Переписать финал

Как и планировалось, Цинсюань отлучился из зала. Получилось даже раньше, чем они договаривались — сразу после того, как стихла музыка и танцовщицы удалились. Се Лянь видел, как друг поднялся, незаметно поправил пояс, кивнул ему — коротко, чуть заметно, — и вышел, растворившись в тени колонн. Никто не обратил внимания. Все взгляды были прикованы к советнику, который поднимал чашу за здоровье хозяев. В зале, кроме главных действующих лиц, собралось немало народу. За дальними столами расположились местные чиновники из соседних уездов — трое мужчин в скромных, но дорогих ханьфу, с жёнами, чьи высокие причёски были утыканы нефритовыми шпильками. Рядом с ними сидели военные из гарнизона — двое в парадных мундирах, с медалями на груди, они пили вино и громко переговаривались, то и дело поглядывая на танцовщиц. В углу, ближе к выходу, пристроился старый распорядитель Чжан Юань с толстой учётной книгой — он делал пометки, следя, чтобы слуги не перепутали блюда. Несколько богатых купцов из города, получивших приглашение из уважения к их щедрым пожертвованиям на храмы, сидели поодаль, с любопытством разглядывая роскошь дворца. Гул голосов, звон посуды, смех — всё смешивалось в единый шумный фон, на котором главные события разворачивались в центре зала. А потом началось то, чего Се Лянь боялся больше всего — танцы с Цзунь У. Советник сам подошёл к нему, протянул руку, и отказ был невозможен. Се Лянь вложил свою ладонь в его — сухую, горячую, с грубой, как наждак, кожей — и они вышли в центр зала. Чиновники переглянулись, военные отставили чаши. Все взгляды устремились на пару. Первый танец был ещё терпимым. Цзунь У двигался медленно, соблюдая дистанцию, и только изредка его пальцы слишком сильно сжимали талию принца. Се Лянь терпел, улыбался, делал вид, что ему приятно. В зале зашептались — кто-то заметил, что советник благоволит молодому принцу, кто-то восхищался красотой Се Ляня. Второй танец стал хуже. Советник ускорился, вёл слишком резко, так что Се Лянь еле поспевал за ним, путаясь в длинных полах ханьфу. Несколько раз Цзунь У наступал ему на ноги — не специально, казалось, но каждый раз больно. Се Лянь стискивал зубы, но не вскрикивал. Военные хмыкали, чиновники делали вид, что не замечают. Третий танец был пыткой. Советник прижимал его слишком близко, сжимал талию так, что, наверное, останутся синяки. А ещё он принюхивался. Шумно, настойчиво, склоняясь к шее принца, к плечам, к волосам, — и запах его тяжёлого, сытного одеколона смешивался с чем-то кислым, горьким, почти тошнотворным. Се Лянь чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Одна из служанок, выбранных Цинсюанем — та, что вечно роняла мелочи, — «случайно» уронила поднос с закусками неподалёку. Грохот отвлёк внимание советника на секунду, и его хватка чуть ослабла. Се Лянь выдохнул. Но танец продолжался. Цзунь У дышал ему в шею, иногда касался носом пряди волос, и Се Лянь думал, что его вывернет на изнанку прямо в центре зала, на глазах у всех гостей, под одобрительные взгляды отца. Но он держался. Улыбался. Дышал через раз. Когда музыка наконец стихла, он с облегчением отступил на шаг, поклонился и вернулся на своё место. Голова кружилась, в ушах шумело, но он заставил себя взять чашу с вином и выпить залпом. Чиновники захлопали — вежливо, не очень громко. Военные подняли чаши за здоровье принца. «Всё, — подумал он. — Никогда больше. Даже если император прикажет, я откажусь». Но советник, казалось, только разогрелся. Он смотрел на принца с новым интересом, и Се Лянь понял, что так просто отделаться не удастся. Нужно было отвлечь его. Занять чем-то другим. Он заговорил о литературе. О поэзии, о древних трактатах, о спорах конфуцианцев с даосами. Цзунь У, как оказалось, был начитан — он цитировал, спорил, приводил примеры. Се Лянь поддакивал, спорил там, где