Переписать финал

Ехали, как и предполагали, пять дней. Пять дней тряски, пыли, сменяющихся пейзажей за окном и однообразного стука колёс. Лошадей меняли на почтовых станциях, ямщики ругались с конюхами, слуги советовались, где лучше остановиться на ночлег. Иногда приходилось делать длинные остановки — чтобы дать лошадям отдохнуть и набраться сил перед следующим перегоном. В такие моменты принц вылезал из кареты, потягивался или просто разминал ноги, шагая взад-вперёд по обочине. Сидеть в карете можно было, но после нескольких часов спина начинала ныть, ноги затекали, и хотелось лечь. Лечь, вытянуться во весь рост, раскинуть руки и не думать о том, что сейчас снова тряска. Проблему решили на третьи сутки. Они сделали остановку в небольшом городке, где был базар. Цинсюань, высунувшись из окна кареты, заметил лавку с походными принадлежностями — палатками, тюфяками, циновками. — Лянь, смотри! — закричал он. — Там можно купить то, что нам нужно! Они купили несколько плотных циновок, пару тёплых пледов и с десяток маленьких подушек — пёстрых, набитых, кажется, гречкой или чем-то похрустывающим. Всё это они утрамбовали в карету и на следующей же остановке соорудили импровизированное лежбище. Конструкция была простой: разложили стол, который крепился между сиденьями, накрыли его циновками, сверху постелили пледы, набросали подушек. Получилось почти ровное пространство — не слишком широкое, но достаточно, чтобы лежать, согнув колени, или сидеть, прислонившись спиной к стенке. Цинсюань обрадовался первым. Он скинул обувь, забрался на эту мягкую гору, вытянулся во весь рост и застонал от удовольствия. — Лянь, это рай, — сказал он, закрывая глаза. — Настоящий рай. Се Лянь уселся рядом, опираясь на подушки. Спина отозвалась приятным теплом — мягкое покрывало помогало держать равновесие, не напрягая заживающие мышцы. — Спасибо, — сказал он. — Хорошая идея. — Я гений, — пробормотал Цинсюань, уже проваливаясь в сон. — Запомни: Ши Цинсюань — гений организации сна в дорожных условиях. Он уснул быстро — в этот раз по-настоящему, без нервного сжатия в животе, без вечного ворочания с боку на бок. Первую ночь он вырубился от стресса и усталости, но на второй день, когда адреналин улёгся, сидеть в карете стало пыткой. Он елозил, менял позы, вздыхал, ругался. Теперь же, лёжа на мягкой перине из циновок и пледов, он расслабился и провалился в глубокий, здоровый сон. Се Лянь тоже смог отдохнуть. Он ложился рядом, подкладывал под спину подушку, чтобы не давить на раны, и смотрел в потолок кареты. Тряска стала терпимее — мягкая подстилка гасила толчки. Иногда он тоже засыпал, и снилось ему то кофе, то булочная, то старушка, которая угощала его бесплатным пирожком. Ни стражников, ни советника, ни отца — только тишина и тепло. Пейзажи за окном были разнообразными. Сначала тянулись бескрайние поля — жёлтые, скошенные, с островками деревьев, похожими на зелёные кляксы. Потом пошли леса — тёмные, густые, с высокими соснами, которые шелестели на ветру. Потом — реки, широкие и медленные, с паромными переправами, где приходилось ждать по часу, пока лодочник перетащит карету на другой берег. Иногда встречались деревни — низкие домики с соломенными крышами, коровы на выпасе, грязные дороги, по которым бегали босоногие дети. Иногда — маленькие городки, где можно было купить горячей еды и свежей воды. Но часами смотреть в окно было утомительно. Когда пейзаж надоедал, а спать не хотелось, они играли. Играли в города — называли по очереди города, начиная с последней буквы предыдущего. Цинсюань злился, когда Се Лянь вспоминал какой-нибудь крошечный посёлок на другом конце империи, которого он не знал. — Так нечестно! — кричал он. — Ты это из той книги… из свитков