый раз для вечернего приёма. — Теоретически, — сказал он, поворачиваясь к Цинсюаню, — ты и есть второй молодой господин нашего дома. — Что? — Цинсюань перестал крутиться и уставился на него. — По роману, — пояснил Се Лянь. — Вспомни пролог, первую главу, там была сноска. Ты рос вместе со мной одновременно. Тебя подобрали на дороге совсем маленьким и воспитывали как моего друга, наравне. Ты должен был быть кем-то вроде названого брата. Цинсюань наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Но из-за того, что по имеющимся документам ты считаешься простолюдином, — продолжал Се Лянь, вставая и поправляя складки на своём бело-золотом ханьфу, — князь отказался тебя официально признавать. Пришлось сделать тебя моим личным слугой. Но статус у тебя при этом — выше, чем у старшей прислуги. Поэтому ты одеваешься богаче госпожи Вэй. Цинсюань хлопнул себя по лбу. — Вот чёрт! Я забыл! — Ты забыл биографию собственного персонажа? — удивился Се Лянь. — А ты думаешь, у того Цинсюаня, — отмахнулся друг, — была крайне мутная история. В первых томах он вообще появлялся редко, а потом... В общем, он в основном был неженкой и его приходилось защищать. Читать о себе в таком образе было так себе удовольствие. Я больше на Хэ Сюаня отвлекался — вот там была история! А про себя я запомнил только одну вещь. — Какую? — Глава предпоследнего тома. Когда принц его сослал. А по дороге случился несчастный случай. И всё. Просто «несчастный случай». Даже не уточнили какой. Он скрестил руки на груди, и в голосе его появились знакомые нотки возмущения. — Меня это тогда так выбесило, что я сел и написал авторам электронное письмо. Очень гневное. Даже с нецензурной лексикой. Требовал переписать его судьбу или хотя бы объяснить, что за несчастный случай. Се Лянь, бравший веер со столика, замер. — Ты написал авторам? И не рассказывал мне? — Это было по пьяне, — признался Цинсюань, поправляя серёжки. — После тусовки у Минчжу, помнишь? Тогда мы пили этот ужасный коктейль с абсентом. Я вернулся в общагу, открыл ноутбук и... написал. А когда наутро увидел, что написал, чуть с ума не сошёл. — И что, отправилось? — Оно ушло в черновик, — Цинсюань выдохнул с облегчением. — Благо, я был настолько пьян, что нажал не туда. Оно сохранилось, но не ушло. Я его потом удалил, когда протрезвел. Се Лянь рассмеялся — впервые за весь этот долгий, тяжёлый день. Смех вырвался сам собой, громкий, почти истеричный, и он не мог остановиться несколько секунд. — Когда мы вернёмся, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — ты мне покажешь это письмо. Я хочу знать, что ты там написал. — Не покажу. Оно удалено. — А сохранишь мне даты, я сама в черновиках поищу. — Ты издеваешься? — Немного, — усмехнулся Се Лянь. Потом посерьёзнел. — Цинсюань, мне нужно тебя кое о чём попросить. — Валяй. — На территории двора и на людях... давай немного уменьшим градус нашей дружбы. Цинсюань нахмурился. — В каком смысле? — Слуги косо смотрят, — пояснил Се Лянь. — Ты мой личный слуга, но ты обращаешься ко мне «Лянь» при всех, хватаешь за руку, шутишь. Это не по этикету. Сегодня будет много посторонних — советник, его люди, слуги из других домов. Если они увидят панибратство, пойдут слухи. А нам лишние слухи не нужны. Цинсюань помолчал. Потом вдруг всплеснул руками — театрально, драматично, как актёр на сцене. — Так ты меня стесняешься? — воскликнул он. — Меня, своего лучшего друга, с которым мы не один пуд соли съели? Ты хочешь, чтобы я перед этими напыщенными индюками раболепствовал? Кланялся, пятки поджимал, глазки опускал? — Я хочу, чтобы ты был чуть осторожнее, — твёрдо сказал Се Лянь. — Не пресмыкаться, нет. Не прятать взгляд. Просто... «ваше высочество», «господин Ши» при посторонних. Без «Лянь», без похлопываний по плечу, без дурацких шуточек. На людях — официально. А в моих покоях — что хочешь. Давай так договоримся? Цинсюань надул губы, отвернулся к зеркалу, поправил и так идеально лежащий воротник. — Ладно, — буркнул он. — Уговорил. Но если