нужно, соглашался, где выгодно. Разговор затянулся, и советник, кажется, начал получать удовольствие. Военные слушали вполуха, перешёптываясь о своих делах. Чиновники, напротив, внимали каждому слову — тема была близка их сердцам. Тогда Се Лянь предложил: — Господин советник, позвольте прочитать вам несколько моих стихов. Я не великий поэт, но стараюсь. Цзунь У кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде любопытства. Се Лянь вышел на середину зала. Шум стих. Даже военные отложили чаши. Свечи отражались в чёрном полу, и тени плясали по стенам, как призраки. Он поднял голову, расправил плечи и начал читать. «По горным склонам, где туман клубится,Два ручейка стремились вниз, к земле.Их разделяли камни и границы,Они текли во тьме, по отдельной мгле. Но месяц встал над пиками седыми,Пробился свет сквозь сосен старых ряд.И в лунном блеске, став другими,Ручьи нашли друг друга — и кипят,Слились в поток, что бьётся о преграды,И больше их никто не разлучит —Ни камни, ни суровая прохлада,Ни время, что бежит и всё молчит». Он читал медленно, делая паузы после каждой строфы. И всё это время он смотрел не на советника, не на отца, не на слуг, застывших у стен, не на чиновников, затаивших дыхание. Он смотрел только в одни глаза — чёрные, глубокие, в которых плясали отблески свечей. Хуа Чен стоял у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Не отрываясь. Не моргая. Его лицо ничего не выражало — только глаза. В глазах горело пламя. Рядом с ним, чуть позади, застыл Хэ Сюань — прямой, как копьё, и его взгляд тоже был прикован к принцу. Но не с восхищением. С чем-то другим — холодным, оценивающим, почти ревнивым. Се Лянь читал для Хуа Чена. И плевать, как это выглядит. Плевать, что скажут слуги, что подумает советник, что прошепчут чиновники. Этот стих — о встрече, о слиянии, о том, что разлучённое водой может снова соединиться — он посвящал только одному человеку. Когда он закончил, в зале повисла тишина. Потом кто-то захлопал — Хэ Сюань, медленно, размеренно, с каменным лицом. За ним подхватили несколько чиновников, затем военные. Аплодисменты прокатились по залу, не слишком громкие, но искренние. Цзунь У кивнул, чуть прищурившись. — Неплохо, ваше высочество, — сказал он. — Давно я не слышал таких образов. Воды, ищущие друг друга во тьме... трогательно. Се Лянь поклонился и вернулся на своё место. — А что, если вы ещё и споёте? — продолжал советник. — Или сыграете на чём-нибудь? Говорят, вы обучались музыке в детстве. Се Лянь колебался. Он действительно учился — в книге, в биографии принца Сянлэ был абзац про уроки цитры. Но он не был уверен, что сможет сыграть сейчас, под этими взглядами, с этой тяжестью на сердце. Но тут из-за колонны шагнул Хуа Чен. Он поклонился советнику — низко, с подчёркнутой почтительностью, и сказал: — Господин советник, позвольте и мне продемонстрировать мои скромные таланты. Принц сегодня старается уделить внимание каждому гостю. Он, наверное, устал. Позвольте мне развлечь вас. Цзунь У посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Гости замерли. Чиновники перешёптывались — князь Хуа Чен, тот самый, о котором ходят слухи? Военные подобрались, положив руки на эфесы мечей — по привычке. — Хорошо, князь, — сказал советник. — Мы посмотрим. Хуа Чен выпрямился, повернулся к своему телохранителю. — Хэ Сюань, принеси мой ятаган. Телохранитель кивнул и вышел. Вернулся он через минуту, держа в руках изогнутую саблю — длинный ятаган с широким лезвием, загнутым на конце, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей и серебряной проволокой. Лезвие блеснуло в свете свечей, и по залу пробежал приглушённый ропот. — Музыканты, — сказал Хуа Чен, не оборачиваясь, — сыграйте «Пляску дракона в огненном дыме». Музыканты заиграли — быстро, тревожно, с резкими переходами. Мелодия была похожа на биение сердца