вычитал! Се Лянь только усмехался. Играли в крестики-нолики — чертили палочкой на песке, который насыпали на дощечку, или просто пальцем на пыльном стекле. Цинсюань обычно проигрывал, но каждый раз требовал реванша. — Ещё одну партию, — говорил он. — Я сейчас пойму твою тактику и разгромлю! Он не понимал тактику и не разгромливал. Играли в «что вижу» — один называл предмет за окном, другой должен был придумать про него историю. Цинсюаню особенно удавались нелепые, абсурдные рассказы — про корову, которая мечтала стать бабочкой, или про старую берёзу, в которой живёт дух забытого императора. Се Лянь слушал, улыбался, и на душе становилось легче. Играли в крокодила — загадывали слово, объясняли его без слов, жестами и звуками. В карете было тесно, они постоянно стукались локтями и головами, и это вызывало приступы смеха, от которых начинала болеть спина, но остановиться было невозможно. — Ты изображаешь не рыбу, а змею! — кричал Цинсюань, размахивая руками. — Какая же это рыба, если она ползает! — Я изображаю сома, — спокойно отвечал Се Лянь. — Они плавают у дна, почти ползают. — Сомы не извиваются, как ужи! — Извиваются. — Спорим? Спорили, потом мирились, потом снова начинали играть. Иногда Хуа Чен и Хэ Сюань шли впереди на лошадях — князь любил верховую езду и не всегда сидел в своей карете. Се Лянь видел его спину в окно: красный плащ развевался на ветру, волосы, собранные в хвост, хлестали по плечам. Иногда князь задерживался у дороги, пропуская их карету вперёд, и тогда Се Лянь видел его лицо — спокойное, чуть задумчивое, с глазами, устремлёнными вдаль. Они почти не разговаривали в дороге. Каждый был занят своими мыслями. Но постепенно пейзаж за окном начал меняться. Сначала стали чаще попадаться аккуратные, ухоженные поля — ровные квадраты, засаженные чем-то зелёным. Дороги сделались шире, лучше укатанными, без ям и колдобин. По обочинам стояли каменные столбы с иероглифами, обозначавшими расстояние до столицы. Потом потянулись предместья — бедные, грязные, с покосившимися хижинами и тощими собаками, но многолюдные. Женщины в цветастых платках несли корзины с овощами, мужчины в лохмотьях чинили телеги, дети бегали за каретой, крича и смеясь. Се Лянь смотрел на них и думал о том, что в столице, наверное, всё иначе — богато, шумно, опасно. А потом вырос императорский дворец. Он показался неожиданно — из-за поворота, когда карета выехала на высокий тракт, огибающий холм. Сначала Се Лянь увидел золотые крыши — они сверкали на солнце, как чешуя гигантской рыбы. Потом — красные стены, высокие, крепостные, с бойницами и сторожевыми башнями. Потом — ворота, огромные, деревянные, окованные медью, с резными драконами, которые, казалось, вот-вот сорвутся с петель и взлетят в небо. Дворец занимал целый холм. Он поднимался террасами — одна выше другой, с пагодами, беседками, переходами. Зелёные сады спускались к подножию, и в них, среди ветвей, виднелись маленькие домики — наверное, для слуг или для охраны. Се Лянь замер у окна, глядя на это великолепие. Сердце его колотилось где-то в горле. Цинсюань, проснувшийся от толчка, тоже высунулся наружу. — Ничего себе, — прошептал он. — Это… это как на картинках. Нет, лучше. Намного лучше. — Это столица, — сказал Се Лянь. — Мы приехали. Они въехали во двор. Здесь было шумно и многолюдно. Слуги в синих форменных одеждах сновали туда-сюда, несли подносы, свитки, корзины. Стражники в блестящих доспехах стояли у каждой двери, лестницы, поворота. Чиновники в высоких шапках торопливо шли куда-то, перешёптываясь на ходу. Карета остановилась у главного входа. Се Ляню помогли выйти — молодой слуга подал руку, и принц, опираясь на неё, спустился на землю. Ноги затекли, спина ныла, но он выпрямился, поправил