ты думаешь, что я буду за тобой ходить на цыпочках и отводить взгляд, как та Нингуан — ошибаешься. Я могу изображать почтительность, но унижаться не стану. И глазки прятать не буду. — Никто и не требует, — успокоил его Се Лянь, беря небольшую баночку с румянами. — Просто пыль в глаза пускать. Это наша работа сегодня — пускать пыль в глаза советнику и его людям. Он макнул палец в румяна, легонько провёл по скулам, растушёвывая. В зеркале отражался уставший, но красивый принц — бледная кожа, алые губы, лёгкий румянец на щеках. Он напоминал фарфоровую куклу — хрупкую, дорогую, неживую. — Всё, — сказал он, вставая. — Идём. Они уже взялись за дверную ручку, когда Се Лянь обернулся. — Цинсюань, ты уверен, что павильон отца будет пустым? — Абсолютно, — кивнул тот. — Я сам распределил слуг. Госпожа Вэй увязла в восточном крыле с проверкой кладовых — она там до полуночи провозится. Остальные служанки заняты в западном флигеле — сказал, что нужна срочная уборка перед приездом гостей. Возле отцовского павильона никого не будет. — А Нингуан успеет перебраться между павильонами? — Успеет. Я показал ей короткий путь — через внутренний садик и заднюю лестницу. Там даже днём никого не бывает, а вечером тем более. Как только начнётся ужин и все глаза будут устремлены на тебя и советника, она отпросится «проверить, всё ли в порядке в сапфировом павильоне» и якобы пойдёт туда. А сама — в кабинет твоего отца. Се Лянь кивнул. — Я в середине вечера отлучусь, — сказал он. — Скажу, что мне нужно проверить, как там готовятся десерты, или что-то в этом роде. И пойду в отцовский павильон, чтобы встретить Нингуан. Прослежу, чтобы никто не помешал, и прикрою её на выходе. — Главное, — добавил Цинсюань, понижая голос, — создай такую ситуацию, где всё внимание будет на тебе. Устрой небольшой спектакль. Задержи советника тостом, заведи разговор о чем-то важном, срочном. Отвлеки всех. Чтобы ни у кого не возникло желания пойти прогуляться или проверить, как там служанки. — Ты говоришь так, будто я профессиональный актёр. — Ты третий принц, — усмехнулся Цинсюань. — Твоя жизнь — сплошной театр. Играй. Се Лянь вздохнул. — А как там с саботажем? — спросил он. — Ты подготовил девушек? Цинсюань только подмигнул. — Всё под контролем. Кое-кому я намекнул, что советник не любит, когда ему дышат в затылок. Кое-кому — что он терпеть не может аромат жасмина, поэтому в его курильнице будет жасмин. У одной служанки «случайно» соскользнёт кувшин с вином, когда она будет подавать ему чашу. У другой — задрожат руки, когда она будет поправлять свечу. Ничего страшного, но достаточно, чтобы он чувствовал себя неуютно. И везде — жёлтые цветы. Он будет чихать, отвлекаться, злиться. Он помолчал. — А когда он разозлится, он будет меньше замечать детали. И Нингуан будет легче. Се Лянь посмотрел на друга долгим взглядом. — Ты уверен, что это сработает? — Это старая, как мир, тактика, — пожал плечами Цинсюань. — Раздражай врага по мелочам. Он теряет бдительность — ты выигрываешь. Он взял с туалетного столика веер принца — чёрный лакированный, с серебряной росписью, — и протянул его Се Ляню. — Ваше высочество, — сказал он официально, чуть склонив голову. — Вас ждут гости. Пора. Се Лянь принял веер, раскрыл его, прикрыл лицо — так, что из-за веера видны были только глаза. Тёмные, усталые, но горящие. — Пора, — повторил он. — Идём. Они вышли в коридор — принц впереди, старший слуга на полшага позади, держа дистанцию. И никто бы не сказал, глядя на них, что ещё минуту назад они спорили о гневном письме авторам и бранились о несчастных случаях. Театр начался. 