испуганной птицы, на треск пламени, на шум битвы. Хуа Чен скинул с себя верхний халат. Алый шёлк упал на пол, оставшись лежать у ног, и князь остался в одной нижней рубашке — тонкой, почти прозрачной, с глубоким вырезом, открывающим ключицы и верхнюю часть груди. Ткань облегала его тело, подчёркивая каждую мышцу, каждый изгиб. Жёны чиновников прикрыли рты веерами, но глаза их блестели. Се Лянь сглотнул. Хуа Чен взял ятаган, взмахнул им, пробуя баланс. Лезвие свистнуло в воздухе, рассекая тишину. А потом он начал танцевать. Это было нечто среднее между боевым искусством и балетом. Он двигался быстро, резко, но в каждом движении чувствовалась невероятная грация. Ятаган свистел, описывая дуги вокруг его тела, и казалось, что князь борется с невидимым врагом — или с самим собой. Его рубашка развевалась, открывая то плечо, то живот, то край татуировки, видневшейся на левом боку. Волосы, распущенные по плечам, летели за ним, как чёрный шлейф. Он кружился, опускался на одно колено, вскидывая ятаган над головой, и лезвие сверкало в свете свечей. Потом резко замирал, касаясь клинком пола, и застывал, глядя прямо на советника. Се Лянь смотрел, затаив дыхание. Он забыл о советнике, об отце, о служанках, о чиновниках, о военных, о том, что где-то там, за стеной, Нингуан крадёт секреты. Он видел только Хуа Чена — прекрасного, дикого, опасного. Музыка ускорялась, и князь ускорялся вместе с ней. Он прыгал, кружился, делал выпады, уходил в сторону, и ятаган описывал в воздухе огненные дуги. Когда мелодия достигла кульминации, Хуа Чен замер на месте, вскинув клинок к небу, и застыл, как изваяние. Тишина. Потом вздох восхищения прокатился по залу. Чиновники зааплодировали, жёны закрыли веера и захлопали в ладоши. Военные одобрительно закивали — танец был достоин уважения. Советник тоже хлопал — медленно, с достоинством. — Благодарю, князь, — сказал Цзунь У. — Давно я не видел такого мастерства. — Я старался для вас, господин советник, — ответил Хуа Чен, принимая от слуги халат и накидывая его на плечи. Он вернулся на своё место — рядом с принцем. Се Лянь почувствовал исходящее от него тепло, запах сандала и пота, и сердце его забилось чаще. Всё это время девушки, выбранные Цинсюанем, работали исправно. Одна из них, подавая чашу советнику, слегка покачнулась, и несколько капель вина упало на скатерть — не на советника, слава богам, но достаточно, чтобы он поморщился. Другая, поправляя свечи, задержалась слишком долго у его лица, и он чихнул — жёлтые цветы в букете делали своё дело. Третья, отвечавшая за курильницы, незаметно, но старательно добавляла жасминовые палочки в дым, и советник то и дело тер нос. Он не жаловался. Он был слишком умён для этого. Но напряжение читалось в каждом жесте — в чуть сжатых губах, в подёргивании пальцев, в том, как он то и дело отодвигал от себя блюда с едой. Но виду не подавал. Когда свечи догорели почти до половины и музыканты сменили четвёртую мелодию, советник поднялся. — Князь Сян, — сказал он, — я устал. Дорога была долгой, а вечер — насыщенным. Позвольте удалиться в отведённые мне покои. Отец поклонился. Гости тоже зашевелились — кто-то собирался уходить, кто-то, наоборот, задерживался, дожидаясь, пока советник выйдет, чтобы тоже разойтись по домам. — Конечно, господин советник. Я провожу вас сам. Он взял сына за локоть — жёстко, почти приказным жестом. Се Лянь не сопротивлялся. Они пошли: отец впереди, советник за ним, Се Лянь чуть позади. Хуа Чен присоединился к ним — он шёл рядом с принцем, не касаясь, но так близко, что их рукава почти соприкасались. Хэ Сюань замыкал шествие, бесшумный, как тень. Они вышли из главного зала. За ними потянулись чиновники с жёнами, военные, купцы — кто в свои экипажи, кто в отведённые им комнаты. Гул голосов постепенно затихал за спиной. Луна поднялась высоко, и её холодное сияние заливало