воротник и огляделся. Хуа Чен уже стоял на ступенях, разговаривая с каким-то чиновником. Увидев Се Ляня, он прервал разговор, подошёл ближе. — Ваше высочество, — сказал он. — Нас ждут. Аудиенция сегодня вечером. У вас есть время отдохнуть с дороги и переодеться. Се Лянь кивнул. Цинсюань, выбравшийся следом, озирался по сторонам с таким видом, будто впервые попал в зоопарк. — Выделяешься, — тихо сказал он ему. — Соберись. — А я и собран, — ответил друг шёпотом. — Просто… впечатлён. Слуги проводили их в отведённые покои — небольшие, но уютные комнаты в западном крыле дворца. Там уже были приготовлены чистые одежды, горячая вода для мытья и легкий ужин. Се Лянь сел на край кровати, закрыл глаза. — Мы здесь, — сказал он. — В столице. У императора. — Страшно? — спросил Цинсюань. — Страшно, — честно ответил Се Лянь. — Но мы справимся. Он открыл глаза и посмотрел на друга. — Помни: мы — принц Сянлэ и его старший слуга. Никакой самодеятельности. Никаких лишних слов. Кланяемся, когда надо, молчим, когда не надо. Всё. — Всё? — переспросил Цинсюань. — Всё, — подтвердил Се Лянь. — А теперь давай готовиться к вечеру. Он поднялся и подошёл к окну. Из него открывался вид на внутренний двор дворца — фонтаны, цветы, мраморные статуи. Слуги бегали туда-сюда, чиновники прогуливались, о чём-то беседуя. Вдалеке виднелась высокая башня с колоколом. «Император, — подумал Се Лянь. — Скоро я увижу императора». Он не знал, что тот скажет. Не знал, что они скажут в ответ. Но он знал одно — они готовы. За окном садилось солнце. В дверь постучали — три коротких, сухих удара, не требующих разрешения войти. Се Лянь, сидевший на кровати и разминавший затекшие плечи, поднял голову. Цинсюань, успевший разуться и забраться на кровать с ногами, вскочил, одёргивая ханьфу. В этом крыле императорского дворца было тихо — только где-то далеко перекликались слуги да ветер шевелил бамбуковые занавески на окнах. Свет вечернего солнца пробивался сквозь рисовую бумагу, окрашивая комнату в золотисто-оранжевые тона. Покои, отведённые принцу, оказались просторными и светлыми — не чета тесным каретам и походным гостиницам. Высокий потолок поддерживали резные деревянные балки, стены были затянуты шёлком цвета слоновой кости с вышитыми золотыми пионами. У окна стоял низкий столик для чаепития с фарфоровым сервизом, на котором белели чашки с тончайшими стенками, почти прозрачными на просвет. В углу — большая ширма с росписью: журавли летели над бамбуковой рощей, и казалось, что они вот-вот сорвутся с шёлка и улетят. Пахло старым деревом, воском и сухими цветами — лёгкий, неуловимый аромат, который был в каждой комнате императорского дворца, какой-то особенный, торжественный. Кровать, на которой сидел Се Лянь, была широкой, с высоким резным изголовьем из чёрного дерева, украшенным инкрустацией из перламутра. На ней лежали пуховые подушки в шёлковых наволочках и тяжёлое стёганое одеяло, расшитое золотыми драконами — символ достатка и близости к трону. Такие кровати были только у приближённых императора — они не шли ни в какое сравнение с жёсткими походными лежанками, на которых им приходилось ютиться в пути. Цинсюань, когда только вошёл, ахнул и плюхнулся на неё, утонув в подушках. Теперь же он стоял навытяжку, глядя на дверь. — Войдите, — сказал Се Лянь. Дверь отворилась, и на пороге показались Хуа Чен и Хэ Сюань. Князь был в своём обычном алом ханьфу — не парадном, но дорогом, расшитом серебряными нитями по вороту и рукавам. Волосы его сегодня были убраны в высокий хвост, перехваченный серебряным обручем с мелкими бирюзовыми вставками, и от этого он казался моложе, почти юным — если бы не холодный, колючий взгляд, который обвёл комнату, задержался на секунду на Цинсюане и