2 Хуа Чен встретил Се Ляня у выхода из павильона. Он тоже решил переодеться к вечеру — и сделал это так, что у Се Ляня перехватило дыхание. На князе были роскошные алые одежды, каких Се Лянь ещё не видел. Ханьфу из тяжёлого шёлка цвета запёкшейся крови, с невероятно длинными рукавами, которые ниспадали почти до самого пола, открывая лишь кончики пальцев. Ткань переливалась при каждом движении — то становилась тёмной, почти чёрной, то вспыхивала багрянцем, поймав луч закатного солнца. По всей поверхности — серебряная вышивка: бабочки с узорчатыми крыльями, кленовые листья, рассыпанные по ткани, будто осенний ветер сорвал их с деревьев и прибил к шёлку. Вышивка мерцала холодным, лунным светом, создавая контраст с горячей, почти агрессивной алой основой. На запястьях Хуа Чена — серебряные наручи с тончайшей чеканкой. Се Лянь не мог разглядеть узор издалека, но знал — наверное, драконы, или облака, или те же бабочки, повторяющие вышивку на одеждах. Пояс — широкий, серебряный, с крупной пряжкой в виде цветка сливы, от пояса свисали длинные шёлковые ленты, тоже алые, с серебряными кистями на концах. На шее — массивное ожерелье из серебряных пластин, похожее на воротник, и серьги — длинные, тонкие, с каплями яшмы на концах. Даже на ботинках, выглядывающих из-под подола, Се Лянь заметил тонкие серебряные цепочки, оплетающие щиколотки. Но главное — волосы. В этот раз Хуа Чен распустил их. Чёрные, как смоль, гладкие, как шёлк, они падали на плечи, на спину, на грудь, обрамляя бледное лицо, как рама обрамляет картину. Пряди переливались в свете факелов, и Се Ляню казалось, что он видит в них отражение звёзд. Непривычно — всегда собранные в строгий хвост, сейчас волосы делали князя моложе, опаснее, свободнее. Он походил на дикого зверя, который сбросил ошейник и теперь не знает пощады. Се Лянь смотрел и не мог отвести взгляд. Шёлк подчёркивал каждую линию его тела — широкие, развёрнутые плечи, которые, казалось, не помещались в эту тесную галерею. Под тканью угадывались сильные мышцы, но не грубые, не рельефные, а текучие, как у пловца или танцора. И при этом — узкая, почти женственная талия, перехваченная серебряным поясом так туго, что, казалось, ткань вот-вот треснет. Широкие бёдра, длинные ноги — и эта невероятная, пугающая грация хищника, который движется не потому, что хочет, а потому, что может позволить себе всё. Се Лянь почувствовал, как пересохло в горле. Он чуть не облизнул губы — инстинктивно, не контролируя себя. Вовремя спохватился, сжал челюсти. Но тепло уже разлилось по щекам, спустилось к шее, к ключицам. Ему стало жарко — в этих лёгких шёлковых одеждах, в этом прохладном вечернем воздухе. «Это неправильно, — подумал он. — Я третий принц. Я иду встречать советника. А я пялюсь на гостя, как голодный на булочку». Но отвести взгляд не мог. Хуа Чен, заметив его реакцию, чуть приподнял уголок губ — не улыбнулся, нет, скорее усмехнулся. И сделал шаг навстречу. Сзади, за его спиной, стоял Хэ Сюань. Се Лянь заметил его не сразу — слишком был поглощён князем. А когда заметил, понял, что и второй гость решил не отставать. Хэ Сюань был одет в чёрное ханьфу из плотной, почти грубой ткани, но богато расшитое серебряными нитями. Узоры — рыбы, плывущие против течения, и ветер, разгоняющий облака. На поясе — длинный меч в простых ножнах, без украшений, но с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Кожаная же перевязь через плечо удерживала небольшой кошель и, кажется, метательные ножи. Украшений на нём было меньше, чем на князе — только массивные серебряные серьги в виде рыб и несколько тонких колец на пальцах. Волосы, в отличие от Хуа Чена, были собраны в высокий хвост, лишь одна длинная прядь выбивалась и лежала на левой стороне лица, придавая ему немного небрежный, опасный вид. И Цинсюань, который только что вышел следом за Се Лянем, увидев Хэ Сюаня, сам чуть не оступился. Он замер на полусогнутых ногах, открыл рот, закрыл, снова открыл. Пальцы его, ещё минуту назад поправлявшие воротник, повисли в воздухе, как крылья подбитой птицы. Се Лянь заметил это и усмехнулся про себя. «Теперь ты знаешь, каково это», — подумал он. Князь подошёл ближе, и голос его прозвучал низко, почти мурлыкающе: — Ваше высочество. Я решил не ждать в зале. Ждать — выше моих сил сегодня. Се Лянь заставил себя выпрямиться, придать лицу выражение вежливого, но сдержанного достоинства. — Князь, мы