Переписать финал

Документы были готовы через три дня. Нингуан принесла их утром — стопку бамбуковых табличек, перевязанных чёрной шёлковой лентой, и несколько листков плотной жёлтоватой бумаги, исписанных мелким, убористым почерком помощников. Она положила всё это на столик перед Се Лянем, поклонилась и отошла к стене, замерла, опустив глаза. Се Лянь сидел на кровати — спина ещё болела, но он уже мог сидеть, опираясь на подушки. Взял первую табличку, поднёс к светильнику. С каждой прочитанной строчкой брови его ползли вверх. «Тридцать кувшинов рисового вина выдержанного (из погребов восточного крыла). Десять кусков свиной вырезки. Четыре гуся. Двадцать кур. Пятнадцать связок вяленой рыбы. Восемь коробок с сушёными креветками. Три ящика с трепангами (доставлены из приморской провинции месяц назад по особому заказу императорского дворца)». Трепанги. Се Лянь знал эту строчку из романа. В десятой главе было написано: «Императорский дворец славился своими трепангами — их доставляли с большим трудом из дальних восточных морей, и стоили они целое состояние». Эти трепанги были подарком самому принцу Сянлэ от императора за спасение провинций от голода. Он хранил их для особого случая — для приёма самых дорогих гостей. — Три ящика, — тихо повторил он, откладывая табличку. — Все три. Взял следующую. «У слуг изъято имущество: нефритовая подвеска (служанка Сюй, передавалась по наследству от прабабушки), серебряные серьги с бирюзой (служанка Линь, фамильные), медный перстень с печаткой (старый слуга Гу, подарок покойного князя), шёлковый платок с вышивкой (горничная Мин, вышит бабушкой), золотая заколка в виде бабочки (служанка Фэн, получена в приданое от матери)…» Список был длинным. Се Лянь читал имена, названия вещей, и перед глазами вставали лица — служанок, которые смотрели на него с надеждой и страхом; старых слуг, которые работали в этом поместье дольше, чем он сам жил на свете; молодых девушек, которые ещё не знали, что такое зло, но уже почувствовали его на своей шкуре. Он отложил табличку, взял следующую. Пострадавшие. «Чэнь Бо, конюх, 67 лет: сломана правая рука (дубина); лечение не проведено своевременно; по заключению лекаря, рука срастётся неправильно, подвижность ограничена навсегда». «Чжоу Линь, служанка, 19 лет: синяки на лице и плечах (удары кулаком); угрозы домогательств; отбита подоспевшим слугой». «Фан Юй, служанка, 22 года: ушибы живота (пинок ногой); психологическая травма, не выходит из комнаты». «Ван, поварёнок, 16 лет: выбит глаз (удар веником? — показания противоречивы). Защищал служанку от домогательств». Се Лянь перечитал последнюю строчку дважды. Выбит глаз. Шестнадцать лет. Защищал служанку веником. Он положил табличку, взял следующую. Поджог. «Амбар с зерном и крупами в северном крыле. Пожар начался ночью, потушен слугами. Сгорело: мешков с рисом — 12, с пшеном — 8, с бобами — 5. Оборудование: весы, вёдра, лопаты. Стены почернели от копоти». Причина — не установлена. Но свидетели видели стражников советника, выходивших из горящего амбара. Се Лянь отложил последнюю табличку, выпрямился. Спина болела — но эта боль была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Гнев поднимался в груди медленно, как лава, раскалённая, тягучая, но он не дал ей вырваться наружу. Нингуан, стоявшая у стены, неслышно шагнула вперёд. — Ваше высочество, лекарь сказал, что вам нельзя вставать. — Нельзя, — согласился Се Лянь. — Но я встану. — Господин Ши просил передать, что… — Нингуан, — перебил он. — Помоги мне одеться. Служанка открыла рот, хотела возразить — но, увидев его лицо, закрыла и молча подошла к шкафу. Цинсюань ворвался в комнату