Переписать финал

На утро Се Лянь и Ши Цинсюань проснулись поздно. Солнце уже стояло высоко, золотя занавески на окнах, и лучи его пробивались сквозь щели в шёлковой ткани, ложась на пол золотистыми полосами. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке перекликались слуги, но здесь, в гостевых покоях западного крыла, было тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает масло в ночнике, который забыли потушить с вечера. Цинсюань спал на боку, поджав колени к животу, и его длинные волосы разметались по подушке чёрным веером. Он что-то бормотал во сне — то ли жаловался, то ли просил ещё сладостей. Се Лянь лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как тело его было тяжёлым, как после долгой, долгой дороги, но в то же время отдохнувшим — мышцы расслабились, боль в спине почти утихла, и только приятная истома разливалась по ногам и рукам. — Цинсюань, — позвал он негромко. — Просыпайся. Цинсюань не ответил. Только перевернулся на другой бок и укрылся одеялом с головой. — Цинсюань, — повторил Се Лянь громче. — Ещё пять минут, — донёсся глухой, сонный голос из-под шёлка. — Пять минут назад ты уже просил час назад. Вставай. Цинсюань нехотя высунул из-под одеяла голову, посмотрел на Се Ляня заспанными глазами и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. — Который час? — спросил он. — Понятия не имею, — честно ответил Се Лянь. — Но точно позже, чем мы планировали. — Завтрак пропустили? — Похоже на то. Цинсюань сел, потёр лицо и уставился на ширму, за которой стоял столик. — Лянь, я голоден. — Я заметил. — А ты? — Тоже. Он хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучали. Се Лянь накинул халат, подошёл к двери, открыл. На пороге стояли двое слуг в тёмно-синих форменных одеждах — юноша и девушка, оба с подносами, накрытыми плотными льняными салфетками. От подносов шёл пар, и пахло от них так аппетитно, что у Се Ляня заурчало в животе. — Ваше высочество, — поклонился юноша, — господин Ши. Князь Хуа Чен передал распоряжение накормить вас с утра, когда вы проснётесь. Он сказал, что вы, наверное, пропустите общий завтрак. — Благодарю, — ответил Се Лянь. Слуги вошли, поставили подносы на низкий столик в гостиной, поклонились и удалились, бесшумно притворив за собой дверь. Цинсюань уже стоял рядом, накинув халат на плечи, и смотрел на подносы такими глазами, будто не ел неделю. Они откинули салфетки. Первый поднос был занят молочной рисовой кашей — белой, густой, с кусочками нежной, сочной свинины, зажаренной до золотистой корочки, и с глазуньей из двух яиц, которые лежали сверху, как два жёлтых солнца. Каша пахла сливочным маслом и зеленью, и пар от неё клубился, поднимаясь к потолку. На втором подносе лежали нарезанные овощи — длинные, тонкие ломтики огурца, морковь, нашинкованная соломкой, редиска, нарезанная кружочками, и листья салата, политые кунжутным маслом. Рядом стояла пиала с соевым соусом и маленькая деревянная ложка для кунжута. Третий поднос был уставлен фруктами в сахаре — дольки апельсинов, цукаты из дыни, нарезанное кольцами яблоко, посыпанное корицей, и несколько фиников, присыпанных сахарной пудрой. В центре подноса возвышался маленький чайник с заваркой из белого чая — для него специально держали отдельную посуду. — Это всё нам? — спросил Цинсюань, не веря своим глазам. — Нам, — кивнул Се Лянь. Цинсюань схватил ложку и навалил себе полную тарелку каши. — Князь Хуа Чен — хороший человек, — сказал он с набитым ртом. — Добрый. Великодушный. Пусть живёт долго и счастливо. Или как там говорили, тысячи лет. — Ты это говоришь, потому что он нас накормил. — И это тоже, — согласился Цинсюань, не прекращая жевать. Они позавтракали не спеша, наслаждаясь каждым кусочком. Се Лянь съел две порции каши, выпил три чашки чая и почувствовал, как силы возвращаются. — Слуги сказали, что князь будет ждать в саду или в западном крыле, — сказал он, когда с едой было покончено. — В саду, — решил Цинсюань. — На воздух хочется. Они переоделись в свои новые, купленные накануне одежды. Се Лянь надел красный наряд с золотой вышивкой цветов и серебряными бабочками. Чёрный пояс с металлическими украшениями и шнурком с золотой кисточкой приятно оттягивал талию. Волосы он заколол нефритовой заколкой, оставив несколько прядей свободно падать на плечи. Цинсюань тоже надел вчерашнюю покупку — глубокое тёмное ханьфу с узорами рыб на подоле и завитками ветра на рукавах. Пояс, лёгкий, был завязан бантом сбоку. — Выглядим как миллион, — сказал Цинсюань, оглядев друга. — В этой империи нет миллионов, — усмехнулся Се Лянь. — Золотых монет. Они вышли из покоев и направились в императорский сад. Сад был огромен. Он начинался сразу за главным дворцом, чьи лакированные колонны ещё хранили утреннюю тень, и тянулся на восток, к старым крепостным стенам, поросшим мхом и временем. Казалось, сам воздух здесь был гуще, тяжелее от смеси ароматов — влажной земли, разогретой коры и тысяч цветов, чьи имена знали только древние садовники. Се Лянь ступил на дорожку, вымощенную белым камнем, и этот камень был не простым: он отливал перламутром, словно в его толще были замешаны измельченные раковины и лунная пыльца, так что каждый шаг отдавался мягким, фосфоресцирующим сиянием, которое угасало через мгновение, оставляя за ним шлейф тающего света. По сторонам дорожки вздымались кусты, низкорослые и аккуратные, но невероятно древние. Зеленые скульптуры драконов и фениксов, выточенные годами кропотливой стрижки, казались живыми в колеблющемся мареве воздуха. Чешуя драконов была составлена из мельчайших, плотно прилегающих друг к другу листьев, которые на солнце переливались всеми оттенками изумруда и нефрита, а в глазницах у них вместо камней темнели крошечные, нераспустившиеся бутоны алых роз, похожие на сжатые зрачки. Фениксы, расправившие хвосты из стриженого самшита, застыли в вечном танце, и их оперение было так искусно выстрижено, что казалось, будто ветер, пробегающий по саду, вот-вот заставит их взмахнуть каменными крыльями. Между этими зелеными чудищами воздух был пронизан тонкими нитями паутины, но не серой и унылой, а искрящейся, как расплавленное стекло, — в ней запутались капельки росы, и каждая из них работала как крошечная линза, преломляя солнечный свет в радужные зайчики, что плясали на белом камне. Но самым удивительным в этом царстве зелени были не стриженые фигуры и не искрящаяся паутина. Вдоль дорожки, петляя в затейливых узорах, были проложены небольшие канавки, выложенные гладкой галькой, по которым бежала вода. Она не просто струилась — она пела. Вода здесь была живой, наделенной голосом. Тонкие журчащие ручейки переливались, как китайская цитра, издавая едва слышные, чистые ноты, которые сливались в непрерывную, убаюкивающую мелодию. В канавках лежали не простые камни, а голубые и зеленые самоцветы, отшлифованные веками течения, и вода, омывая их, приобретала аквамариновый оттенок, струясь по дну, усыпанному светящимся песком. Местами канавки расширялись в маленькие, размером с паланкин, пруды. Их поверхность была покрыта листьями кувшинок величиной с колесо телеги, и на каждом таком листе дремала лягушка цвета молодого бамбука, с золотыми полосами вдоль спины, которые пульсировали в такт сердцебиению — казалось, что они светятся изнутри. В прудах плавали золотые карпы. Но они не были просто рыбами. Каждый карп был размером с предплечье взрослого мужчины, и их чешуя сияла, как полированное золото, но при каждом движении отливала багрянцем, словно внутри них горел огонь. Они двигались с королевской медлительностью, касаясь друг друга бархатными плавниками, и когда они поднимались к поверхности, чтобы схватить упавшую в воду цветочную пыльцу, их рты открывались и закрывались, выпуская крошечные пузырьки, которые не лопались, а медленно взмывали в воздух, как маленькие жемчужины, и лопались лишь на высоте человеческого роста, издавая тонкий, хрустальный звон. Цветы в этом саду были не просто украшением. Они были властителями своих крошечных территорий. У самых корней стриженых кустов распускались пионы, но не обычные, а с лепестками, которые были плотными и бархатистыми, как ткань императорского халата, и их цвет переходил от нежно-розового к глубокому пурпурному с такой плавностью, что казалось, будто художник, смешивая краски, застыл в восхищении. Рядом с ними теснились хризантемы, но их лепестки были не круглыми, а расщепленными на тончайшие нити, похожие на шелк, и они свисали вниз, образуя водопады белого, лимонного и шафранового цветов. Над всем этим великолепием, на высоте вытянутой руки, висели гроздья глициний, но их аромат был странным: он менялся в зависимости от времени дня, и сейчас, в утренний час, он пах горьковатым миндалем и мокрым мрамором, обещая, что к полудню превратится в медовую сладость. Но самым невероятным зрелищем были птицы. Они не боялись людей. Фазаны с хвостами, переливающимися медью и бронзой, степенно расхаживали прямо по дорожкам, не уступая дорогу