должны были встретиться на самом банкете, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зачем вы пришли сюда? Хуа Чен протянул ему руку — правую, ладонью вверх. Жест был естественным, непринуждённым, будто он делал это каждый день. — Чтобы проводить вас, — просто сказал он. — И чтобы видеть ваше лицо в тот момент, когда вы впервые увидите советника. Обещаю, оно того стоит. Се Лянь не знал, что ответить. Он просто положил свою ладонь на руку князя — пальцы коснулись холодного серебра наручей, и по телу пробежала дрожь. Хуа Чен сжал его руку — не сильно, но уверенно — и они пошли. Хэ Сюань, оставшийся позади, вдруг оказался рядом с Цинсюанем. Он тоже протянул руку — молча, не глядя на него, но терпеливо держа ладонь открытой. Цинсюань, всё ещё находящийся в ступоре от вида телохранителя, сделал шаг вперёд, наступил на край собственного ханьфу — слишком длинный подол, который он не подшил с утра — и полетел лицом вперёд. Он бы упал, если бы Хэ Сюань не подхватил его. Сильные руки телохранителя обхватили его за талию, прижали к себе, и Цинсюань оказался в нескольких дюймах от чужой груди — чёрной ткани, серебряных пуговиц, запаха кожи и сандала. — Осторожнее, господин Ши, — сказал Хэ Сюань, и голос его прозвучал странно мягко. — Дорога неровная. Цинсюань покраснел до корней волос. — Спасибо, — выдохнул он, выпрямляясь. — Я... я просто... этот подол... Хэ Сюань отпустил его, но руку не убрал. Так и держал открытую ладонь рядом. Цинсюань посмотрел на неё, потом на Хэ Сюаня, потом на Се Ляня, который шёл впереди, поддерживаемый Хуа Ченом, и не видел их. Он осторожно положил свою ладонь в ладонь телохранителя. — Идёмте, — сказал Хэ Сюань, и они тронулись следом. Они пришли вовремя. Главный двор поместья был освещён сотнями фонарей — жёлтых, красных, оранжевых, они висели на деревьях, на столбах, на карнизах зданий, создавая иллюзию бесконечного звёздного неба, спустившегося на землю. Слуги в парадных одеждах замерли вдоль дорожки, ведущей к главному залу, держа подносы с вином, фруктами, сладостями. К Се Ляню тут же подбежала служанка. Она была молодой, лет шестнадцати, с круглым лицом и испуганными глазами. В руках она держала тяжёлый серебряный поднос, на котором стоял золотой кубок с вином — с высокими ножками, украшенный драгоценными камнями. — Ваше высочество, — прошептала девушка, низко кланяясь. — Князь-отец приказал передать, чтобы вы сами подали вино советнику. При встрече. Это большая честь, он сказал. Се Лянь взял поднос. Тот оказался тяжёлым — золото, да ещё и с камнями, весило прилично. Он отослал служанку одним взглядом и встал рядом с отцом, который уже занял своё место впереди всех — прямая спина, седые волосы, лицо, застывшее в маске торжественного спокойствия. Только пальцы, сжимающие рукава, выдавали напряжение. Главные ворота отворились с глухим скрипом. Первыми въехали стражники — человек десять, все в блестящих боевых доспехах, с мечами на поясах, с копьями наперевес. Шлемы с красными плюмажами, щиты, украшенные императорскими драконами. Кони под ними были вороными, с чепраками, расшитыми золотом, — ухоженными, сытыми, злыми. Стража двигалась медленно, демонстративно, гремя оружием и доспехами, как будто не на приём ехали, а на войну. Се Лянь тихо возмутился. — Какая показуха, — прошептал он, еле шевеля губами. — Десять вооружённых людей на одного советника. Хуа Чен, стоявший рядом, чуть заметно кивнул, но ничего не сказал. Но это было только начало. Следом за стражей, уже пешком, вошли ещё люди. Десять человек. Они были в грязных, рваных лохмотьях, в рубище, которое не скрывало, а подчёркивало их истощённые тела. На ногах — кандалы. На руках — верёвки, стянутые так туго, что пальцы посинели. Они шли, сгорбившись, волоча цепи по камням, и звук был ужасным — скрежет металла о камень, царапающий слух, леденящий кровь. Они были грязными. Лица в саже, глаза впалые, губы потрескавшиеся. Кожа обтягивала кости, и на некоторых из них Се Лянь видел следы побоев — старые, уже зажившие, и свежие, ещё не закрывшиеся. Их вели двое стражников. Се Лянь почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он смотрел на этих людей — на живые кости, на которых садились мухи, — и не мог поверить своим глазам. В книге была эта сцена. Глава двадцать третья, когда Цзунь У впервые прибыл во дворец Сянлэ. Там была строчка: «Советник въехал во двор в сопровождении стражи и нескольких заключённых, которых должен был допросить по делу о государственной измене». И всё. Три строчки. Се Лянь читал их тогда и даже не поморщился — ну заключённые, ну допрос, обычное дело. Но сейчас, видя перед собой эти тени, эти обтянутые кожей рёбра, эти руки, которые дрожали от слабости, эти глаза, в которых не осталось ничего — ни страха, ни надежды, — он понял, как сильно авторы недооценили эту сцену. Или намеренно смягчили. Или просто не умели писать о боли. Рядом с ним кто-то тихо выдохнул. Цинсюань стоял бледный, как полотно, и смотрел на колонну арестантов круглыми глазами. Его лицо было серым, губы дрожали. — Лянь... — начал он. Се Лянь шикнул на него. Хуа Чен молчал, но Се Лянь видел, как побелели его пальцы, сжимающие рукава. Хэ Сюань, стоявший чуть позади, вообще перестал дышать — его грудь не двигалась, только глаза, острые, как лезвия, сканировали каждого заключённого, каждого стражника, каждую деталь. А отец — князь Сян — стоял впереди и смотрел на это всё с выражением каменного спокойствия. Ни удивления, ни ужаса, ни возмущения. Ему было плевать. Се Ляню хотелось закричать. Или заплакать. Или схватить отца за плечи и трясти, пока он не прозреет. Но он не мог. Он стоял с подносом в руках, с золотым кубком, и ждал. Дверь кареты отворилась. Из кареты вышел Цзунь У. Он был в парадной одежде — настолько роскошной, что даже тронное ханьфу императора показалось бы скромным рядом с этим великолепием. Тяжёлый шёлк цвета тёмной меди, расшитый золотыми драконами с пятью когтями — символ власти, на которую он не имел права, но носил, не скрывая. Воротник и рукава оторочены чернобурой лисой — дорогой мех, который в этой провинции не видели годами. На голове — высокая чёрная корона с золотыми вставками и длинными шпильками из чистого золота, на концах которых вились маленькие свернувшиеся драконы. Он спустился по ступенькам — не торопясь, с достоинством, как царь, спускающийся к своим подданным. Его лицо было гладким, без единой морщины, и только седые волосы, убранные под корону, выдавали возраст. Глаза — холодные, пустые, как у куклы — скользнули по строю стражников, по заключённым, по отцу Се Ляня, по самому Се Ляню, и не задержались ни на ком. Он подошёл к князю Сяну. — Князь, — сказал он, и голос его был таким же пустым, как глаза. — Рад видеть вас снова. Кажется, мы не виделись с прошлой осени. Отец поклонился — низко, почтительно, и ответил: — Добро пожаловать в наше скромное жилище, господин советник. Для нас большая честь принимать вас. Они обменялись пустыми, дежурными фразами, как старые знакомые, которые давно потеряли интерес друг к другу, но продолжают играть роли по привычке. Потом отец сделал знак рукой. Се Лянь шагнул вперёд. Поднос в его руках дрожал — он не мог это контролировать. Он приблизился к советнику, опустился на одно колено, протягивая кубок. — Приветствую вас, господин советник, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Позвольте поднести вам вино в знак уважения. Цзунь У взял кубок. Их пальцы встретились — и советник, словно случайно, задержал его ладонь чуть дольше, чем требовал этикет. Холодок пробежал по телу Се Ляня — от пальцев, по руке, по плечу, до самого позвоночника. Он почувствовал себя так, будто его коснулась змея — скользкая, холодная, опасная. Цзунь У улыбнулся. Улыбка была ледяной — ни тепла, ни радости, только удовлетворение. — Благодарю, ваше высочество, — сказал он, отпивая вино. — Я наслышан о вашем гостеприимстве. И, кажется, не зря. Он вернул кубок — снова коснувшись руки Се Ляня, на этот раз специально, демонстративно. Поднос