вернулся к принцу. За его спиной, как всегда, стоял Хэ Сюань — тёмная, почти незаметная тень, которая, однако, занимала собой полкомнаты: широкие плечи, прямой меч на поясе, цепкие пальцы, покоящиеся на рукояти. На нём был тёмно-синий халат, без всяких украшений, только вышитая серебром рыба на левом рукаве — знак его положения при князе. — Ваше высочество, — Хуа Чен шагнул в комнату, не дожидаясь приглашения, и сел на обитый плюшем табурет у окна. — Я ненадолго. Но мне нужно сказать вам то, что изменит ваш вечер. Се Лянь встал. Спина ещё ныла, но уже не так сильно, как в начале пути — мягкая кровать, горячая ванна и покой сделали своё дело. Он подошёл к столу, на котором стоял фарфоровый чайник с уже остывшим чаем, взял его, но пить не стал — только держал в руках, чтобы занять пальцы. — Вы говорите об аудиенции? — спросил он. — Да. Вы думаете, что будете стоять перед императором втроём — вы, ваш отец и я. Но это не так. Цинсюань, всё ещё стоявший у кровати, напрягся. Его пальцы вцепились в край одеяла. — Кто ещё? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем обычно. Хуа Чен посмотрел на него — внимательно, изучающе, как смотрят на человека, которого хотят проверить на прочность. — Советник Цзунь У. И трое его ближайших помощников. Их называют по-разному — «правая рука», «меч» и «кошелёк». Но для нас важно другое. Каждый из них опасен по-своему. И каждый может перевернуть ход разговора так, что вы не успеете и глазом моргнуть. Он сделал знак Хэ Сюаню. Телохранитель подошёл ближе, встал так, чтобы его лицо было видно — бледное, с острыми скулами и глазами, похожими на застывшую воду в глубоком колодце. Он не сел — только прислонился плечом к резной колонне, скрестив руки на груди. — Я расскажу, — сказал Хуа Чен. — Начну с первой. Её зовут Лин Вэнь. Он помолчал, поправляя рукав. Солнце за окном чуть опустилось, и тени стали длиннее, растеклись по полу фиолетовыми пятнами. Где-то вдалеке запели птицы, провожая день. — Лин Вэнь — гений литературы и дипломатии. Она не носит оружия. Она не командует армией. У неё нет ни солдат, ни стражи, ни даже личного телохранителя. Но она — одна из самых опасных людей в империи. — Почему? — спросил Се Лянь, ставя чайник на стол. — Потому что она заведует документами. Всеми документами — императорского совета, тайной канцелярии, архивов пограничных земель. У неё есть ключи от библиотек и хранилищ, куда не ступала нога даже вдовствующей императрицы в годы её полной власти. В её руках — тайны не только нашей империи, но и соседних государств. Хуа Чен перевёл дыхание. Его лицо было серьёзным, почти мрачным — таким он становился только когда говорил о вещах, не терпящих легкомыслия. — Говорят, она может разжечь войну одним лишь написанным эссе. И она уже делала это. Два года назад, когда советнику понадобилось отвлечь императора от проверки его финансов, Лин Вэнь написала текст — всего несколько страниц, где раскрыла некоторые неудобные подробности о торговых соглашениях с западными землями. Через месяц две провинции были на грани бунта. Император неделями не спал, разбирая жалобы и доклады. А Цзунь У спокойно переписывал свои счета. — Как её узнать? — спросил Се Лянь. — Вы её уже видели, — ответил Хуа Чен. — На приёме. Она была в мужской одежде, притворялась слугой. Та, что стояла за спиной советника и подавала ему чай. Невзрачная, с острыми чертами лица, с родинкой у левого уха. Но запомните — когда она заговорит, каждый её слог будет взвешен. Слова Лин Вэнь — как яд: сначала они сладки, потом жгут, а потом вы мертвы, даже не поняв, что произошло. Цинсюань поёжился, хотя в комнате было тепло. Хуа Чен продолжил, чуть понизив голос: — Второй, — продолжил Хуа Чен, — Пэй Мин. Его называют