никому. Их золотисто-красное оперение пылало на солнце, и когда они взлетали на низкие ветки персиковых деревьев, ветви сгибались, роняя на землю град лепестков. Павлины, чьи огромные хвосты были распущены подобно веерам, усеянным сотнями глаз, медленно вращались на месте, демонстрируя свой наряд солнечным лучам, и эти "глаза" на хвостах, казалось, следили за прохожими, сверкая синим и малахитовым. Маленькие, юркие райские птицы, алые, как капли крови, с длинными, лентообразными хвостами, носились между цветами, выхватывая клювами стрекоз с изумрудными крыльями, и их крики звучали не как пение, а как короткие, звонкие фразы на неведомом языке. Се Лянь остановился. Прямо перед ним, на низкой ветке старой сливы, сидел снежно-белый журавль, но его клюв был не оранжевым, как у обычных сородичей, а черным, как полированный обсидиан, и на его голове возвышался хохолок из трех алых перьев. Птица посмотрела на Се Ляня черным, внимательным глазом, а затем медленно, с достоинством, склонила голову, будто приветствуя гостя в этом священном месте. Из ее клюва выпала крошечная, сверкающая ледяным огнем жемчужина, и, упав на белый камень, она раскололась на тысячу мелких брызг, которые тут же впитались в землю, и на этом месте мгновенно проклюнулся маленький, серебристый росток. Сад дышал. Он был единым организмом, где вода, камень, цветы и перья переплетались в симфонию. Под ногами, среди камней дорожки, пробивались крошечные маргаритки, но их сердцевинки были не желтыми, а фиолетовыми, и издавали слабый, успокаивающий аромат ванили. В воздухе, помимо пения птиц и журчания воды, слышался шелест — это длинные, ниспадающие до земли ветви ивы, покрытые мелкими, серебристыми листьями, касались воды и травы, создавая шум, похожий на далекий прибой. Иногда ветер приносил запах корицы и имбиря от неизвестных растений, спрятанных в глубине зеленых лабиринтов, и этот запах смешивался с влажной прохладой, идущей от древних крепостных стен, которые уже показались вдалеке, серые, увитые плющом, но плющ этот цвел мелкими, звездообразными цветами, которые горели в тени стен, словно забытые небесные светила. Солнце поднялось выше, и сад заиграл новыми красками. Тени от стриженых драконов поползли по дорожке, удлиняясь, и в этих тенях, словно в ночной глубине, зажглись светлячки, хотя был день — они не боялись света, их тельца горели ровным, бирюзовым пламенем, и они вились вокруг цветов, создавая живой, движущийся ореол. Бабочки размером с ладонь, с крыльями, расшитыми золотыми узорами, садились на плечи Се Ляню, принимая его за часть этого бесконечного, цветущего мира, и он, не смея пошевелиться, чувствовал, как их легкие крылья касаются его щеки, пахнущие пыльцой и утренним медом. Это был не просто сад. Это было место, где время текло иначе — медленно, тягуче, как этот прозрачный, аквамариновый ручей. Это была книга, написанная зеленью, водой и светом, книга, которую можно было читать бесконечно, находя новые строки в каждом изгибе ветки, в каждом новом повороте дорожки, ведущей к старым стенам. Здесь сама природа была художником, а каждое растение — продуманным мазком на полотне, созданном не для глаз, а для души. И когда Се Лянь, очарованный, поднял руку, чтобы коснуться бархатистого лепестка пиона, сад, будто живой, выдохнул теплый, пахнущий жасмином воздух, и все ручейки, птицы и цветы на мгновение замерли в безмолвном, благоговейном поклоне перед красотой своего собственного существования. — «Императорский сад был заложен более трёхсот лет назад, — процитировал Се Лянь, вспоминая строки из романа, — и с тех пор каждое поколение правителей оставляло в нём свой след. Здесь росли деревья, привезённые из дальних государств, цвели цветы, которые не встретишь больше нигде, и камни лежали в таком порядке, что казалось, сама природа сложила их в причудливые горы». — Они поскромничали, — фыркнул Цинсюань, оглядываясь. — В живую это… как будто попал в другую вселенную. У нас в реальности даже лучшие парки не сравнятся. — Не сравнятся, — согласился Се Лянь. Они прошли мимо старой магнолии — исполина, чей ствол в обхвате был не меньше колесницы. Кора дерева, серая и потрескавшаяся от веков, была почти полностью скрыта под тысячами шелковых лент. Они свисали с ветвей, как разноцветный дождь, застывший в безветренном воздухе: алые, золотые, лазоревые и серебряные полосы ткани, на каждой из которых тушью или золотой нитью были выведены пожелания. Кто-то просил у дерева счастья для новорожденного, кто-то — удачи в битве, кто-то — долголетия для старого отца. Ленты не просто висели — они жили своей жизнью: даже когда ветра не было, они колыхались, как будто магнолия читала их, вздыхая, и её дыхание двигало шелк. Иные ленты, древние, выцветшие до белизны, рассыпались на нити при малейшем прикосновении ветерка, но новые, яркие, перекрывали их, создавая бесконечный свиток человеческих надежд. Чуть поодаль стояла беседка с черепичной крышей, чьи загнутые края напоминали крылья летящей ласточки. Черепица была не обычной, а глазурованной, цвета старого золота с вкраплениями изумрудной зелени, и на солнце она горела так, будто внутри неё тлел огонь. Колонны беседки были покрыты тончайшей резьбой: по ним вились виноградные лозы и драконы, пьющие из облаков, и каждый завиток был столь искусен, что казался не работой резца, а застывшим узором из дыма. Внутри стоял каменный стол, истертый локтями бесчисленных поколений, и Се Лянь на мгновение представил себе основателя династии, сидящего здесь с чашкой зелёного чая, наблюдающего за тем, как утренний туман стелится по саду, и слушающего пение цикад. Дальше открывался фонтан — невысокая, но широкая чаша из черного, как ночь, мрамора. Вода била из самой её середины тонкой, высокой струей и, распадаясь на тысячи брызг, разлеталась в стороны, образуя прозрачный купол. И от этой воды исходил аромат жасмина — настолько насыщенный, плотный, что казалось, будто не вода взлетает в воздух, а сам жидкий цветочный мед. Брызги, падая обратно в чашу, звенели не как обычная вода, а как тысячи крошечных стеклянных колокольчиков, и в этом звоне слышалась мелодия, которая то ускорялась, то замедлялась в такт дыханию сада. Вокруг, на аккуратно вспаханной земле, росли плодовые деревья — персиковые и абрикосовые. Ветви их, старые и узловатые, были сплошь усыпаны плодами, которые уже наливались румянцем. Некоторые из них висели так низко, что касались травы, и воздух вокруг наполнялся терпким, сладковатым запахом, смешанным с ароматом нагретой листвы. Между деревьями тянулись ряды высокой, как рост человека, конопли — или то, что на неё было похоже, но с ярко-алыми соцветиями. За деревьями виднелась конструкция, похожая на теплицу, но её каркас был не из бамбука, а из белого костяного фарфора, а вместо стекла натянута тончайшая, почти невесомая ткань — прозрачный шёлк, который пропускал свет, но рассеивал его так мягко, что внутри все освещение было золотисто-медовым, как в предзакатный час. Сквозь эту дымку угадывались зелёные верхушки каких-то растений, тянущиеся вверх, и Се Лянь подумал, что там, вероятно, зреют ранние огурцы и дыни, не ведающие о временах года. Но главным строением была оранжерея — огромное, в три этажа высотой, стеклянное здание, чьи окна сверкали на солнце, как тысяча алмазов. Внутри, за толстыми стёклами, выгибались пальмы с веерными листьями, переплетались лианы толщиной с руку, и виднелись тени огромных, неизвестных цветов, чьи бутоны были похожи на кувшины. Се Лянь прикинул, что всё увиденное — от магнолии до оранжереи — занимало лишь малую часть сада. Впереди, за изгибом живой изгороди, угадывались новые аллеи, новые мостики и новые беседки, и весь этот мир тянулся до самых крепостных стен, теряясь в туманной дымке у горизонта. Он остановился, переведя дыхание. Книжные описания, которые он читал — все эти сухие строчки о «роскошных дворцовых садах» и «дивных растениях», — казались теперь плоскими, бесцветными набросками, сделанными человеком, который никогда не вдыхал этот воздух, не слышал этого звона и не видел, как ленты надежд переливаются на солнце. Авторы романа, возможно, действительно бывали в подобных местах, но их слова были всего лишь тенями, слабыми отражениями настоящей, живой, дышащей красоты, что окружала его сейчас. Сад не просто существовал — он рассказывал свою историю, не нуждаясь ни в чернилах, ни в бумаге. — Лянь, — позвал Цинсюань, дёргая его за рукав. — Ты глянь, кто там. Он указал вперёд, на аллею. Там, под старой сливой, стояли две фигуры. Одну из них Се Лянь узнал сразу — его отец, князь Сян, или, как теперь следовало его называть, господин Се. Он был в тёмно-синем ханьфу с серебряной вышивкой, но выглядел постаревшим и сломленным — плечи опущены, спина сутулая, голова чуть наклонена. Он говорил с кем-то, жестикулируя, и в его голосе слышались то ли просьбы, то ли оправдания. Вторую фигуру Се Лянь узнал сразу — и, может быть, даже слишком сразу. Ши Уду. На нём