качнулся, но Се Лянь удержал его. Он поднялся, отступил на шаг, пряча лицо за веером. Губы его дрожали, но он сжал их. Отец, не обращая внимания на эту маленькую сцену, пригласил гостя в главный зал: — Прошу вас, господин советник. Столы накрыты, слуги ждут. Позвольте проводить вас. Советник кивнул и, не оглядываясь, зашагал к дверям. Стража последовала за ним, гремя доспехами. Заключённых повели в сторону — наверное, в подвал, где их будут ждать кандалы и темнота. Цинсюань отстал, чтобы приказать слугам позаботиться о вещах советника, и его голос прозвучал так холодно и официально, что Се Лянь почти не узнал друга. Хуа Чен подошёл ближе. — Ваше высочество, — тихо сказал он, — вы в порядке? — Да, — соврал Се Лянь. — Всё хорошо. Он убрал веер, выпрямил спину. — Идёмте, князь. Нас ждут. Они вошли в зал — шумный, яркий, пахнущий жареным мясом и пряностями, — и Се Лянь почувствовал, как ступает на сцену. Театр продолжался. А главный актёр уже занял своё место. Приёмный зал сиял огнями. Сотни свечей в бронзовых подсвечниках отражались в чёрном полированном мраморе пола, создавая иллюзию бесконечного, мерцающего пространства. Столы ломились от яств — для высоких гостей подавали лучшие закуски: жемчужно-белые креветки в рисовом вине, тонкие ломтики оленины с можжевельником, паровые лепёшки с утиной печенью, засахаренные фрукты на лепестках лотоса. Вино в кувшинах было выдержанным, терпким, с ароматом старых сливовых садов. Се Лянь говорил с Хуа Ченом. — Этот сад, князь, вы ещё не видели при луне, — говорил он, накручивая на палец прядь волос, выбившуюся из причёски. — Говорят, наши лотосы светятся в темноте. Не знаю, правда ли, но старый садовник клянётся, что видел. — Лотосы, которые светятся? — Хуа Чен чуть приподнял бровь, и в глазах его зажглись смешливые искры. — Ваше высочество, вы меня дразните. — Нисколько, — улыбнулся Се Лянь. — Приходите ночью — проверим. Они оба знали, что сегодняшняя ночь не для прогулок. Но говорить об этом вслух не хотелось. Посреди разговора Се Лянь почувствовал на себе взгляды. Тяжёлый, колючий — оттуда, из-за стола советника. И ещё один — тревожный, осуждающий от отца. Князь Сян то и дело поглядывал на сына, потом на Хуа Чена, потом снова на сына, и в его взгляде читалось: «Ты слишком вольно ведёшь себя с гостем. Остановись. Не привлекай внимания». Се Лянь игнорировал. Продолжал улыбаться, говорить, поправлять край рукава, касаясь пальцами стола так, чтобы Хуа Чен видел его тонкие, изящные кисти. Однако долго избегать разговора с советником было невозможно. Се Лянь выждал, когда Цзунь У допьёт третью чашу вина, поднялся, взял свой кубок и подошёл к нему. — Господин советник, — сказал он, чуть склоняя голову. — Надеюсь, вам у нас нравится. Цзунь У посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Глаза его — прозрачно-серые, как зимнее небо — скользнули по лицу принца, по шее, по рукам, задержались на пальцах, сжимающих кубок. — Ваше высочество, — ответил он, и голос его был как прикосновение льда. — Я наслышан о вашей красоте. Но слухи, как всегда, скромничают. Комплимент прозвучал так, что у Се Ляня мурашки пробежали по спине. Не от восхищения — от отвращения. Но он улыбнулся, кивнул, не говоря в ответ ничего, кроме стандартного: — Как вы добрались, господин советник? Дороги, говорят, в этом году размыло дождями. — Дороги были ужасны, — ответил Цзунь У, отпивая вино. — Но я привык. Столица, знаете ли, не балует хорошими трактами. — А как дела в столице? — продолжал Се Лянь, глядя поверх его плеча куда-то в стену. — Я слышал, император нездоров? — Император, — Цзунь У сделал паузу, — всегда нездоров. Но это не мешает ему управлять империей. Последние слова прозвучали с лёгкой, почти незаметной усмешкой. Се Лянь стиснул зубы. — И как вам, господин советник, удаётся оставлять свой пост в такое беспокойное время? — спросил он, наконец глядя ему в глаза. Цзунь У усмехнулся уже открыто. — Мои обязанности, ваше высочество, позволяют мне иногда