через десять минут, когда Се Лянь уже натягивал тёмно-синий халат с серебряной вышивкой — не парадный, но строгий, официальный. Перевязки скрывались под тканью, но спину саднило, и каждое движение давалось с трудом. — Ты с ума сошёл? — начал Цинсюань, схватив его за рукав. — Лекарь сказал — лежать! Ещё неделю лежать! А ты… — Отпусти, — спокойно ответил Се Лянь. — Не отпущу! Я сейчас позову стражу! Я… — Цинсюань, — голос Се Ляня был тихим, но таким, от чего друг замолчал на полуслове. — Ты пойдёшь со мной или останешься здесь. Но я иду. Он закончил завязывать пояс, взял со столика стопку документов, аккуратно перевязанных чёрной лентой, и направился к двери. Цинсюань, выругавшись сквозь зубы, пошёл следом. Путь до кабинета отца был недолгим — через галерею, мимо фонтана, мимо беседки, где они пили чай с Хуа Ченом. Се Лянь шёл медленно, опираясь на стену, но не останавливаясь. Каждый шаг отдавался болью в спине, но боль была его союзником — она не давала забыть, зачем он идёт. У дверей кабинета дежурил помощник — тот самый серый человек, который всюду следовал за князем Сяном. Увидев принца, он отшатнулся. — Ваше высочество… вы… вы встали? — Доложи отцу, что я жду, — сказал Се Лянь. — Или отойди. Помощник не стал докладывать. Просто отошёл, опустив глаза. Се Лянь толкнул дверь. Князь Сян сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами. Он поднял голову — и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Он смотрел на сына, который стоял на пороге, бледный, с горящими глазами, со стопкой свитков в руках, — и не мог вымолвить ни слова. Се Лянь закрыл за собой дверь. Цинсюань остался снаружи — на страже, как сказал он сам. — Отец, — сказал Се Лянь, подходя к столу. — Я принёс вам отчёт. — О чём? — голос князя дрожал. Се Лянь положил свитки на стол, развязал чёрную ленту. Достал верхнюю табличку, положил перед отцом. — Тридцать кувшинов рисового вина. Выдержанного, из ваших личных погребов. Вы знаете, сколько стоил каждый? Князь Сян молчал. — Семь серебряных монет за кувшин, — ответил за него Се Лянь. — Итого двести десять. Ваше жалование за два месяца. Вторая табличка легла сверху. — Десять кусков свиной вырезки. Четыре гуся. Двадцать кур. Восемь коробок сушёных креветок. — Это… это могли взять слуги… — А это, — Се Лянь положил третью табличку, — трепанги. Три ящика. Те самые, что прислал император. Доставлены с большим трудом из восточных морей. Вы знаете их цену? Князь Сян не поднимал глаз. — Бесценны, — сказал Се Лянь. — Потому что их больше не привезут. А вы даже не спросили, куда они делись. Он достал следующую табличку. — А это — имущество слуг. Нефритовая подвеска служанки Сюй. Фамильная. Прабабушкина. Серьги служанки Линь — бирюза, старинная работа. Перстень старого Гу — с печаткой покойного князя. Вы узнаёте эти вещи? Князь Сян поднял глаза — и сразу опустил. — Они… они могли… — Их изъяли стражники советника, — перебил Се Лянь. — Под угрозой расправы. Я не знал, что в вашем доме, в моём доме, люди могут безнаказанно грабить слуг и забирать фамильные драгоценности. И что вы, отец, даже не заметите этого. Он положил следующую табличку. — Пострадавшие. Старый конюх Чэнь — сломанная рука. Две служанки — избиты, одна — жертва домогательств. Поварёнок Ван — выбит глаз. Семь человек с ушибами и синяками. Один с выбитым зубом. Он помолчал. — Вы знали об этом? — Я… я не мог… — Вы знали, что стражники подожгли амбар с зерном? Князь Сян вскочил, опрокинув стул. — Этого не могло быть! Я бы знал! Мне бы доложили! — Вам доложили, — тихо сказал Се Лянь. — Помощник получал доклады каждый день. Он приносил их вам. Вы их читали? — Я… я не… — Вы