было голубое ханьфу из плотной, переливчатой ткани — такой синий, что казался почти чёрным в тени дерева. Волосы были собраны в высокий хвост и украшены чем-то на подобии короны — маленькой, золотой, с зелёными камнями, поблёскивавшими в лучах солнца. Осанка, выдержка, то, как он стоял — чуть расставив ноги и скрестив руки на груди, — выдавали в нём человека, привыкшего к власти. Он не кланялся, не суетился, не оправдывался. Он слушал господина Се с лёгкой, почти незаметной усмешкой — и иногда кивал, как кивают жалкому просителю, которому обещают подумать. Се Лянь остановился. — Цинсюань, — тихо, но твёрдо сказал он, и в этом голосе не было ни капли привычной мягкости — только холодная сталь, отточенная годами унижений и недавно обретённой власти. — Держись рядом. И не смотри на Ши Уду. — Чего? — не понял Цинсюань, и в его голосе проскользнула растерянность, почти детская наивность. Он ещё не осознал опасности, но уже чувствовал, как воздух вокруг сгущается, становясь тягучим и тяжёлым, как патока. — Не смотри на него, — повторил Се Лянь, и на этот раз в его голосе послышалась едва заметная мольба, скрытая под броней приказа. — Опусти глаза. Просто смотри вниз, на дорожку. Считай камни, если хочешь. Но не поднимай взгляда. Цинсюань почувствовал, что происходит что-то неладное. Он убрал улыбку с лица — ту самую беззаботную, лёгкую улыбку, которая никогда не покидала его губ, — и опустил голову, устремив взгляд куда-то вниз, на белый перламутровый камень. Его плечи напряглись, и он незаметно отступил на полшага назад, за спину Се Ляня, словно ища защиты в этой широкой спине, в этих прямых, как струна, плечах. Пальцы Цинсюаня слегка дрожали — он сжал их в кулаки, спрятав в складках одежды, чтобы никто не заметил его страха. Се Лянь выпрямился. Его лицо стало невозмутимым, спокойным, каменным — таким, каким оно было на аудиенции у императора, когда решалась судьба целых провинций. Ни одна мышца не дрогнула на этом лице, ни один мускул не выдал бури, бушующей внутри. Он сделал несколько шагов вперёд, прямо к отцу и Ши Уду, и его подошвы звонко и отчётливо стучали по камню, нарушая тишину, которая повисла над аллеей. Каждый шаг звучал как удар колокола — предупреждение, угроза, вызов. — Господин Се, — обратился он к отцу, и голос его звучал ровно, без дрожи, но в этой ровности чувствовалась такая сила, что даже птицы на деревьях не смели шелохнуться. — Что вы обсуждаете за моей спиной с людьми советника? Ответьте мне. Его отец молчал. Он не обернулся, не взглянул на сына. Только продолжал смотреть на Ши Уду с выражением подобострастного внимания, как будто Се Лянь был пустым местом, призраком, тенью, не заслуживающей даже мимолётного взгляда. Его спина была сгорблена, но не от старости — от напряжения, от желания казаться ниже, незаметнее перед этим хорькоглазым советником. Руки его, скрещённые за спиной, сжимали край пояса так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я обращаюсь к вам, — повторил Се Лянь, делая ещё один шаг, и теперь между ними оставалось не более пяти шагов. — Что вы обсуждаете?  Его отец, наконец, чуть повернул голову — но не к сыну, а в сторону, как будто увидел что-то интересное за его спиной: распустившийся пион, или порхающую бабочку, или просто пустоту. Он демонстративно отвернулся, давая понять, что не намерен отвечать, что сын для него — никто, пустое место, мальчишка, который не достоин даже его презрения. Губы отца скривились в едва заметной, брезгливой усмешке. Ши Уду смотрел на эту сцену с тем же выражением лёгкого, снисходительного любопытства, с которым смотрят на представление в балагане. Его глаза — цепкие, маленькие, как у хорька, — скользнули по Се Ляню, по Цинсюаню, который прятал взгляд, и снова вернулись к отцу. В них не было ни злобы, ни страха — только холодный, расчётливый интерес, как у игрока, который наблюдает за партией, зная, что рано или поздно сделает свой ход. Он слегка улыбнулся, и эта улыбка была похожа на трещину на льду — тонкую, опасную, обещающую провал. Се Лянь выдержал паузу. Потом заговорил снова — спокойно, даже вкрадчиво, но так, что каждое слово врезалось в воздух, как удар кнута, рассекающего тишину. Его голос стал чуть тише, но от этого только более весомым, как у человека, который не нуждается в крике, потому что его слово — закон. — Раз вы проявляете неуважение к своему господину, — сказал он, и в горле его на мгновение защипало от горечи, но он подавил это чувство, — то, помимо императорского наказания, которое вы непременно получите за сговор с советником, я лишу вас и ваших помощников жалования на три месяца. Эти деньги пойдут на нужды двора и на других слуг — тех, кто честно выполняет свою работу, а не плетёт интриги за спиной господина. А жить вы будете на свои накопления. Надеюсь, их достаточно, чтобы прокормить вашу гордыню. Его отец резко повернулся. Глаза его горели — не просто гневом, а горькой, мучительной злобой, которая копилась, наверное, годами, десятилетиями, с того самого дня, когда он понял, что этот сын, этот тихий, покладистый мальчик, когда-нибудь встанет над ним. Лицо его покраснело, багровые пятна выступили на щеках, вены на висках вздулись и запульсировали, и он прохрипел, почти выплюнул слова, брызгая слюной: — Ты не имеешь на это права! — Имею, — так же спокойно, даже ласково, ответил Се Лянь, хотя внутри него всё сжималось от боли. Каждое слово отца было как острый нож, но он научился не показывать ран. — Это право даровано мне императором. Печать у меня, документы у меня, власть над поместьем — у меня. Я могу не только лишить вас жалования, но и выгнать вас из поместья. Выгнать с позором, как нашкодившего пса. И с моей земли — тоже. И я это сделаю, если вы ещё раз позволите себе такое. Если вы ещё раз посмеете обсуждать мои дела с советником, который пришёл сюда не с миром. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу — отец и сын, два врага в одной крови. Се Лянь смотрел прямо в глаза отцу, и в этом взгляде не было ни капли страха, только холодная, ледяная решимость. — А перед тем, как выгнать, я распространю информацию о вашем недобросовестном и нечестном поведении за все годы управления поместьем. О том, как вы присвоили чужой титул, как вы отняли у сына печать и документы, не побрезговав подлогом. О том, как вы раболепствовали перед советником, пока ваши слуги грабили и насиловали — и вы закрывали на это глаза, потому что вам было выгодно. — Голос Се Ляня стал чуть громче, и в нём зазвенел металл. — О том, как вы предали своё собственное дело, предали память предков, предали меня, когда я был ребёнком и нуждался в защите. Его отец побледнел. Кровь отхлынула от лица, оставив его серым, как пепел. Губы его дрожали, и он открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Руки его тряслись так сильно, что он не мог их унять, и он спрятал их за спину, сжав в кулаки до хруста в суставах. — А там, — продолжал Се Лянь, и голос его стал почти мурлыкающим, почти нежным, отчего слова звучали ещё страшнее, — и слухи подтянутся. Я, знаете ли, неплохо сочиняю стихи. Напишу парочку — унизительных, мерзких, таких, что читать будет противно, но все будут их перешёптывать. О том, как старый управляющий, забыв честь и совесть, пресмыкался перед чужим советником, чтобы удержать место, которое ему не принадлежит. Заплачу местным артистам и певцам, чтобы они разнесли эти стихи в другие земли и провинции. И тогда вы, господин Се, потеряете не только титул, но и лицо — окончательно и бесповоротно. Ваше имя станет притчей во языцех, вашу фамилию будут вспоминать с усмешкой. И никто — слышите, никто — не подаст вам руки, когда вы упадёте. Он замолчал. Тишина повисла над аллеей — такая плотная, что можно было услышать, как в канавках журчит вода, как шелестят листья магнолии, как где-то далеко поёт райская птица, не ведающая о человеческих страстях. Даже Ши Уду, казалось, затаил дыхание, хотя его глаза продолжали светиться всё тем же холодным, голодным любопытством. — Так что, если вы не желаете такого развития событий, — закончил Се Лянь, и голос его упал до шёпота, но этот шёпот был страшнее любого крика, — не смейте показывать носа из своих покоев без моего разрешения. А сейчас уберитесь прочь. Отец Се Ляня стоял, не двигаясь. Его лицо было белым, как бумага, руки дрожали. Он смотрел на сына — и в его глазах было что-то, что нельзя было описать одним словом. Там была ненависть, и страх, и горечь, и, может быть, что-то ещё, очень далёкое, похожее на сожаление. — Ты… ты не посмеешь, — прошептал он. — Попробуйте, — ответил Се Лянь. Отец развернулся и пошёл прочь — быстрыми, семенящими шагами, сгорбившись, как старик. Ши Уду проводил его взглядом, потом посмотрел на Се Ляня. Усмехнулся. Поклонился — коротко, почти небрежно — и, не говоря ни слова, последовал за отцом. Се Лянь остался стоять на аллее, глядя им вслед. Цинсюань стоял рядом, бледный, с опущенной головой. — Лянь, — тихо сказал он. — Ты его… ты