каменные плиты галерей, делая их похожими на застывшее озеро. Фонари горели тускло, слуги уже погасили половину из них. У поворота, где дорожка раздваивалась, князь Сян свернул налево — в сторону павильона, который готовили для Хуа Чена и где, по его замыслу, должен был остановиться советник. Се Лянь остановился. — Отец, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, — вы не туда. Князь Сян обернулся. Его лицо в лунном свете казалось вырезанным из старой кости — бледным, морщинистым, с глубокими тенями под глазами. — Что? — переспросил он. — Я приготовил для господина советника другие покои, — сказал Се Лянь. — Сапфировый павильон. Хуа Чен чуть склонил голову. Цзунь У приподнял бровь. Даже Хэ Сюань замер, положив руку на эфес меча. — Сначала я хотел разместить вас в покоях князя Хуа Чена, — продолжал Се Лянь, глядя прямо на советника, не на отца. — Они очень роскошны. Но потом я подумал: они располагаются в самой оживлённой части двора. Там много слуг, лишний шум, слишком светло по ночам. А мне известно, что вы предпочитаете тишину, когда работаете. Он перевёл дыхание. Где-то в кустах запел сверчок, и этот звук показался оглушительным в тишине. — Сапфировый павильон находится в глубине сада. Там тихо, спокойно, нет суеты. В павильоне есть собственная библиотека, где вы можете работать, и купальня с бассейном. И это не простая купальня — она с подогревом, единственная во всех двадцати ближайших провинциях. Её сконструировал один искусный инженер. Вам не придётся ждать, когда слуги вскипятят воду. И ещё — в павильоне есть комната для слуг, где они будут постоянно находиться, а не дежурить под дверью. Так что если что-то понадобится, они появятся в ту же минуту. Он замолчал. Князь Сян смотрел на сына так, будто видел его впервые. В его взгляде была смесь ужаса, гнева, удивления и... восхищения? Се Лянь не разобрал. Он не хотел разбирать. Рядом Хуа Чен чуть заметно улыбнулся — краешком губ. Цзунь У молчал несколько секунд. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки. — Ваше высочество, — сказал он, — вы единственный, кто хоть раз поинтересовался моими предпочтениями. И принял их во внимание. Он повернулся к князю Сяну. — Я пойду с вашим сыном. Он знает дорогу. Князь Сян поклонился. Ничего не сказал. Се Лянь повёл советника к сапфировому павильону. Хуа Чен не пошёл с ними — он остановился у поворота, опершись плечом о колонну, и смотрел вслед. Хэ Сюань замер рядом, скрестив руки на груди. — Я провожу господина советника один, — сказал ему Се Лянь. — Отдыхайте, князь. Вы сегодня много танцевали. Хуа Чен кивнул. Ни слова. Только взгляд — тёплый, чуть насмешливый — скользнул по лицу принца, задержался на губах, на глазах, ушёл в темноту. Они дошли до сапфирового павильона за несколько минут. Се Лянь распахнул дверь, пропуская советника вперёд, показал ему библиотеку, купальню с паром, поднимавшимся над тёплой водой, комнату для слуг, где уже дежурили две девушки. Внутри пахло кедром и сухими травами, было чисто и уютно. — Надеюсь, вам будет удобно, господин советник, — сказал Се Лянь, останавливаясь у порога. — Если что-то понадобится, позовите слуг. Они будут здесь, через стену. Цзунь У прошёлся по комнате, коснулся пальцами столешницы, заглянул в библиотеку, где на полках стояли свитки, одобрительно кивнул. — Всё превосходно, ваше высочество, — сказал он. — Вы умеете удивлять. — Я выполняю свой долг, — ответил Се Лянь и поклонился. — Спокойной ночи, господин советник. Он вышел, закрыл за собой дверь и, не оглядываясь, побежал. По галереям, по лестницам, через внутренний дворик, где спали пионы, прижавшись друг к другу в темноте. Луна освещала ему путь, и тени бежали за ним, как стая чёрных собак. Сердце колотилось где-то в горле, ноги не чувствовали камней, руки дрожали. Он влетел в свои покои и замер. Там, за низким