их не читали, — закончил за него Се Лянь. — Вы были слишком заняты — кланялись, унижались, ползали на брюхе перед тем, кто вас презирает. Он вытащил последний лист — не табличку, бумагу, сложенную вчетверо. Развернул, положил перед отцом. — А это — счёт. Общая сумма ущерба. В серебре. Плюс компенсации пострадавшим слугам, плюс восстановление амбара. Плюс стоимость фамильных ценностей — они, между прочим, не возвращены. Князь Сян смотрел на лист, и пальцы его дрожали. — Это… это очень много, — прошептал он. — Это ваша трусость, — ответил Се Лянь. — Вы боялись советника. Вы боялись его стражников. Вы боялись за своё место, за свои земли, за свои кувшины с вином. И вы позволили им делать что угодно в вашем доме. В моём доме. Он подошёл ближе, опираясь о край стола. — Вы приказали избить меня, — сказал он, и голос его стал тихим, почти шёпотом. — Вы, отец, ударили меня при всех. Вы отдали приказ — тридцать палок. Я лежал неделю. Я не мог встать с кровати. А вы… Он помолчал, глядя в глаза отцу. — А вы ни разу не пришли меня проведать. Ни разу не спросили, как я. Вы приносили извинения советнику. Вы кланялись Цзюнь У. Вы умоляли его о прощении. Ради чего? Ради того, чтобы он уехал и оставил вас в покое? Но он уехал, отец. А вы остались. И остались ваши слуги, которых вы не защитили. Князь Сян уронил голову на стол, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Се Лянь смотрел на него — без жалости, без гнева. Только с усталым, тяжёлым презрением. — Я не требую от вас ответа, — сказал он. — Я требую действий. Ущерб будет возмещён — из вашей казны. Пострадавшие слуги получат компенсации — из вашего кармана. Фамильные ценности будут возвращены — вы лично напишете письмо советнику с требованием вернуть украденное. Он взял со стола одну из табличек. — А это, — сказал он, — список всего, что было украдено и испорчено. Подпись ваша. И печать. Я жду. Князь Сян поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, но в глазах не было ничего — ни стыда, ни раскаяния, только пустота. — Ты… ты не имеешь права… — прошептал он. — Я третий принц империи, — ответил Се Лянь. — А вы — ничто. Без меня вы ничто. Так что подписывайте. Он положил кисть перед отцом. Князь Сян взял её. Рука его дрожала, но он подписал. Поставил печать. Се Лянь забрал документы, аккуратно сложил, перевязал чёрной лентой. — Я буду следить, отец, — сказал он. — За каждым вашим шагом. Если вы не выполните всё в точности — я отправлю эти бумаги императору. Вместе с докладом о том, как вы руководили поместьем в отсутствие советника. Он повернулся к двери. — И ещё, — он обернулся на пороге. — Когда придёте извиняться перед слугами — не забудьте поклониться им так же низко, как кланялись Цзунь У. Может быть, тогда они вас простят. Я — нет. Он вышел, закрыв за собой дверь. Цинсюань, стоявший в коридоре, смотрел на него расширенными глазами. — Лянь… ты как? — Идём, — сказал Се Лянь, опираясь на стену. Спина горела, и он чувствовал, что вот-вот упадёт. — Идём отсюда. Они пошли по галерее — медленно, тяжело. Цинсюань поддерживал друга под руку, но не задавал вопросов. — Ты был жесток, — сказал он, когда они завернули за угол. — Недостаточно, — ответил Се Лянь. И они пошли дальше — в свои покои, к лекарям, к новой неделе лечения, к новым битвам. Се Лянь всё равно решил написать письмо императору. Он сидел за столом в своих покоях, при свете свечи, и выводил иероглифы на плотной белой бумаге (невиданная роскошь, для этих краёв и от части может считаться расточительством, но принцу было всё равно, пусть император видит всю серьёзность ситуации). Спина ещё болела — но боль уже не была острой, скорее