его раздавил. — Он сам виноват, — так же тихо ответил Се Лянь. — А Ши Уду? — Ши Уду — потом. Сейчас — не время. Он повернулся и пошёл дальше — в глубину сада, туда, где в конце аллеи виднелась беседка и в ней — алая фигура князя Хуа Чена. Они вышли на широкую аллею, где белый камень уступал место розовому мрамору, отшлифованному до зеркального блеска ногами бесчисленных поколений. Дорожка плавно огибала пруд с лотосами, чьи огромные листья уже начинали сворачиваться к полудню, и вела прямо к старой беседке, увитой диким виноградом с мелкими, ещё зелёными гроздьями. Оттуда, из полумрака резных колонн, на них смотрел князь Хуа Чен — и этот взгляд был подобен удару молнии в ясный день. Се Лянь заметил его издалека — и на мгновение остановился так резко, что Цинсюань, шедший чуть позади, едва не наткнулся на его спину. Причина застыла в горле, перекрыв дыхание, потому что в этот раз князь был не в привычных алых одеждах, не в том багряном пламени, которое обычно окутывало его фигуру, как живой огонь. Сегодня Хуа Чен предстал перед ними в совершенно ином обличье — и это было так неожиданно, так разительно, что мир вокруг словно потерял свои краски, оставив лишь эту одну, сияющую фигуру в центре сада. Хуа Чен надел светлые, почти белые одежды, сотканные из тончайшего шёлка, который струился и переливался на солнце, как утренний туман. Ткань была не просто белой — она имела едва уловимый, перламутровый оттенок, то серебрилась, то золотилась в зависимости от того, как падал свет, создавая вокруг князя ореол, похожий на сияние, исходящее от лунного камня. По подолу и широким рукавам, ниспадающим почти до самой земли, была вышита золотая канителью целая стая журавлей — каждая птица была изображена с такой филигранной точностью, что казалась живой. Их крылья, расправленные в полёте, были составлены из сотен мельчайших стежков, переливающихся на свету, и когда Хуа Чен делал малейшее движение, тени на ткани смещались, и журавли, казалось, взмахивали крыльями, готовые сорваться с шёлка и улететь в лазурное небо над садом. Их тонкие шеи были вытянуты вперёд, клювы раскрыты, словно они издавали беззвучный крик, а в глазах птиц, вышитых золотом, мерцали крошечные жемчужины. Воротник и манжеты были оторочены широкой золотой нитью, выложенной в виде непрерывной волнистой линии, символизирующей облака, и эта вышивка была настолько плотной и искусной, что казалась не нитью, а расплавленным металлом, застывшим на ткани. Но самое поразительное скрывалось в боковых вставках — узких вертикальных полосах из алого шёлка, которые проглядывали из-под белоснежных полей, как тайна, как спрятанный огонь. Этот красный цвет был таким насыщенным, таким глубоким и ярким, что притягивал взгляд с неодолимой силой, заставлял смотреть и не видеть ничего вокруг — ни лотосов, ни золотых рыб, ни райских птиц, порхающих над головой. Он напоминал кровь, только что пролитую, или пламя, бушующее в самом сердце печи, — и этот багрянец, спрятанный за белизной, делал образ Хуа Чена одновременно неземным и опасным, как явление древнего божества, явившегося в мир людей. Волосы Хуа Чена, обычно распущенные или собранные в небрежный пучок, сегодня были уложены с особой тщательностью. Густая чёрная грива, сияющая и гладкая, как вороново крыло, была поднята в высокий хвост и заколота длинной шпилькой из белого нефрита — такой прозрачной и чистой, что она напоминала не камень, а застывший кусочек льда или первый выпавший снег, ещё не успевший растаять на утреннем солнце. Нефрит был искусно вырезан в виде ветки бамбука, с несколькими листьями и тонкими прожилками, и в глубине камня мерцала едва заметная золотая прожилка, словно солнечный луч, навечно заключённый в хрусталь. На концах шпильки покачивались крошечные подвески из того же белого нефрита, издающие при каждом движении головы едва слышный, хрустальный звон, похожий на пение далёких колокольчиков. В ушах его поблёскивали коралловые серьги — длинные, почти до плеч, с мелкими подвесками в виде рыбок, вырезанных из розового коралла с такой тонкостью, что можно было различить каждую чешуйку и каждый плавник. Эти рыбки, словно пойманные в янтаре, покачивались в такт дыханию Хуа Чена, и их тени, падая на белый шёлк, создавали иллюзию подводного мира, где алые создания плывут сквозь молочную толщу воды. Рядом с князем, чуть позади и сбоку, стоял Хэ Сюань. Он тоже переоделся, сменив привычное тёмно-синее на ханьфу цвета весенней листвы — насыщенного, глубокого зелёного, с изумрудным отливом. Ткань была покрыта тончайшим узором: казалось, ветер гнал волны по поверхности ткани, и из этих волн выпрыгивали серебряные рыбы с распущенными, как паруса, плавниками. Их чешуя, вышитая металлической нитью, сверкала и переливалась при каждом движении Хэ Сюаня, создавая ощущение, что он только что вышел из морской пучины и ещё не стряхнул с себя водяную пыль. Волосы его были собраны в тугой пучок на затылке и заколоты простой, но изящной деревянной заколкой из сандалового дерева, источающей слабый, терпкий аромат, который смешивался с цветочными запахами сада. Но самым примечательным украшением была серьга в левом ухе — маленький серебряный веер, раскрытый на половину, с выгравированными на нём иероглифами, которые Се Лянь не смог разобрать с такого расстояния. Веер покачивался от малейшего дуновения ветра, отражая солнечные блики, и создавалось впечатление, что Хэ Сюань постоянно прислушивается к чему-то, невидимому для других. Они смотрели друг на друга — и повисло молчание. Неловкое, даже смущающее, такое, какое бывает, когда встречаешь старого знакомого в новом, неожиданном свете и не знаешь, с чего начать разговор. Воздух между ними, казалось, сгустился, став тягучим и плотным, как мёд, и в этой тишине было слышно, как бьются сердца — быстро, тревожно, словно птицы в клетках. Даже золотые карпы в ближайшем пруду замерли, перестав двигаться, а райские птицы притихли на ветках, будто заворожённые этим странным, напряжённым мгновением. У Се Ляня сердце забилось быстрее, словно в груди поселился перепуганный воробей. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, заливая их жаром, и, кажется, всё лицо его горело — от лба до подбородка, от кончиков ушей до самой шеи, где пульсировала тонкая голубая жилка. Он не смел поднять глаза на Хуа Чена, боясь, что князь увидит его смущение и неправильно истолкует его, но в то же время не мог оторвать взгляда от этой белоснежной фигуры, от этих журавлей, от этого алого огня, спрятанного в складках одежды. Рядом Цинсюань тяжело дышал, и Се Лянь краем глаза заметил, как друг покраснел не меньше его — его бледное лицо покрылось розовыми пятнами, а уши стали похожи на два маленьких коралла. Цинсюань смотрел на Хуа Чена с раскрытым ртом, и в его взгляде смешивались изумление, восторг и лёгкая паника. Были бы у них веера, они непременно прикрыли бы лица — от смущения, от этой странной, щемящей неловкости, которая вдруг возникла между ними, нарушив привычную гармонию. Се Ляню даже почудилось, что обычно аристократично бледное лицо Хуа Чена — вечно невозмутимое, как у вырезанной из нефрита статуи — приобрело лёгкий румянец. Эта едва заметная краска проступила там, на скулах, чуть ниже тёмных, проницательных глаз, разбавляя его обычную бледность тёплым, живым оттенком. Но может быть, ему просто показалось? Или это солнце, поднявшееся уже высоко, играло на золотой вышивке журавлей, отбрасывая тёплые блики на лицо князя, создавая иллюзию застенчивого румянца? Се Лянь моргнул, пытаясь разобраться, но свет был слишком ярким, а сердце билось слишком громко, чтобы здраво мыслить. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться. Вдохнул запах жасмина, смешанный с ароматом нагретого камня и влажной земли, и медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Потом открыл глаза, выдохнул ещё раз и, наконец, заговорил, стараясь, чтобы голос его звучал ровно и уверенно, хотя внутри всё дрожало: — Доброе утро, князь. Вы решили попробовать что-то новое? Белый вам… очень идёт. Я даже не знал, что вы носите такие светлые тона. Обычно вы предпочитаете пламя, а не свет. Голос его чуть дрогнул на последнем слове, но он справился, заставив себя улыбнуться естественной, хотя и слегка натянутой улыбкой. Он заметил, как журавли на одежде Хуа Чена словно встрепенулись от его голоса, и на мгновение ему показалось, что они действительно шевелят крыльями. Хуа Чен тоже пришёл в себя. Его губы дрогнули в улыбке — мягкой, почти застенчивой, такой, какой Се Лянь ещё не видел на этом гордом, насмешливом лице. В тёмных глазах князя мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, и он слегка наклонил голову, отчего коралловые серьги качнулись и издали тихий, мелодичный звон. — Доброе утро, ваше высочество, — ответил князь, и его низкий голос звучал мягче обычного, без привычной иронии. — А вам очень идёт красный цвет. Я не ожидал, но вы… вы прекрасны. Этот оттенок — он словно создан для вас, как будто вы всегда должны были носить именно его. Я не могу отвести глаз. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени беседки на солнечный свет, и белый шёлк его одежд вспыхнул ослепительным сиянием, а алые вставки полыхнули, как два драгоценных рубина. Журавли на его подоле, казалось, ожили, взмахнули крыльями в такт его движению, и ветерок, пробежавший по саду, подхватил края его одежд, заставив их развеваться, как знамёна. — Я никогда раньше не видел вас в белом, — сказал Се Лянь, делая шаг навстречу, и голос его стал чуть тише, почти доверительным. — Вы похожи на… на явление. На снег, который выпал летом. Это удивительно, князь. Я думал, что знаю вас, но вы всё время удивляете меня. И это… это приятно. Он остановился в двух шагах от Хуа Чена, и теперь мог разглядеть каждую деталь его наряда — тончайшие прожилки на нефритовой шпильке, маленькие жемчужины в глазах вышитых журавлей, тонкую нить красного шёлка, выглядывающую из-за белого воротника, как тайный знак, как обещание. Аромат сандалового дерева и чего-то ещё, едва уловимого, исходил от князя, и этот запах смешивался с жасминовым дыханием сада, создавая удивительную, неповторимую симфонию. Хуа Чен улыбнулся чуть шире, и в его глазах заплясали искорки — те самые, которые Се Лянь привык видеть, когда князь задумывал какую-то шалость или наслаждался удачной шуткой. — Я подумал, — сказал Хуа Чен, и голос его стал чуть игривым, — что если вы можете переодеваться, то и я могу. Не хотите ли прогуляться по саду вместе? Я покажу вам место, где цветут ночные фиалки среди бела дня. Это зрелище не для всех, но для вас — я покажу с удовольствием. Они шли не торопясь, наслаждаясь утренней прохладой и тишиной, которая царила в этой части сада. Солнце ещё не поднялось до зенита, и его косые лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя на дорожке золотые кружева, которые колыхались от малейшего дуновения ветра. Воздух здесь был особенно чистым, пропитанным ароматом влажной земли, цветущего жасмина и сладковатым дыханием персиковых деревьев, чьи плоды уже начали наливаться румянцем. Райские птицы, привыкшие к присутствию людей, бесстрашно расхаживали по краям дорожки, изредка вскидывая свои длинные, лентообразные хвосты, и их пение сливалось с журчанием воды, создавая ту удивительную гармонию, которая бывает только в местах, где природа и человек достигли совершенного согласия. Хуа Чен шёл рядом с Се Лянем, чуть впереди, и его белые одежды с золотыми журавлями струились за ним, как облачная дымка. Он показывал принцу сад, рассказывал, откуда были привезены растения и деревья, и голос его звучал спокойно, почти по-домашнему — без привычной иронии, без той холодной насмешливости, которая обычно пряталась в его словах. Се Лянь слушал, и ему казалось, что он слышит не просто историю сада, а историю самой империи — живую, дышащую, переплетённую с судьбами людей, которые когда-то ступали по этим дорожкам. — Вот здесь, ваше высочество, — сказал Хуа Чен, останавливаясь у небольшой, скрытой от посторонних глаз поляны, которая открывалась за поворотом живой изгороди, — растут те самые ночные фиалки, о которых я вам говорил. Они цветут среди бела дня, хотя по природе своей должны раскрываться лишь с наступлением сумерек. Се Лянь замер, поражённый открывшимся зрелищем. Поляна была покрыта низкими, изящными кустиками с мелкими, бархатистыми листьями, от которых исходил слабый, но удивительно стойкий аромат. Но главное чудо таилось в цветах: тысячи крошечных бутонов, величиной с ноготь мизинца, были раскрыты навстречу солнцу, и каждый лепесток их отливал глубоким, тёмно-фиолетовым цветом, переходящим у основания в почти чёрный, с тончайшими серебристыми прожилками, которые мерцали на свету, как паутина, сотканная из лунного света. Казалось невероятным, что эти ночные создания, привыкшие к прохладе и тайне, осмелились явить свою красоту под лучами утреннего солнца, но они стояли, гордые и нежные, и их аромат — сладкий, чуть пряный, с нотками ванили и меда, — разливался в воздухе, сплетаясь с запахами сада в удивительную симфонию. — Их привезли из далёкого горного царства, — продолжал Хуа Чен, и в голосе его послышалась таинственная нотка. — Местные жители верили, что эти цветы — слёзы ночной богини, упавшие на землю и превратившиеся в растения. Обычно они распускаются только после заката и увядают с первым лучом солнца, не перенося дневного света. Но этот вид, — он указал рукой на поляну, — был выведен специально для императорского сада. Говорят, старый садовник, которому было уже за семьдесят, потратил двадцать лет на то, чтобы создать сорт, который не боится солнца. Он скрещивал разные виды, менял почву, поливал их настоями из трав и читал заклинания, пока однажды, в день летнего солнцестояния, все кусты на этой поляне не покрылись бутонами, которые раскрылись под полуденным зноем и не увяли до самого вечера. — Невероятно, — выдохнул Се Лянь, опускаясь на корточки, чтобы лучше рассмотреть цветы. Он протянул руку и осторожно коснулся лепестка — он был бархатистым на ощупь, прохладным, как утренняя роса, и от прикосновения по пальцам разлилась тонкая, едва ощутимая вибрация, будто цветок отозвался на его прикосновение невидимой музыкой. — Они пахнут так сильно, что кажется, будто ночь спустилась на землю посреди дня. Я никогда не чувствовал такого аромата — он и манит, и успокаивает одновременно. — Император очень дорожит этими фиалками, — сказал Хуа Чен, и его голос стал чуть тише, почти доверительным. — Он говорит, что они напоминают ему о том, что даже самые неожиданные чудеса возможны, если приложить достаточно усилий и веры. Садовник, который их создал, умер на следующий год, но император приказал поставить ему небольшой памятник в дальней части сада — простой камень с вырезанным именем и датами. И каждый год, когда фиалки зацветают, кто-то из слуг приносит к тому камню одну из этих цветов. — Это так трогательно, — прошептал Цинсюань, стоя за спиной Се Ляня и тоже заворожённо глядя на фиалки. — Цветы, которые живут не по правилам, и человек, который отдал им свою жизнь. Как будто сад помнит не только свои растения, но и своих создателей. — Сад помнит всё, — ответил Хуа Чен, и в его глазах мелькнула странная, глубокая искра. — Каждое растение — это страница истории, каждый аромат — это голос кого-то, кто когда-то был здесь. — А вот эти кусты роз, — продолжал Хуа Чен, и его рука в широком рукаве описала плавную дугу, указывая на алую клумбу, которая благоухала так сильно, что аромат достигал их ещё за десять шагов. Розы были необычными — их бутоны, раскрытые до предела, имели не пять и не десять лепестков, а бесчисленное множество, каждый слой перекрывал другой, создавая иллюзию бесконечности. Цвет их был насыщенным, глубоким, как капли застывшей крови, но в центре каждого цветка мерцал тёмный, почти чёрный оттенок, придающий розам загадочный, опасный вид. — Их прислал правитель соседнего государства, надеясь на союз с империей через брачный договор. Розы не приживались три года — садовники меняли почву, удобряли, поливали особыми настоями, но кусты вяли и сбрасывали листья. Император уже хотел выкорчевать их, но в последний момент передумал, сказал, что если эти розы так упрямы, значит, они достойны того, чтобы дать им ещё один шанс. И на четвёртый год они зацвели — все сразу, как по приказу, словно ожидая именно этого мгновения. — Розы, которые не сдавались, — улыбнулся Се Лянь, и в его улыбке промелькнула тёплая, понимающая искорка. — Как люди, которые отказываются умирать, даже когда всё против них. Их цвет — как вызов судьбе. Мне кажется, я понимаю, почему император их полюбил. — Император ценит упрямство, — заметил Хуа Чен, и в его голосе послышалась едва заметная гордость, будто он говорил о ком-то близком. — Он говорит, что мягкость хороша в шёлке, но в людях и в растениях она должна соединяться с железной волей. Иначе ни цветок, ни человек не выживут в этом мире. Они прошли мимо небольшой оранжереи, за стеклом которой виднелись пальмы с веерными листьями и лианы, переплетающиеся между собой, как змеи в брачном танце. Солнечный свет, проходя через стекло, преломлялся и создавал внутри оранжереи волшебное, зелёное сияние, в котором угадывались тени экзотических цветов с огромными, похожими на кувшины бутонами. — Это приданое императрицы, — сказал Хуа Чен, и голос его стал чуть тише, почти почтительным. — Её отец прислал эти растения из дальних земель, что лежат за Великим морем, чтобы она не скучала по дому и помнила, откуда она родом. Говорят, она сама ухаживает за ними, когда бывает здесь, поливает их из маленькой серебряной лейки и разговаривает с ними по утрам. Но сейчас императрица в другом дворце, готовится к осеннему празднику, так что растениями занимаются садовники — но только те, кому она доверяет, потому что эти цветы, говорят, капризны и не терпят чужих рук. — А это что за цветы? — спросил Цинсюань, который шёл чуть