отлучаться. Я доверяю своим помощникам. Отец Се Ляня, сидевший рядом, попытался вмешаться. Он протянул руку, слегка коснувшись локтя сына — мол, хватит, не задавай лишних вопросов, не зли его. Се Лянь, не глядя, резко отбил его руку. Князь Сян вздрогнул, отдёрнул пальцы. На его лице мелькнула боль — не физическая, другая. Се Лянь не посмотрел на него. — Господа, — сказал он, отступая на шаг и взяв себя в руки, — прошу к столу. Ужин подан. Он указал жестом на места, и гости начали рассаживаться. Се Лянь вернулся к Хуа Чену, сел рядом, спиной к отцу и советнику. Слуги внесли первые блюда. Се Лянь смотрел, как они расставляют тарелки — простые, глиняные, без росписи. Еда была скромной: овощной суп с имбирём, рыба на пару, рис с овощами, тушёное мясо в горшочке. Никаких изысков, никаких фарфоровых сервизов, никаких золотых приборов. Князь Сян, взглянув на стол, побледнел. — Что это? — спросил он у слуги, застывшей с подносом. — Где закуски? Где дичь? Где фаршированный фазан? — Ваше сиятельство, — слуга опустила голову, — это личное распоряжение принца. Мы только выполняем. Князь Сян открыл рот, но Се Лянь опередил его. С невинной, почти детской улыбкой он поднялся и обратился к советнику: — Господин советник, позвольте объяснить. На днях ко мне лично обратились ваши лекари через официальное письмо. В нём говорилось, что после недавнего обследования выяснились некоторые подробности о вашем здоровье. Ваши врачи настоятельно рекомендовали вам временно воздержаться от тяжёлой, жирной пищи и отдавать предпочтение простым, лёгким блюдам. Я, как заботливый хозяин, не мог пренебречь этим предписанием. Он наклонил голову, глядя на советника глазами, полными невинной искренности. — Это всего лишь забота о вас, господин советник. Ничего личного. Цзунь У смотрел на него долгую, тяжёлую секунду. Потом перевёл взгляд на еду, на пар, поднимающийся над тарелками. Взял палочки, попробовал рыбу, медленно прожевал. — Неплохо, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то странное — то ли удивление, то ли недовольство. — Ваше высочество, вы умеете удивлять. — Я просто выполняю свой долг, — ответил Се Лянь и вернулся на своё место. Ужин продолжался. Хуа Чен сидел рядом, и чем дольше длилась трапеза, тем больше внимания он уделял принцу. Он подливал ему чай — вовремя, когда чашка пустела почти до дна. Клал еду в тарелку — кусочек рыбы, ломтик огурца, ложку риса. Каждый раз, когда их пальцы встречались на краю тарелки или на ручке чайника, Хуа Чен чуть задерживал касание — на мгновение дольше, чем нужно. Се Лянь чувствовал тепло его пальцев, и сердце его замирало, а потом билось где-то в горле. Ему казалось, что князь оттаял. Что за эти дни, за эти короткие прогулки и редкие разговоры, между ними возникло что-то настоящее. Что Хуа Чен не просто играет роль, не просто исполняет обещание, данное принцу, — а действительно хочет быть рядом. Но тут же он одёргивал себя. «Игра, — думал он, глядя, как Хуа Чен поправляет край его рукава, будто случайно касаясь запястья. — Это всего лишь игра. Мы договорились. Он помогает мне отвлечь внимание советника. Ничего больше». И всё равно было тепло. И всё равно хотелось верить, что за этим спектаклем скрывается что-то живое. Он завидовал книжному Се Ляню. Там, в романе, к этому моменту у принца и князя было уже два тайных свидания в саду под покровом ночи. Были полноценные поцелуи — долгие, сладкие, от которых кружилась голова. Были клятвы в любви, произнесённые шёпотом, когда никто не слышал. Были руки, сплетённые под столом на официальных приёмах, и украденные взгляды, и дрожь в кончиках пальцев. А здесь — ничего. Только один недопоцелуй у фонтана, прерванный криком Хэ Сюаня. Только эти короткие, мимолётные касания, от которых сердце замирает — но они ничего не значат. «Почему мне так мало? — думал Се Лянь, механически жуя рыбу, не чувствуя вкуса. — Почему в книге они успели столько, а я — почти ничего? Где справедливость?» Он украдкой взглянул на Хуа Чена. Тот, поймав