тянущей, напоминающей о том, что он пережил. Пальцы не дрожали, мысль текла ровно, хотя иногда приходилось останавливаться и глубоко дышать — от долгого сидения ныли заживающие раны. Комната была погружена в полумрак. Нингуан погасила лишние светильники, оставив только один — на столе, перед принцем. Масло в плошке потрескивало, пламя чуть колыхалось от сквозняка, и тени бегали по стенам, как испуганные зверьки. За окном давно стемнело, луна ещё не взошла, и сад тонул в густой, почти осязаемой черноте. «Его величеству императору Великой династии. Ваш покорный слуга, третий принц Сянлэ, осмеливается обратиться к вам с жалобой на действия советника Цзунь У и его стражников во время их пребывания в моём поместье…» Он описывал кражи, порчу имущества, избиения слуг, домогательства — одну девушку успели отбить, но другая… Думать об этом совершенно не хотелось. Девушка пусть и осталась жива, но по слухам от Нингуан, она пыталась несколько раз утопиться, прежде чем запереться в комнате. Её боль можно было понять, замуж порченную деву никто не возьмет (или же Се Лянь подберет ей пару из двора, но об этом после). Се Лянь остановился, перечитал написанное, поправил пару иероглифов. С каждой строчкой становилось спокойнее на душе — бумага принимала боль, превращала её в чёрные знаки, которые отправятся в столицу, к тому, кто мог наказать виновных. Отец подписал счёт, извинился перед слугами, выплатил компенсации. Но князя Сяна было недостаточно. Требовалось наказание — показательное, публичное. Чтобы стражники советника и сам Цзунь У запомнили, что есть сила выше страха. Он почти закончил, когда в дверь постучали. — Войдите, — сказал Се Лянь, не поднимая головы. Дверь отворилась, и в комнату шагнул Хуа Чен. На нём был алый дорожный халат, чуть проще, чем обычно — без длинных рукавов, почти без вышивки, только серебряные нити по вороту. Волосы собраны в низкий хвост, перехваченный кожаным шнурком. Лицо бледное, под глазами тени — видно, не спал. В руках он держал небольшой свиток, перевязанный алой шёлковой лентой. — Ваше высочество, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Не помешаю? — Входите, князь, — ответил Се Лянь, откладывая кисть. — Я как раз заканчиваю. Хуа Чен подошёл ближе, заглянул через плечо — не навязчиво, вежливо, так, чтобы не читать без разрешения, но увидеть общий смысл. — Письмо императору? — спросил он. — Да, — кивнул Се Лянь. — Жалоба на стражников советника. И на самого советника — за попустительство. — Вы уверены, что это нужно? — А вы сомневаетесь? Хуа Чен помолчал. Потом положил на стол свиток, который держал в руках, чуть отодвинув бумаги. — Прочитайте сначала вот это, ваше высочество, — сказал он. — А потом решайте, нужно ли отправлять ваше письмо. Се Лянь взял свиток, развязал ленту. Бумага была плотной, почти как картон, с золотым тиснением по краям — такими свитками оформлялись императорские указы. Он развернул его, и первое, что увидел, — большая красная печать внизу. Императорская печать. «По воле неба, дарованной мне, императору Великой династии, повелеваю: князю Сяну, третьему принцу Сянлэ, а также князю Хуа Чену отбыть в императорскую столицу в трёхдневный срок после получения сего указа. Причина — личная аудиенция, на которой будут обсуждаться вопросы государственной важности. Да будет так». Се Лянь перечитал указ дважды, потом поднял глаза на Хуа Чена. — Личная аудиенция? У императора? Нас троих? — Да, — кивнул князь. — Я получил этот свиток сегодня утром. Гонец загнал нескольких лошадей, чтобы успеть как можно скорее. Я хотел сообщить вам сразу, но вы ещё спали, а лекарь сказал, что вас нельзя беспокоить, а