позади вместе с Хэ Сюанем, и его голос прозвучал с детским любопытством. Он указывал на небольшие голубые бутоны, растущие у самой дорожки, — настолько маленькие и нежные, что их можно было принять за бирюзовые капли, упавшие на землю. Каждый бутон был не больше ногтя мизинца, но цвет их был такой чистой, пронзительной синевы, какой не встретишь ни в небе, ни в море, — как будто кто-то собрал в них всю лазурь мира и сжал до крошечного размера. Лепестки были полупрозрачными, и сквозь них просвечивали тёмные жилки, похожие на паутину, а в центре каждого бутона мерцала крошечная золотая пыльца. — Их подарили иностранцы, — ответил Хуа Чен, и в его голосе послышалась таинственная нотка. — Несколько лет назад императорская стража спасла караван от разбойников на большой дороге — их было двадцать человек, все в ярких одеждах и с товарами из дальних земель. В благодарность они прислали семена этих цветов. Говорят, они цветут всего один день — с первым лучом солнца до последнего, а потом увядают, оставляя только сухие стебли. Но каждый год — в одно и то же время, ровно в день, когда был спасён караван, — они распускаются снова. Как будто они помнят, за что их посадили, и отмечают этот день, как праздник. — Один день? — удивился Цинсюань, и его глаза расширились от изумления. — Всего один день, а потом — ничего? Как же так? Они же такие красивые… Почему они не хотят жить дольше? — Может быть, — сказал Хуа Чен, и его взгляд стал задумчивым, — они знают, что красота, которая длится вечно, перестаёт быть ценной. Один день яркого сияния — и память о нём остаётся на годы. Это как стихи, которые запоминаются с первого раза, или как улыбка, которая меняет судьбу. Се Лянь слушал и ловил себя на мысли, что этот сад — как живая книга истории, написанная не чернилами, а корнями, листьями и лепестками. Каждое дерево, каждый куст, каждый цветок хранили память о ком-то, о каком-то событии, о каком-то жесте, о каком-то даре или благодарности. Император, окружая себя этими растениями, словно собирал коллекцию не только красоты, но и судеб, не только ботанических редкостей, но и человеческих историй, сплетённых в единое полотно. И Се Лянь вдруг почувствовал, что понимает этого правителя, которого никогда не видел, — он тоже хотел бы создать такой сад, где каждое растение напоминало бы о чём-то важном, о чём-то, что нельзя забыть. — А это что за дерево? — спросил Се Лянь, указывая на высокий, стройный ствол, уходящий в небо, с серебристой корой и узкими, длинными листьями, которые дрожали от малейшего ветерка. — Я никогда не видел таких. Хуа Чен поднял голову, посмотрел на дерево, и на его лице промелькнула странная тень — то ли уважения, то ли печали. — Это дерево посадил сам император, — тихо сказал он. — В год, когда он взошёл на престол. Говорят, он собственноручно выкопал яму, полил корни водой из священного источника и произнёс три стихотворных строки, которые хранятся в дворцовом архиве как государственная тайна. Это дерево — символ его правления. Оно растёт медленно, но верно, и его корни уходят так глубоко, что достигают подземных вод, которые питают весь сад. Се Лянь замер, глядя на это дерево, и сердце его наполнилось странным, щемящим чувством — смесью восхищения и благоговения перед этим человеком, который, даже не будучи рядом, говорил с ним через каждое растение этого сада. И в этот момент, когда он стоял, заворожённый серебряной корой и дрожащей листвой, он услышал шаги — мягкие, но уверенные, сопровождаемые тихим перезвоном нефритовых подвесок, который разносился по аллее, как музыка. Он обернулся и замер. По дорожке, огибая пруд с золотыми карпами, шёл император.  Он шёл по аллее навстречу — неспешно, с той величавой неторопливостью, которая свойственна лишь тем, кто привык, что весь мир подстраивается под его шаг. Вокруг него, словно свита из теней, двигались советники в тёмно-синих ханьфу с вышитыми серебряными облаками — их лица были сосредоточены и почтительны, взгляды опущены, руки сложены перед грудью в знак уважения. Чуть позади, перебирая бамбуковые таблички с иероглифами, торопился секретарь — молодой человек с острым, птичьим лицом и цепкими глазами, готовый записать каждое слово императора. Четверо стражников в лёгких чешуйчатых доспехах, с мечами на поясах и в шлемах, отбрасывающих блики на их суровые лица, держались на почтительном расстоянии, но их взгляды скользили по кустам и деревьям с привычной настороженностью, отмечая каждое движение в саду. Но главным в этой процессии был зонт. Над императором его держал рослый слуга в белых одеждах — жёлтый шёлк, как солнечный диск, спустившийся на землю, был расшит золотыми нитями, изображающими пятиногих драконов, пьющих из облаков. Каждый дракон был вышит с такой филигранной точностью, что его чешуя, казалось, переливалась и двигалась при малейшем колебании ткани, а когти, впившиеся в облачные завитки, были столь искусно выполнены, что можно было различить каждый сустав и каждый изгиб. Зонт отбрасывал густую тень, в которой лицо императора оставалось в полумраке, но Се Лянь разглядел его улыбку сразу — добрую, немного усталую, с едва заметными морщинками в уголках глаз, но при этом такую искреннюю, что от неё становилось тепло на душе, будто от солнца, пробившегося сквозь тучи. Четверка — Се Лянь, Цинсюань, Хуа Чен и Хэ Сюань — остановилась почти синхронно, словно по невидимому сигналу, и поклонилась. Се Лянь склонился низко, как требовал строгий дворцовый этикет, почти касаясь лбом согнутых рук, но внутри него всё трепетало от волнения. Хуа Чен поклонился чуть ниже, чем обычно, но его движения были безупречны — плавные, как течение реки, и в них чувствовалась та врождённая грация, которую не могли скрыть даже самые почтительные позы. Хэ Сюань и Цинсюань опустились на одно колено. — Встаньте, — сказал император, и голос его был звонким, совсем не старческим, хотя в чёрной с проседью бороде уже серебрилась седина, как иней на зимних ветвях. Он звучал мягко, но в нём слышалась та глубокая, несокрушимая сила, которая бывает только у людей, привыкших повелевать с рождения. — Я рад видеть вас, принц. И вас, князь. Он переводил взгляд с Се Ляня на Хуа Чена и обратно, и вдруг его улыбка стала шире, обнажив ровные белые зубы, и в этой улыбке было столько лукавого любопытства, что Се Лянь на мгновение забыл, как дышать. — Какая интересная перемена, — заметил император, и в его голосе послышалась лёгкая, тёплая насмешка. — Принц — в красном, князь — в белом. Вы словно поменялись местами, как две чаши на алтаре, которые решили поиграть с судьбой. Это случайно? Или я стал свидетелем тайного сговора, который должен изменить все правила двора? — Ваше величество, — ответил Хуа Чен с лёгкой усмешкой, и в его голосе не было ни капли подобострастия — только искреннее уважение, смешанное с привычной долей озорства. — Мы решили, что иногда стоит пробовать новое. Мир слишком прекрасен, чтобы замыкаться в одном цвете, даже если этот цвет — пламя. Белый, как оказалось, тоже умеет гореть. — Похвально, — кивнул император, и его глаза, тёмные и глубокие, как бездонный колодец, одобрительно блеснули. — Очень похвально. Белый вам идёт, князь. Он делает вас старше и мудрее, хотя я знаю, что вы и так мудры не по годам. А красный, — он посмотрел на Се Ляня, и его взгляд стал мягче, почти отеческим, — делает вас моложе. И ярче. Вы словно заново родились в этом цвете, принц. Он вам к лицу. Я даже немного завидую, что не додумался сам надеть что-то подобное сегодня. — Благодарю, ваше величество, — сказал Се Лянь, чувствуя, как щеки заливает жаркий румянец, который, он был уверен, видно даже под ярким солнечным светом. Сердце его билось где-то в горле, и он опустил глаза на мгновение, чтобы скрыть смущение, но потом снова поднял их — и встретился с тёплым взглядом императора, который смотрел на него с явным одобрением и даже с какой-то нежной грустью. — Вы не против составить мне компанию? — спросил император, и его голос стал чуть мягче, почти доверительным. — Одна из моих наложниц приготовила беседку с чаем и сладостями — она очень старалась, и я ценю её усердие, но сегодня я не настроен проводить время только с ней. А вас, принц, я давно не видел, и перед вашим отъездом хотелось бы поговорить подольше. Да и к вам, князь, у меня есть дело, которое я хотел бы обсудить. Они поклонились — синхронно, как хорошо отрепетированный танец, который повторялся в этом саду уже сотни раз для сотен гостей. — Для нас честь, ваше величество, — сказал Се Лянь, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало от смешанных чувств — восторга, волнения и благоговения перед этим человеком, который правил империей и при этом находил время для простой, человеческой беседы. Император кивнул и двинулся вперёд — неспешно, позволяя спутникам настроиться на его шаг. Хуа Чен, словно по молчаливому уговору, занял место по правую руку от государя, Се Лянь — по левую. Так они и двинулись по аллее — трое, как