столиком, заваленным свитками, сидели двое. Цинсюань — бледный, взъерошенный, с красными глазами — допивал третью чашу рисового вина. Нингуан сидела напротив, выпрямив спину, с бамбуковой табличкой в руках. При виде принца онаподнялась. — Ваше высочество, — сказала она. — Ну? — выдохнул Се Лянь, падая на циновку рядом с ними. — Что? Цинсюань поставил чашу, вытер губы тыльной стороной ладони. — Мы всё узнали, — сказал он. — Садись. Это надолго. Нингуан положила табличку перед Се Лянем и начала говорить — быстро, тихо, слово в слово. Луна за окном поднялась ещё выше. В саду запел соловей. А вдалеке, в сапфировом павильоне, погас последний огонёк. Нингуан положила табличку перед Се Лянем. Бамбуковая дощечка была старой, пожелтевшей от времени, с зазубренными краями — видимо, её вытащили из глубины ящика, где она пролежала не один год. Иероглифы, вырезанные тонкой кистью, были мелкими, но чёткими; тушь местами выцвела до коричневого, но читалось всё без труда. Пахло от таблички застоявшимся деревом, воском и сухими травами - теми, что перекладывали свитки от моли. Се Лянь взял её дрожащими пальцами, поднёс поближе к светильнику. Масло в плошке догорало, пламя чадило, отбрасывая на стены пляшущие тени. Он щёлкнул пальцами, и Нингуан, поняв без слов, зажгла ещё два светильника — на столе и на подставке у окна. Стало светлее. Текст письма был коротким и безжалостным. «По воле неба, дарованной мне, императору Великой династии, повелеваю: наместникам всех перечисленных земель надлежит в месячный срок предоставить гонцу, прибывшему сей печатью, полные списки всех граждан, проживавших на вверенных им территориях за последние двадцать пять лет. Особо выделить тех, кто прибыл из столицы и её окрестностей. Имена, даты прибытия, место рождения, семейное положение, род занятий — всё должно быть записано без изъятий. Утаивание информации карается смертью. Искажение информации карается смертью. Промедление карается смертью. Да будет так». Внизу стояла печать — не императорская, как понял Се Лянь, а печать императорского совета. Круглая, с изображением дракона, свернувшегося кольцом, вокруг иероглифов «верность» и «долг». Такая же, какой Цзунь У скреплял свои распоряжения в книге. Се Лянь отложил первую табличку, взял вторую. Это был список. Пятнадцать названий, выстроенных столбцом, одно под другим. Он провёл пальцем по иероглифам, шевеля губами беззвучно, и в голове у него сами собой всплывали карты, которые он рисовал в своих конспектах долгими ночами — те самые карты, что публиковались в дополнительных материалах к роману и в официальных фан-буках. Фуцзянь — юго-восточная провинция, гористая, влажная, с рисовыми террасами, спускающимися к самому морю. В основном тексте романа о ней не было ни слова, но на картах она обозначалась пунктиром — спорные земли, где императорская власть была слаба, а местные кланы правили сами. Согласно авторским комментариям, именно там прятались контрабандисты, снабжавшие столицу запрещёнными товарами. Гуанси — известняковые скалы, огромные пещеры, подземные реки. Там, по слухам из тех же дополнительных источников, скрывались беглые преступники и опальные чиновники, сосланные тихо, без огласки. В черновиках, которые один из авторов выложил по ошибке в сеть, мелькало название Гуанси как место рождения второстепенного персонажа, но потом эту линию забросили. Юньнань — дальний юг, граница с дикими племенами. Карты показывали там непроходимые джунгли и маленькие княжества, номинально подчинявшиеся империи. В одном из интервью авторы обмолвились, что оттуда родом был любимый слуга одного из ключевых героев, но подробностей не раскрыли. Шэньси — запад, лёссовое плато, древние столицы. В первоначальной версии сценария, которую показывали на закрытой встрече с фанатами, именно там предполагалось сделать место действия целого тома, но потом