генерал Мингуан. Он произнёс это имя с уважением, в котором смешались восхищение и горечь. Так говорят о человеке, чьи заслуги нельзя отрицать, но чья судьба сложилась трагически. — Он выходец из другого государства. С юных лет уже имел успех на поле битвы. Разрабатывал стратегии, которые позволяли одним махом захватывать целые территории — без штурмов, без осад, без пролитой крови. В семнадцать лет он уже был генералом — самым молодым в истории той страны. Он завоевал для своего правителя множество земель, и солдаты обожали его. Говорили, что его хотели посадить на трон, что готовят мятеж, что знамёна с его именем уже шьют. — И что? — спросил Се Лянь. — Пэй Мин не хотел власти, — сказал Хуа Чен. — Он был воином, не политиком. Но его ближайший друг, тот, кто вырос с ним, кто спас ему жизнь трижды, решил иначе. Он был зачинщиком бунта. Он собирался свергнуть правителя и посадить на трон Пэй Мина — с его именем, но без его согласия. — Как Пэй Мин узнал? — Ему донесли. И он сам всё проверил. А потом… потом он убил своего друга. Своими руками. Не в бою, не в пылу сражения — вызвал на разговор и зарезал. Потому что друг отказался остановиться. Сказал: «Ты будешь править, хочешь ты того или нет. Я всё уже решил». Хуа Чен помолчал. — Пэй Мин бежал из той страны, потому что его объявили предателем. Никто не поверил, что он убил друга, спасая государство. Все думали, что он избавился от свидетеля. Его взял под своё крыло Цзунь У, дал ему новую армию, новый титул, новую жизнь. Теперь он генерал императорских войск — формально. Но у него есть своя дружина, люди, которые верят ему и не подчиняются никому, кроме него. Он посмотрел на Се Ляня. — На приёме его не было. Но сегодня он будет. Вы узнаете его сразу — огромный рост, широкие плечи, грубое лицо, шрам через левую бровь. Он не носит парадных доспехов — он считает их игрушками. Он придёт в кожаном жилете и с мечом, который не снимает даже во сне. И запомните: Пэй Мин жесток, но он не зверь. Он убил друга, чтобы остановить кровопролитие. И он никогда не простит себе этого. Но он верен Цзюнь У, потому что советник дал ему второй шанс, когда никто другой не дал. Цинсюань, слушавший, затаив дыхание, выдохнул. — Третий? — спросил он. Хуа Чен кивнул на Хэ Сюаня. — Третий — твой, — сказал он. — Рассказывай. Хэ Сюань отлепился от колонны, сделал шаг вперёд. Его лицо было непроницаемым, как стена крепости, но в голосе прозвучало неприкрытое, почти ледяное пренебрежение. — Ши Уду, — сказал он. — Самый богатый человек в империи. Он бросил короткий взгляд на Цинсюаня — и этот взгляд был тяжёлым, изучающим, как у хирурга, который решает, с какой стороны резать. — Все торговые суда, караваны, обозы и дороги проходят через него и его людей. Он продаёт и покупает всё, что только захочет. Зерно, шёлк, драгоценности, оружие, людей. Его жадность — легендарна. Её воспевают в балладах и проклинают в молитвах. Он может по щелчку пальцев стереть с лица земли целый город — если от этого получит выгоду. И он делал это. Хэ Сюань перевёл дыхание. — У него есть свои наёмники — банды, которые грабят торговцев, если те не заплатили ему дань. Он спонсирует пиратов в южных морях. Он контролирует соляные копи и шёлковые мастерские. Говорят, у него больше золота, чем в императорской казне — но это только слухи, потому что императору никто не докладывает. Цзунь У прикрывает его за долю прибыли. — Тиран, каких свет не видывал, — добавил Хуа Чен. Хэ Сюань кивнул. Потом медленно, словно нехотя, повернулся к Цинсюаню всем корпусом. — И вот что забавно, господин Ши. Ваша фамилия — Ши. Как у этого человека. Он сделал паузу. В комнате стало тихо — слышно было, как за окном ветер шевелит листья бамбука. — Какого вам быть братом