три оси, вокруг которых вращался весь двор, как три звезды, вокруг которых строилась вселенная этого сада. Солнце играло на золотых вышивках, на шёлке зонтов и на глади воды в прудах, и казалось, что сад, приветствуя эту троицу, расцветал с новой силой. Одна из служанок — высокая, стройная, в бледно-зелёных одеждах, с лицом, скрытым под лёгкой вуалью, — бесшумно появилась сзади, будто выросла из тени куста, и подала Цинсюаню зонт. Он был жёлтым, поменьше императорского, но тоже шёлковым, с вышивкой в виде парящих журавлей, и от него исходил слабый аромат сандала. Цинсюань без слов принял его, с лёгким поклоном в сторону служанки, раскрыл — и шёлк мягко натянулся над Се Лянем, отбрасывая на него тёплую, золотистую тень, в которой он казался ещё более ярким в своих алых одеждах. Другая служанка, в абрикосовых одеждах, с зонтом такого же персикового цвета, неслышно ступая, приблизилась к Хэ Сюаню. На шёлке были вышиты пышные пионы, переливающиеся от розового к золотому, а края зонта оторочены тонкой бахромой, издающей едва слышный шелест. Она остановилась перед Хэ Сюанем на мгновение, склонила голову в извиняющемся поклоне — и мягко, но настойчиво коснулась пальцами его плеча, отодвигая в сторону. Хэ Сюань вздрогнул от неожиданности: его брови сдвинулись, в глазах мелькнула тень замешательства — он привык быть тем, кто охраняет, а не тем, кого охраняют. Но он послушно отступил на полшага назад, освобождая место, и склонил голову, признавая право служанки на это действие. Служанка грациозно обошла его и встала рядом с Хуа Ченом. Одним плавным движением она раскрыла зонт, и абрикосовый шёлк натянулся над головой князя, создавая вокруг него ореол тёплого, персикового света. В этом сиянии белые одежды Хуа Чена приобрели лёгкий розоватый оттенок, а золотые журавли на его ханьфу засияли с новой силой, словно оживлённые этим неожиданным сочетанием. Хэ Сюань остался стоять чуть позади и сбоку, на расстоянии вытянутой руки, и его зелёное ханьфу с серебряными рыбами казалось тусклым по сравнению с этим сиянием. Он провёл рукой по своему пучку, поправляя деревянную заколку, и на его лице застыло выражение лёгкой обиды. Такой процессией — император в середине, с зонтом над головой, князь справа, принц слева, и зонты над ними, и слуги сзади, и стража по бокам — они прогуливались по саду, и птицы не смолкали, и вода журчала в ручьях, и ветер доносил запах жасмина. — Принц, — сказал император, — я слышал, вы вчера посетили галерею и механический сад. Какие впечатления? — Я в восторге, ваше величество, — ответил Се Лянь. — Поющая ваза, золотой павлин, статуя божеств… Я никогда не видел ничего подобного. — Князь говорил, что вы долго стояли у павлина. — Он… живой, — сказал Се Лянь. — Я не мог отвести взгляд. — Императоры собирают чудеса, — заметил государь. — Чтобы помнить, что мир больше, чем их дворец. Они вышли к небольшому двору, окружённому бамбуковыми зарослями. Двор был вымощен белым камнем, в центре его стояла беседка — не та, старая, у пруда, а новая, светлая, с витыми колоннами и крышей, покрытой зелёной черепицей. Внутри беседки уже накрывали столы. Столы были низкими, лакированными. На них стояли котелки с каким-то напитком, в котором плавали цветы — белые, розовые, голубые, как маленькие лодочки. Пар поднимался над котелками, и пахло от них мёдом и мятой. В блюдцах лежали нарезанные фрукты и ягоды — персики, сливы, абрикосы, крупный красный виноград, клубника, посыпанная сахарной пудрой. А в мисочках, покрытых льняными салфетками, оказалось какое-то угощение, напоминающее желе — прозрачное, розовое, с вкраплениями лепестков роз и крошечных кусочков персика. За столом, на пурпурных подушках, сидела молодая девушка. Она была красива — не той яркой, кричащей красотой, а тихой, почти печальной. Волосы её были уложены в высокую причёску, украшенную большим гребнем с павлином и цветами — павлин был золотым, с распущенным хвостом, усыпанным рубинами и сапфирами, цветы — из белого нефрита и жемчуга. Платье на ней было нежно-розовым, шёлковым, с длинными, летящими рукавами и вышитыми по подолу пионами. На запястьях — интересные украшения: кольца на пальцах, от которых шли тонкие золотые цепочки с крошечными рубинами, и эти цепочки соединялись с широким браслетом, обвивавшим запястье. Когда девушка двигала рукой, цепочки позванивали, как колокольчики. На её лбу была нарисована красная точка и от неё тонкими линиями расходился цветок — похожий на лотос, с длинными изогнутыми лепестками. Девушка увидела императора, улыбнулась, встала и поклонилась. — Ваше величество, — тихо сказала она. — Это госпожа Вэй, — представил её император. — Моя… близкая спутница. Се Лянь понял сразу: это была не простая наложница, а «драгоценная супруга» — одна из высших по рангу женщин во дворце. Её звали Вэй Ян. И, если он правильно помнил роман, она была беременна — на третьем или четвёртом месяце. Держали это в тайне, потому что императора официально считали бесплодным. «Император лежал на спине, раздетый по пояс, а старый массажист, пыхтя, массировал ему низ живота, приговаривая: "Сила придёт, сила придёт, надо просто расслабиться". Император сжимал простыни и смотрел в потолок, боясь пошевелиться. Массажист работал полчаса, император потел, а в конце они оба молча пили чай и не смотрели друг на друга. Процедуры повторялись трижды в неделю на протяжении полугода. Результата не было». А потом — беременность. И счастье. И страх. Се Лянь знал, что произойдёт дальше. В романе эта беременность оборвётся — на третьем или четвёртом месяце. Несчастный случай — то ли её толкнули с лестницы, то ли дали отвар, который оказался абортивным, то ли всё вместе. Наложница потеряет ребёнка, император снова останется без наследника, а виноватых не найдут. Он сидел напротив живой, улыбающейся женщины и старался не подавать виду, что знает. Она инстинктивно прикрывала живот рукой — неявно, как бы невзначай, но для знающего это было очевидно. Он молил судьбу, чтобы она не потеряла ребёнка — хотя книга говорила об обратном. — Садитесь, господа, — сказал император. — Госпожа Вэй, вы не будете против? — Буду только рада, ваше величество, — ответила она тихо, с лёгким поклоном. Она села — осторожно, но так быстро, что никто не заметил бы, если бы не знал. Император поднял чашу. — За здоровье гостей, — сказал он и хитро прищурился, глядя на Се Ляня и Хуа Чена. — И за удачу тем, кто решился примерить чужие цвета. Все засмеялись. Се Лянь, поднимая свою чашу, почувствовал, как лицо его снова заливает краска. Он мельком глянул на Хуа Чена. Тот сидел прямой и спокойный, в этих светлых, почти белых одеждах, и казалось, что он всегда носил именно такие. Но на скулах князя тоже играл лёгкий румянец. — Ваше величество, — сказал Хуа Чен, ставя чашу, — возможно, госпоже Вэй стоит подойти к столу поближе, чтобы не слишком припекало. — Ты прав, — кивнул император, и они продолжили беседу. Се Лянь слушал, кивал, иногда вставлял слова, но краем глаза он следил за наложницей — за тем, как она дышит, как улыбается, как держит руку на животе. В книге это была просто строчка — «наложница потеряла ребёнка». А здесь — живой человек, женщина, которая ждёт и боится, и не знает, что её ждёт впереди. " Я должен, что-то придумать, как-то помочь, только так, чтобы меня не приняли за провидца или колдуна" Он взял с блюдца ягоду клубники, положил в рот. Она была сладкой, но вкуса он не чувствовал. Угощение в блюдцах действительно было желе. Се Лянь сначала не понял, что это, — прозрачная, чуть дрожащая масса розоватого цвета, с вкраплениями лепестков и маленьких кусочков персика. Он взял маленькую фарфоровую ложечку, зачерпнул немного и отправил в рот. Желе просто растаяло на языке. Свежий вкус персика и розы был таким приятным, что сводило челюсть. Не сладким приторно, а нежным, как утренний ветер, как первый вздох весной. Се Лянь закрыл глаза на секунду, наслаждаясь, потом открыл и посмотрел на госпожу Вэй. — Ваше высочество, — тихо сказала она, и в её глазах читалось волнение. — Вам нравится? — Это невероятно, — ответил Се Лянь. — Я ничего лучше не пробовал. Никогда. Благодарю вас. Девушка смутилась. Она опустила глаза, и розовый румянец разлился по её щекам — не тот, что рисуют из веера, а настоящий, живой, от сердца. — Вы слишком добры, ваше высочество, — сказала она. — Если вы захотите, я пришлю вам ещё несколько вкусов. Вечером. У нас есть клубничное, мятное и с жасмином. Се Лянь посмотрел на императора. Государь чуть заметно кивнул — мол, можно. — Я буду очень рад, — ответил Се Лянь. — Спасибо за щедрость. Он знал, что Цинсюань, стоящий позади с зонтом, смотрит на это желе и облизывается. Друг не мог есть с господами — слугам в таких случаях полагалось стоять и ждать. Но Се Лянь решил, что обязательно поделится с Цинсюанем, когда они вернутся в покои. «Надо будет попросить для него отдельную порцию», — подумал он. Госпожа Вэй, набравшись смелости, вдруг спросила: — Ваше