его взгляд, чуть улыбнулся — мягко, почти ласково. Се Лянь сжал палочки так, что они захрустели. Всё это время Цзунь У смотрел на принца. Не прямо, не в упор — так, чтобы не нарушать этикета. Но Се Лянь чувствовал этот взгляд кожей. Тяжёлый, липкий, как паутина. Он то и дело скользил по его лицу, по шее, по рукам, по талии, когда Се Лянь наклонялся за чашей. На первый взгляд — ничего особенного. Вежливый интерес хозяина к гостю. Но в мелких деталях, в лёгких движениях бровей, в чуть заметном поджатие губ, в том, как пальцы советника сжимали край столешницы, — читалось крайнее недовольство. Ему не нравилось, что принц сидит рядом с Хуа Ченом. Не нравилось, что они переговариваются, улыбаются, касаются друг друга. Не нравилось, что Се Лянь не смотрит в его сторону. Но он молчал. Только пил вино — чашу за чашей — и смотрел. Потом была музыка. Слуги отодвинули столы к стенам, освобождая центр зала. В углу расположились музыканты — три женщины в длинных шёлковых платьях, с цитрами и флейтами. Они заиграли тихую, тягучую мелодию, похожую на вздох. Вошли танцовщицы. Их было пятеро — в прозрачных, переливающихся одеждах, с колокольчиками на лодыжках и запястьях. Волосы распущены, в них вплетены свежие цветы. Они двигались плавно, как вода, изгибались, замирали, рассыпались в стороны, сходились в центре, и колокольчики звенели в такт музыке. Се Лянь смотрел на них и думал о несправедливости. Гостя императора — князя Хуа Чена — он встречал один. Без отца, без музыки, без танцовщиц. Только ужин в малой гостиной, простая еда, тихий разговор. А советнику — целое представление. Столы, свечи, закуски, музыканты, танцовщицы, и всё это в главном зале, с позолотой и парчой. «Как же это несправедливо, — думал он. — Но что поделаешь. Князь Хуа Чен — не тот, кому нужно показывать роскошь. А советнику — нужно. Иначе он почувствует себя неуваженным и устроит скандал». Музыка затихла. Танцовщицы замерли в последней позе, потом поклонились и вышли, шурша юбками. Цзунь У поднялся. Он взял свой кубок, сделал шаг в сторону Се Ляня, явно намереваясь подойти, заговорить, может быть, пригласить на танец — кто знает. Но не успел. Хуа Чен оказался рядом с принцем быстрее. Он встал, протянул руку ладонью вверх, и голос его — низкий, бархатный, с ноткой вызова — прозвучал на весь зал: — Ваше высочество, позвольте пригласить вас на танец. Се Лянь поднял голову. В глазах Хуа Чена горел странный огонь — не тот, что он видел днём, когда говорил о верности короне. Другой. Озорной, дерзкий, почти наглый. Он смотрел прямо на советника, но приглашал принца. Се Лянь понял. Он вложил свою ладонь в руку князя, поднялся. — С удовольствием, князь. Хуа Чен повёл его в центр зала — туда, где ещё не остыл пол под ногами танцовщиц. Музыканты, поколебавшись, заиграли снова — новую мелодию, медленную, тягучую, как река в половодье. Они танцевали. Хуа Чен вёл — уверенно, сильно, не спрашивая, не оглядываясь. Его рука лежала на талии Се Ляня, чуть выше, чем позволял этикет, и пальцы вжимались в ткань ханьфу, как будто боялись, что принц исчезнет. Другая рука держала его ладонь — нежно, но крепко, и большим пальцем князь поглаживал тыльную сторону запястья, рисуя невидимые круги. Се Лянь двигался под его рукой, как лист под ветром. Он не знал этих танцев — он никогда не учился дворцовому этикету, в его прошлой жизни не было ни цитр, ни флейт, ни пары, которая ведёт тебя по залу, заставляя забыть обо всём на свете. Но Хуа Чен вёл так умело, что ошибки были невозможны. Шаг — и он подхватывал, поворот — и он придерживал, замирание — и он замирал с ним, глядя в глаза. Они кружились по залу, и свечи отражались в чёрном полу, и тени их сливались в одну, и где-то на краю сознания Се Лянь слышал чьи-то аплодисменты — наверное, слуг, или может быть, даже самого отца. Но он не смотрел. Он смотрел только в глаза Хуа Чена — чёрные, глубокие, в которых плясали отблески огней. «Если это игра, — подумал он, — то пусть она никогда не кончается».