такого тирана? Цинсюань попятился. Лицо его побелело, глаза округлились, и он наткнулся спиной на край кровати, сел, почти упал. — Братом? — переспросил он, и голос его стал высоким, почти детским. — Каким ещё братом? У меня нет братьев. Никогда не было. Кроме… Он запнулся, глянул на Се Ляня, потом снова на Хэ Сюаня. — Кроме него. Он мой брат — названый, негласно, но он мой брат. Единственный. Хэ Сюань поморщился — едва заметно, но Се Лянь заметил. Его пальцы, лежавшие на эфесе меча, чуть сжались, побелели на костяшках. — Зря вы так легко отмахиваетесь, господин Ши, — сказал он. — Фамилия Ши известна далеко за пределами этой империи. И она известна тем, что когда Ши Уду получил должность и власть, он велел всем людям, носившим фамилию Ши — кроме него самого, — либо сменить её, либо лишиться всего. — Лишиться? — прошептал Цинсюань. — Скота, денег, работы, домов, — продолжил Хэ Сюань, и его голос звучал ровно, почти безжалостно. — Многие семьи просто исчезли. Кто-то — на бумаге: переписали документы, сменили имена, ушли в тень, залегли на дно. Кто-то — в реальности. Их до сих пор не нашли. Ни тел, ни слухов. Только пустота. Как будто людей никогда и не было. Он посмотрел на Цинсюаня долгим, тяжёлым взглядом. — Фамилия Ши теперь только у двух людей в империи. У самого Ши Уду. И у его младшего брата, которому он просто так, ни за что, даровал титул князя. Вы понимаете, о чём я говорю, господин Ши? О вашем возможном происхождении. У Цинсюаня подкосились ноги. Он пошатнулся, схватился за резной подлокотник кровати, но пальцы соскользнули с гладкого лакированного дерева. Его лицо стало белым как бумага — белее, чем у больного, белее, чем у мертвеца. Глаза расширились, зрачки сузились, и он начал медленно оседать на пол. Се Лянь вскочил, забыв про больную спину — она отозвалась резкой вспышкой, но он не обратил внимания. Он подхватил друга под локоть, за руку, за плечо, притянул к себе, усадил на кровать — на мягкие пуховые подушки, которые тут же обняли его со всех сторон. — Садись, — сказал Се Лянь. — Сиди. Не вставай. Дыши. Цинсюань тяжело дышал, прижав руку к груди. Его взгляд блуждал по комнате — от Хэ Сюаня к Хуа Чену, от Хуа Чена к Се Ляню, от Се Ляня к окну, за которым золотистый свет сменялся сумеречной синевой. — Я… я не знал, — прошептал он. — Я ничего не знал. Он посмотрел на свои руки, на ладони, на тонкие пальцы, которые дрожали. Потом медленно, всё ещё не веря, поднял голову. — Меня нашли на дороге, — сказал он тихо, обращаясь к самому себе, к своей памяти, которая осталась где-то там, в далёком детстве, в другой жизни, которая теперь казалась сном. — Маленьким. Я лежал в пыли, весь в синяках, с разбитой губой. Меня обходили стороной — никто не хотел брать умирающего ребёнка. А потом… Он запнулся, и Се Лянь заговорил за него — спокойно, ровно, как говорят с испуганным зверем, которого пытаются приручить. — Его нашли на дороге маленьким, — сказал он. — По началу, конечно, искали родственников. Расспрашивали ребёнка — кто он, откуда, как его зовут. Но он был очень напуган. Он не мог говорить. Может быть, от страха, может быть, от слабости. Или от того, что не хотел вспоминать. Ни одного слова. Ни одного имени. Никто не пришёл его искать. Он сел рядом с Цинсюанем на кровать, положил руку ему на плечо — чуть выше локтя, туда, где теплилось живое, пульсирующее тепло. — Тогда отец мой решил, что мальчика нужно куда-то пристроить. И пристроил в мой дом. Чтобы я рос не один, чтобы у меня был друг, с кем я мог бы учиться, играть, спорить. Чтобы не чувствовать себя чужим в этом огромном, холодном поместье. Так Ши Цинсюань стал тем, кем он стал. Ему было шесть — или семь, никто точно не знал. Ему было плевать. Ему нужно было, чтобы