потом вы были у Князя-отца, после вашего визита, слуги ещё долго гудели. — И вы ждали до вечера? — До того момента, когда вы сами встали и начали действовать, — ответил Хуа Чен. — Я не хотел, чтобы вы принимали важные решения, лёжа в лихорадке. Се Лянь отложил указ, потёр лицо руками. — Зачем? — спросил он. — Зачем император вызывает нас? Что случилось? Хуа Чен помолчал, глядя в окно — там было темно, только изредка ветер шевелил ветви бамбука, и тени их скользили по стене. — Не могу сказать точно, — ответил он наконец. — Но, думаю, разговор пойдёт о том, что здесь произошло. И о том, как советник превысил свои полномочия. — Вы знаете больше, чем говорите, — тихо сказал Се Лянь, глядя на него в упор. Хуа Чен встретил его взгляд. В чёрных глазах князя не было ни тени лукавства — только спокойная, чуть усталая решимость. — Знаю, — сказал он. — Но не всё могу сказать. Простите. Он поднялся. — Собирайтесь в дорогу, ваше высочество. У нас три дня. Он поклонился — коротко, как равному, — и вышел. Дверь за ним закрылась. В коридоре послышались шаги, потом стихли. Се Лянь остался сидеть, глядя на императорский указ. Пальцы его машинально гладили плотную бумагу, гладкую печать. Мысли путались. «Он знает, — думал он. — Он знает, зачем нас вызывают. Император не просто так приглашает нас всех троих. Хуа Чен что-то написал ему. Или кто-то другой. Но почему он молчит?» Он убрал своё недописанное письмо в ящик стола — теперь оно не нужно. Свернул указ, перевязал лентой, положил на видное место, чтобы не забыть. В комнату влетел Цинсюань. Он был без верхнего халата, в одной нижней рубахе, подпоясанной верёвкой. Волосы растрёпаны, лицо красное, глаза бегают. Видно, услышал новости от слуг и примчался, даже не успев одеться как следует. — Лянь! — выпалил он. — Нас вызывают в столицу! К императору! Хуа Чен принёс указ! — Уже знаю, — ответил Се Лянь. — Садись. — Я не могу сидеть! — Сядь, — повторил он твёрже, и Цинсюань, вздохнув, плюхнулся на стул. — Что теперь будет? — спросил друг. — Зачем нас вызывают? Се Лянь помолчал, собираясь с мыслями. — В той истории, которую мы с тобой знаем, — начал он, понизив голос, хотя вокруг никого не было, — император тоже вызывал принца Сянлэ в столицу. После того, как закончился прием. После отъезда советника и князя. Он вызывал его, чтобы поблагодарить за то, как принц принял Хуа Чена. — А сейчас? — перебил Цинсюань. — Сейчас я не знаю, — честно ответил Се Лянь. — Слишком многое изменилось. Я оскорбил советника прилюдно. Меня избили. Хуа Чен угрожал ему. Император мог узнать об этом — от самого советника, от его людей, от кого-то ещё. Может, он хочет наградить нас за смелость. Может, наказать за дерзость. Может, просто поговорить. — А если наказать? — Если наказать — будем защищаться. У нас есть документы. Показания слуг. Списки украденного. Счёт, подписанный отцом. Цинсюань заметался по комнате, хватаясь за голову. — В столицу! К самому императору! А если он раскусит нас? Если он узнает, кто мы на самом деле? — Цинсюань, — твёрдо сказал Се Лянь. — Мы едем туда как принц Сянлэ и его старший слуга. Мы не будем высовываться. Мы будем делать то, что должны по этикету. Кланяться, говорить правильные слова, сидеть, где скажут. — А если спросят что-то, чего мы не знаем? — Тогда будем импровизировать. Ты умеешь. Я умею. Цинсюань остановился, опустил плечи. — И когда ехать? — В трёхдневный срок. Будем собираться завтра с утра. — Надолго? — Не знаю. Дорога до столицы — дней пять, если гнать лошадей. Плюс аудиенция. Плюс обратно. Месяц, наверное. — Месяц? — Цинсюань схватился за сердце. — А как же поместье? Как же слуги? Как же... — Всё