передумали. Остались лишь намёки: упоминание старой крепости в горах и нескольких старых семей. Хунань — земли к югу от озера Дунтин. В фан-буке была целая страница, посвящённая её обычаям и верованиям, но в роман эта информация не попала. Отмечалось, что там сильны позиции древних родов, не признающих центральную власть. Цзянси — фарфоровая столица. В книге говорилось о фарфоровых чашках, что подавали в императорском дворце — они были родом из Цзянси. И всё. Ни одного персонажа, ни одной сцены. Аньхой, Чжэцзян, Сычуань, Гуйчжоу, Хэнань, Хубэй, Ганьсу, Цинхай — названия мелькали на картах, в глоссариях, в черновиках, в удалённых постах авторов. Се Лянь знал их, но ничего не мог вспомнить о них, кроме легенд и слухов. Пятнадцать провинций. Ни одна из них не появлялась в основном тексте романа. Ни одна не была местом действия. Пустые пятна на сюжетной карте. — Я знаю эти названия, — тихо сказал Се Лянь. — По картам. По дополнительным материалам. Но в самом романе их нет. Цинсюань заглянул через плечо, присвистнул. — Ни одной знакомой. Что он там ищет? — Не знаю, — ответил Се Лянь, откладывая табличку. Нингуан, стоявшая до этого молча, вдруг заёрзала. Её пальцы теребили край платья — не от волнения, от напряжения. Она сжимала ткань так, что побелели костяшки. — Ваше высочество, — сказала она, не поднимая глаз. — Я не всё рассказала. Се Лянь поднял голову. — Что ещё? — Я решила осмотреться. В кабинете вашего отца, после того как нашла свитки на столе, я подумала: вдруг ещё что-то есть? Я обошла полки, заглянула в шкатулки, проверила ящики стола. Она замолчала, сглотнула. — В нижнем ящике, под стопкой старых счетов, был тайник. Дно поднималось, если нажать на сучок сбоку. Я случайно задела, и оно приподнялось. — Тайник? — переспросил Цинсюань. Нингуан кивнула. — Там лежал ещё один свиток. Запечатанный чёрной лентой, не белой, как остальные. И ещё одна табличка. С шестью названиями. Она перевела дыхание. — Письмо в свитке было другим. Те же требования — предоставить списки, те же угрозы. Но в конце стояла не печать совета. Там была подпись и личная печать вдовствующей императрицы. Я запомнила иероглифы: «Вдовствующая императрица из рода Цзи». И рисунок — феникс, обвивающий сливу. Такая печать ставится только на высочайших указах. Я видела её однажды, когда служила в доме у госпожи из столицы. Се Лянь нахмурился. — Вдовствующая императрица жива, — сказал он. — Её подпись — не шутка. Если она действительно причастна... или если Цзунь У пользуется её именем без спроса... Он не договорил. Вдовствующая императрица — женщина старая, но ещё крепкая, и слухи о том, что она потеряла власть, сильно преувеличены. Если она дала Цзунь У такую печать — значит, у них общие цели. Если же он действует от её имени тайно... — И что во втором списке? — спросил он. Нингуан закрыла глаза, вспоминая. Её губы шевелились беззвучно — она проговаривала названия про себя, чтобы не ошибиться. Потом открыла глаза и сказала: — Лянцзян. Цзяннань. Ляодун. Хэцзэ. Лючжоу. Уси. Се Лянь замер. Лянцзян. Цзяннань. Ляодун. Он узнал их. Не с карт и не из дополнительных материалов — из самого романа. Из второго тома, который он перечитывал десятки раз, выискивая детали, которые вели к разгадке судьбы Хуа Чена. Лянцзян — там, в удалённой сцене, которая сохранилась только в черновиках, принц Сянлэ останавливался в старом монастыре. Встречал монаха, который предсказал ему судьбу. Для книги это была мелочь, но для тех, кто искал истоки истории — важный след. Цзяннань — цветущие земли. Место ссылки. Оттуда гнали преступников и опальных вельмож. В одной из сцен второго тома Хуа Чен, ещё ребёнком, проезжал через Цзяннань в повозке под охраной. Авторы не уточнили, откуда и куда, но намёк был. Ляодун — суровая северная провинция. Там, по слухам, родилась мать Хуа Чена. В глоссарии к тому было