его накормили, согрели и не били. Се Лянь помолчал, потом договорил — твёрдо, глядя прямо на Хэ Сюаня, который стоял, скрестив руки, и слушал с непроницаемым лицом. — Он мой брат. Не по крови, не по бумагам — по духу, по жизни. Мы вместе почти двадцать лет. Он мой друг, моя семья, моя совесть, когда я забываю, что я человек. И что бы ни говорили про каких-то Ши Уду — для нас это ничего не меняет. Его фамилия — его, моя — моя. И если кто-то попытается использовать её как оружие против него, он будет иметь дело со мной. В комнате повисла тишина. Хуа Чен сидел неподвижно, глядя куда-то в угол, где тени от светильников сплетались в причудливые узоры. Его лицо ничего не выражало — но Се Лянь заметил, как чуть дрогнули пальцы князя, лежавшие на подлокотнике. Хэ Сюань молчал долго. Он смотрел на Цинсюаня, который всё ещё тяжело дышал, прижимая ладонь к груди, и в его глазах — в этих всегда холодных, ничего не выражающих глазах — мелькнуло что-то странное. Не уважение — скорее, понимание. Или сожаление, что пришлось говорить такие вещи. — Простите, господин Ши, — сказал он наконец. — Я не хотел вас пугать. Но вы должны знать. На сегодняшней встрече будет Ши Уду. Он будет смотреть на вас. Он может спросить вашу фамилию. И если он узнает, что вы носите то же имя, что и он… — Он не узнает, — твёрдо сказал Се Лянь. — Мы не скажем. И никто не скажет. — А если узнает сам? — спросил Хэ Сюань. — У него есть глаза. У него есть уши. У него есть люди, которые работают на него по всему дворцу. — Тогда будем решать по ситуации, — ответил Се Лянь. — Сейчас — не время паниковать. Сейчас — время собраться с мыслями и подготовиться к встрече. Он повернулся к Хуа Чену. — Когда аудиенция? — Через три часа, — ответил князь. — Будет ужин с императором в малом тронном зале. Затем — разговор. Я советую вам переодеться в парадное. И подготовить ваши документы — они могут пригодиться. — Я готов, — сказал Се Лянь. Хуа Чен поднялся, оправил ханьфу. — Тогда мы оставляем вас. Отдыхайте. Встретимся у входа в зал за полчаса до начала. Он поклонился — коротко, как равному — и направился к двери. Хэ Сюань шагнул следом, но на пороге обернулся. — Господин Ши, — сказал он, не глядя на Цинсюаня. — Вы сильнее, чем кажетесь. Держитесь. И закрыл за собой дверь. Они остались вдвоём. Цинсюань сидел на кровати, уставившись на узор на шёлковом одеяле — золотые драконы, летящие сквозь облака. Его руки всё ещё дрожали, но дыхание выровнялось. — Лянь, — сказал он. — А если правда? Если я правда… брат того человека? — Не важно, — ответил Се Лянь, садясь рядом и беря его за руку. — Ты — это ты. Он — это он. Фамилия — всего лишь слово, набор иероглифов. Важно то, что ты делаешь. А ты делаешь добро. Ты помогаешь тем, кто слабее. Ты не жадничаешь, не убиваешь, не грабишь. Ты — мой друг. Мой брат. Этого достаточно. — А если он захочет меня использовать? Если он решит, что я должен ему подчиняться, потому что я ношу его фамилию? — Он не сможет, — твёрдо сказал Се Лянь. — Во-первых, ты носишь не его фамилию — ты носишь свою. Во-вторых, я третий принц империи. Пока я жив — никто не посмеет тронуть тебя. Даже Ши Уду. Он помолчал, потом добавил тише: — И, в-третьих: ты же видел Хэ Сюаня. Он почти извинился. Он переживал. За тебя. Это что-то да значит. Цинсюань поднял на него глаза — красные, с припухшими веками. — Ты думаешь? — Уверен. Они посидели так ещё несколько мгновений. Потом Се Лянь отпустил его руку, встал и подошёл к большому лакированному шкафу, где висели их парадные одежды — слуги уже успели развесить их, пока они отдыхали. — Давай одеваться, — сказал он. — Император ждёт. Цинсюань глубоко вздохнул, вытер лицо рукавом и поднялся. — Давай, — сказал он. За окном совсем стемнело.