оставим на помощников и на госпожу Вэй (она уже вернулась). Нингуан будет пока управлять от моего имени. Я оставлю ей печать и список. Докладывать и писать письма, и прятать их в моём ларце, вернемся разберусь со всем. Цинсюань вздохнул, сел на свой стул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда нужно успеть... попрощаться с кухней. С Сяо Хаем. — И шашлык взять, — добавил Се Лянь. — Точно. Шашлык — это главное. Собирались быстро, но без суеты. Отец ехал отдельно — в своей карете, с двумя слугами и небольшим обозом. За те дни, что прошли после разговора в кабинете, князь Сян заметно сник. Он почти не выходил из покоев, и когда ему сообщили о вызове, только кивнул, не задавая вопросов. Ему было всё равно — или он делал вид. Се Лянь и Цинсюань заняли одну карету — просторную, обитую синим шёлком, с мягкими подушками и откидным столиком, между сиденьями. Внутри стоял маленький жаровня для тепла и подвесной светильник, чтобы можно было читать в дороге. Хуа Чен и Хэ Сюань — другую, поменьше, но не менее удобную, с зелёными занавесками и резными подлокотниками. Путь был не близкий. До столицы — пять дней быстрой езды, и двенадцать дней, если ехать размеренно. Императорский указ не требовал гнать во весь опор, но и мешкать не велел. Вечером перед отъездом Цинсюань отправился на кухню. Он нашёл Сяо Хая в дальнем углу, где тот чистил картошку. — Господин Ши? — спросил он. — Сяо Хай, — Цинсюань присел на корточки рядом. — Ты можешь сделать нам шашлыков? В дорогу. На два дня, не больше — в жару испортится. И вина добавь в корзину. Мальчик заулыбался. — Могу, господин. Я уже замариновал курицу. Думал, вы попросите, когда я услышал, что вы уезжаете. — Умный мальчик, — похвалил Цинсюань. — И грибы добавь. И перец. И лук. И упакуй всё в промасленную бумагу, чтобы не засохло. — Сделаю, господин. Всё сделаю. А главный повар не будет ругаться? — Не будет. Мы с принцем прикроем. Мальчик кивнул, пряча улыбку. — И ещё, — Цинсюань понизил голос. — Пока нас не будет, ты присмотри за кухней. Если кто-то из старших начнёт хулиганить — запиши всё. Я оставлю ключ от шкатулки, куда слать письма. — Хорошо, господин. Цинсюань потрепал его по голове и вышел. На рассвете караван тронулся. Се Лянь сидел в карете, прижавшись спиной к подушкам. Спина уже почти не болела — только когда карета попадала в яму и подбрасывала, отдавалось тупой болью в заживающих рубцах. Он положил рядом с собой кожаная сумка, в котором лежали документы с доказательствами. Он не знал, пригодятся ли они. Но лучше иметь и не использовать, чем не иметь и пожалеть. Цинсюань дремал на соседнем сиденье, уронив голову на плечо. Во сне он выглядел моложе, почти как тот мальчишка, который когда-то впервые протянул ему телефон со словами: «Ты должен это прочитать». Се Лянь укрыл его пледом — ночи в дороге будут холодными. За окном проплывали поля, леса, деревни. Крестьяне в соломенных шляпах смотрели вслед карете, кланялись или просто стояли, подперев руки боками. Пахло мокрой землёй и прелыми листьями — осень вступала в свои права. Из корзины, стоящей в ногах, доносился запах шашлыка — с перцем, тмином и ещё чем-то неуловимым, от чего текли слюнки. Цинсюань во сне причмокнул, и Се Лянь усмехнулся. «В столицу, — думал он, глядя на бегущую за окном дорогу. — К императору. К встрече, которая решит всё». Он не знал, что его ждёт. Император мог быть добрым или злым, справедливым или продажным. В той истории, которую он знал, император благодарил принца — но сейчас всё пошло по-другому. «Ничего, — сказал он себе. — Мы справимся». Карета покатилась дальше, поднимая облака пыли. Впереди была столица.