написано: «Черепаховый панцирь, найденный в землях Ляодуна, считался оберегом для новорождённых». Мелочь, но сейчас эта мелочь обрела вес. Хэцзэ, Лючжоу, Уси — этих названий он не помнил. Ни в основном тексте, ни в черновиках. Видимо, дополнительные провинции для отвода глаз — или те, что появятся в будущем. — Шесть, — сказал он глухо. — Шесть провинций. Три я знаю. Три — нет. Цинсюань смотрел на него встревоженно. — Лянь, это те самые? — спросил он, не называя имён. Се Лянь чуть заметно кивнул. Даже говорить вслух при Нингуан было опасно. Он повернулся к служанке. — Ты сделала больше, чем я мог просить. Ты не просто прочитала свитки. Ты нашла тайник. Ты запомнила каждое слово. Он потянулся к поясу, отвязал небольшой мешочек из тёмной парчи, туго затянутый шнурком. Внутри звенело серебро — не слишком много, но достаточно, чтобы служанка могла купить себе тёплую одежду или отправить деньги родным. — Возьми, — он протянул мешочек ей. — Это тебе. Нингуан посмотрела на мешочек, потом на принца. — Господин мой, я не за наградой. — Знаю, — сказал Се Лянь. — Возьми. Он вложил мешочек в её ладонь. — И ещё. Я хочу, чтобы ты дальше продолжала быть моими ушами во дворе. Каждое утро и каждый вечер — докладывать мне, что происходит. Что говорят слуги, какие новости ходят, кто с кем встречается, кто о чём шепчется. Ты это умеешь. Нингуан опустила голову. — Слушаюсь, господин. — И следи за моим отцом, — добавил Се Лянь. — Он сейчас слаб. Он напуган. Он может сделать глупость. Если заметишь что-то необычное — сразу ко мне. — А если рядом будет советник? — спросила Нингуан. — Держись подальше, — твёрдо сказал Се Лянь. — Если он рядом — ты простая служанка, которая моет полы или меняет свечи. Не смотри на него, не подходи близко, не стой на виду. Будь тенью. Тень не замечают. Нингуан кивнула, спрятала мешочек в складках одежды. Потом опустилась на колени и поклонилась — низко, почти касаясь лбом пола. — Спокойной ночи, господин мой. — Спокойной ночи, Нингуан. Она вышла бесшумно, как и вошла — тень, скользнувшая за дверь. Только лёгкий шорох шёлка и запах сухих трав остался в комнате. Се Лянь остался сидеть, глядя на пустой дверной проём. Цинсюань допил вино, поставил чашу, зевнул и потянулся. — Устал, — сказал он. — Пойти бы пройтись, проветрить голову. — Пойдём, — ответил Се Лянь, поднимаясь. Они вышли в сад. Ночь была тёплой, почти душной. Луна висела высоко, круглая, жёлтая, похожая на старую монету, забытую на чёрном бархате. Звёзды мерцали тускло, как будто боялись потревожить тех, кто спал внизу. Дорожки, посыпанные белым гравием, серебрились в лунном свете, а листья бамбука отбрасывали на камни кружевные тени, которые шевелились от малейшего дуновения ветра. Где-то в кустах заливался соловей — тоскливо, надрывно, как будто жаловался на что-то. Пахло жасмином, влажной землёй и прелыми листьями. Сырость поднималась от пруда, и воздух был тяжёлым, как перед грозой, хотя на небе не было ни облачка. Они шли молча несколько минут, прислушиваясь к шороху собственных шагов. Гравий хрустел под подошвами, и этот звук казался оглушительным в тишине ночного сада. Цинсюань первым нарушил тишину. — Ну и вечер, — сказал он, засунув руки в широкие рукава ханьфу. — Я думал, ты там упадёшь в обморок от этого советника. Как он к тебе принюхивался — жуть. Се Лянь поморщился. — Не напоминай. — А потом танец с князем, — продолжал Цинсюань, и в голосе его зазвучала насмешка. — Глаза в глаза, рука на талии, бабочки в животе. Я чуть не растаял, глядя на вас. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть, — отмахнулся Цинсюань. — Искры летали. Настоящие. Я думал, свечи от них загорятся. И он на тебя так смотрел... а ты на него... Он мечтательно вздохнул. Се Лянь не ответил. Он шёл, глядя себе под ноги, и в голове его всё ещё звучали названия провинций — Лянцзян, Цзяннань, Ляодун, — и он пытался вспомнить, что ещё из второстепенных деталей было связано с этими землями. Но мысли путались. Цинсюань, помолчав, усмехнулся. — А ты заметил, как мой телохранитель ко мне весь вечер подкатывал? Хэ Сюань. Я его на эту прогулку с трудом вытащил. Обычно он молчит, как рыба об лёд, а тут... — А тут он с тобой заговорил, — закончил Се Лянь. — Мало того, — Цинсюань вытащил из рукава маленький, завёрнутый в промасленную бумагу свёрток, развернул. В бумаге лежало несколько ломтиков имбиря, обсыпанных сахаром, и кусочки сушёной дыни. — Он поделился со мной засахаренными фруктами. Он отправил один в рот, причмокнул. — Сказал, что это его запас на дорогу. И что он заметил, что я люблю сладкое. Представляешь, Лянь? Заметил. Он прожевал, добавил задумчиво: — Может, он тоже хочет подружиться. Или просто жалеет. — Или, — сказал Се Лянь, останавливаясь у старого фонтана, — он просто человек, который видит, что рядом с ним есть другой человек, и хочет проявить внимание. Не всё же интриги плести. Вода в фонтане была тёмной, почти чёрной, и луна отражалась в ней не монетой, а расплывчатым пятном, дрожащим от лёгкого ветра. Се Лянь опёрся о край, провёл пальцем по холодному камню. Тут, сегодня утром, Хуа Чен вставил ему за ухо цветок. Тут они почти поцеловались. Тут крик Хэ Сюаня разрушил мгновение. Цинсюань сунул оставшийся имбирь обратно в свёрток, спрятал за пазуху. — Всё равно, — сказал он, когда они двинулись дальше по аллее, — фрукты это хорошо. Но того шашлыка с рынка я бы съел сейчас с большим удовольствием. Се Лянь остановился. — Я тоже, — сказал он. — Того шашлыка. Кисло-острого, с тмином и перцем. Подгоревшего по краям, чтобы сок капал на пальцы, и бумага промокала насквозь. — И чтобы можно было просто сидеть на лавке, жевать и не думать о том, что тебя кто-то отравит или предаст, — подхватил Цинсюань. — И чтобы рядом не было ни советников, ни чиновников, ни отца с его вечной бледностью. Они замолчали. Соловей заливался в кустах, и где-то далеко, в конюшне, всхрапнула лошадь. Ночь была тихой, и тишина давила на плечи, как невидимый груз. Они постояли ещё немного, глядя на луну, которая медленно плыла по небу, то прячась за облака, то снова выходя. — Цинсюань, — сказал Се Лянь. — А ты не жалеешь? — Жалею, — честно ответил тот. — Но только когда вспоминаю, что дома осталась моя курсовица, которую я писал два месяца, а сохранить забыл. А так... не знаю. Здесь интересно. И страшно. И красиво. И хочется иногда кого-нибудь прибить, а иногда — обнять и не отпускать. Он положил руку на плечо Се Ляню, сжал. — Мы справимся. Ты справишься. Я рядом. Се Лянь накрыл его ладонь своей. — Спасибо. Просто... спасибо. Они постояли так ещё несколько минут, потом развернулись и пошли обратно — к павильону, к догорающим светильникам, к бамбуковым табличкам, оставленным на столе, к завтрашнему дню, который сулил новые испытания. В покоях принца Цинсюань пожелал спокойной ночи и вышел, оставив Се Ляня одного. Се Лянь не лёг. Он снова сел за стол, перечитал таблички — текст письма, списки провинций, названия, которые теперь он знал наизусть. Пальцы его чертили на гладкой поверхности красного лакированного дерева невидимые линии — карту империи, карту заговора, карту чужой судьбы, которая теперь стала его собственной. Лянцзян. Цзяннань. Ляодун. Он не знал, как доберётся до этих земель, будет ли у него время, сможет ли он уехать, пока в поместье гостит Цзунь У и пока Хуа Чен ждёт от него обещанного внимания. Но он знал одно: нужно что-то делать. И делать быстро. Он погасил светильники, лёг на кровать и закрыл глаза. Шёлк простыней был прохладным, подушка пахла лавандой. За окном всё ещё пел соловей. Сон не приходил долго. Но под утро, когда небо за окном начало сереть, он провалился в темноту без сновидений. Завтра будет новый день. И новая игра.