высочество, у вас очень блестящие и гладкие волосы. Чем вы пользуетесь? Я перепробовала много масел, но ничего не помогает. А те, что помогали раньше, теперь… не знаю… Она замолчала, не договорив. Се Лянь понял. В книге была строчка в одном из дополнительных материалов со страниц авторов: «Драгоценная супруга Вэй Ян славилась своей красотой и любовью к уходу за собой. Она перепробовала сотни рецептов, выписывала масла из дальних стран, сама смешивала травы. Но когда она забеременела, лекари запретили ей почти всё — опасные для плода растения, сильные отвары, пахучие масла, которые могли навредить ребёнку. Вэй Ян плакала по ночам, глядя, как тускнеют её волосы, но молчала, потому что ребёнок был дороже». Он молчал секунду, подбирая слова. — Вчера я был в императорских купальнях, — сказал он. — Пользовался настоем из ромашки и еловых веток. А ещё синей глиной. — Ромашка и еловые ветки? — переспросила она, прислушиваясь. — Я не пробовала такое сочетание. Может быть, и мне… — Попробуйте, — мягко сказал Се Лянь. — Это очень мягкие средства. И безопасные. Он не добавил «для беременных», но она, кажется, поняла. В её глазах мелькнула благодарность. Они ещё немного поговорили — о купальнях, о маслах, о том, как важно иногда баловать себя. Госпожа Вэй оказалась приятной собеседницей — не надменной, не капризной, а тихой, почти застенчивой, как девушка из далёких краёв, которая попала в чужой дворец и до сих пор не привыкла к роскоши. Потом император посмотрел на неё. — Госпожа Вэй, — сказал он негромко, — ступайте. Вам нужно отдохнуть перед вечером. Она поднялась, поклонилась сначала императору, потом Се Ляню, потом Хуа Чену и, сопровождаемая своей свитой — двумя служанками и одним евнухом, — тихо удалилась за бамбуковую рощу. Когда её розовое платье скрылось из виду, император обратился к слугам, стоявшим на дорожке: — Вы все тоже оставьте нас. Подождите на большой аллее. Слуги поклонились и, бесшумно ступая, удалились. Стражники — следом. Последними ушли Хэ Сюань и Цинсюань — они посмотрели на своих господ, и те кивнули: всё в порядке, ступайте. В беседке остались трое. Император сидел во главе стола, чуть откинувшись на подушки. Хуа Чен — по правую руку, Се Лянь — по левую. Ветер доносил запах жасмина и влажной земли, где-то в кустах пели цикады. — Я хотел поговорить с вами после театра, — сказал император, и голос его был серьёзным, без прежней игривости. — Но раз мы встретились раньше, скажу сейчас. Он повернулся к Хуа Чену. — Князь, вы в молодом возрасте уже управляете поместьем, помогаете мне с государственными делами. Я ценю вашу службу. Но меня интересует другое. Ваши родители устраивали для вас смотр невест? Хуа Чен чуть напрягся. — Устраивали, ваше величество. Несколько месяцев назад. — И что же? — император приподнял бровь. — Неужели ни одна не подошла? — К сожалению, нет, — ответил Хуа Чен, и в голосе его послышалась сдержанная горечь. — Одна девушка поначалу мне понравилась — скромная, красивая, с хорошими манерами. Но потом выяснилось, что она не та, за кого себя выдавала. — Что значит — не та? — Её семья подкупила сваху, чтобы скрыть некоторые обстоятельства. Когда правда вскрылась, был скандал. Родители девушки замяли дело извинениями и дорогими подарками, но… — Хуа Чен покачал головой, — интерес пропал. — Понимаю, — кивнул император. — Обманом брак не построишь. Он помолчал, потом повернулся к Се Ляню. — Ваше высочество, а у вас как? Появлялись ли в вашем дворе знатные гости с предложениями? Се Лянь задумался. Он вспомнил книгу — и не только её, но и свою собственную жизнь в этом мире, те дни, когда отец ещё командовал, а он только учился быть принцем. «Первым сватался купец из южных провинций, — было написано в романе. — Он привёз сундуки с шёлком и ящики с золотом, но принц отказал ему, не глядя на богатство. "Мне не нужен муж, который купит меня", — сказал он. Вторым приехал судья из столицы — старый, лысый, с гнилыми зубами. Он говорил о выгоде и союзе, но принц выгнал его вон. Третьим был наместник пограничных земель — молодой, красивый, храбрый. Но он оказался жестоким с прислугой, и принц, узнав об этом, отказал ему, несмотря на уговоры отца. Четвёртым — лавочник, разбогатевший на военных поставках. Принц даже не принял его, сказав: "Моё сердце не продаётся за звон монет"». — Были, ваше величество, — ответил Се Лянь. — Купцы, судьи, наместники, лавочники. Но я отказал всем. — По какой причине? — Первый предлагал золото, — сказал Се Лянь. — Но я не хотел быть купленным. Второй был слишком стар и искал не мужа, а сиделку. Третий был красив, но жесток с прислугой, а я не мог допустить, чтобы в моём доме страдали люди. Четвёртого я даже не принял — по слухам, он нажил состояние на крови. Император слушал внимательно. — Выбирали сердцем, — сказал он. — Это правильно. Он взял чашку с чаем, отпил, поставил. — А теперь скажите мне, — государь посмотрел на обоих — на Се Ляня и Хуа Чена, — знаете ли вы, что означает титул третьего принца империи? Се Лянь помолчал. В голове всплыли строки из книги — те, что он читал давно, когда только начинал свой конспект: «Титул третьего принца был дарован не по праву рождения, а по заслугам. Это был не просто знак отличия — это было обещание, которое принц дал императору: служить стране и народу, пока жив». — Это не просто почётное звание, ваше величество, — сказал Се Лянь. — Это статус, который обязывает. Принц Сянлэ должен быть верным короне, заботиться о землях и людях на них. — И это всё? — император прищурился. — Это главное, — ответил Се Лянь. Хуа Чен добавил: — Это ещё и символ надежды для тех, кто не рождён с титулом, но заслужил его делами. Император кивнул. — Хорошо сказано. Но есть ещё кое-что. Он откинулся на подушки, заложив руки за голову. Солнце уже поднялось высоко, и зонт слуги давно унесли, но в беседке было прохладно — тень от крыши защищала от жары. — Вы знаете, — начал он, — что когда принц выйдет замуж, я дарую ему несколько территорий под его управление? Это не просто мелкие земли, это большие княжества, за которыми сейчас присматривают наместники. После свадьбы принц станет не просто принцем, а королём. Будет делать что хочет, но подчиняясь законам империи. И вместе со своим мужем будет выполнять мои приказы. Се Лянь замер. Про такое он слышал впервые. В книге об этом не было ни слова — ни в основном тексте, ни в дополнениях. Император, который дарит земли? Король, а не просто принц? Это меняло всё. Он посмотрел на Хуа Чена. Тот тоже, казалось, замер и слушал крайне внимательно. Его лицо ничего не выражало, но пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрожали. — Ваше величество, — сказал Се Лянь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не знал… — Естественно, не знали, — перебил император. — Это тайна, которую я храню. Но сейчас пришло время её открыть. Он выпрямился. — Мне бы не хотелось, чтобы принц вышел замуж за того, кто охотится лишь за его статусом и привилегиями. Таких женихов — как собак нерезаных. Они прибегут, как только объявят о вашем положении. И я не хочу, чтобы вы страдали от их алчности. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Поэтому я хочу, чтобы ваш супруг был из вашего окружения. Из тех, кто вас знает, кто проверен, кто не предаст. И после долгих размышлений я выбрал кандидатуру. Сердце Се Ляня пропустило удар. Он повернулся к Хуа Чену. — Князь, вы согласны стать мужем третьего принца Сянлэ? Се Ляню показалось, что его сердце упало куда-то вниз — в желудок, в колени, в пятки. В ушах зазвенело. Он слышал своё дыхание — громкое, прерывистое — и не мог поверить. Он посмотрел на Хуа Чена. Князь сидел прямой, как копьё, его лицо было бледным, а руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Тишина длилась несколько ударов сердца. — Ваше величество, — сказал наконец Хуа Чен, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я… я принимаю вашу волю. Император кивнул. — Хорошо. Я знал, что вы не откажетесь. Он повернулся к Се Ляню. — А вы, ваше высочество? Се Лянь открыл рот, но слова не шли. Он смотрел на Хуа Чена — на его сжатые кулаки, на бледное лицо, на глаза, которые, казалось, смотрели куда-то сквозь него. В голове всплыли строки из книги, которые он перечитывал бессчётное количество раз: «Принц Сянлэ и князь Хуа Чен встречались тайно, скрываясь от чужих глаз. Они не были помолвлены — их связывал лишь запретный роман, о котором никто не знал. На последней встрече принц стоял у окна, глядя на закат, и голос его дрожал: "Я получил указ о помолвке с советником Цзунь У. У нас нет выбора". Князь сжал кулаки так, что костяшки побелели, но ничего не сказал — только смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом». Тогда, читая это, Се Лянь думал: как глупо, как нелепо, почему они не могут просто сбежать? А сейчас, сидя здесь, под взглядом императора, он понимал: правду сказать легко. А вот получить не приказ о помолвке с ненавистным советником, а предложение стать мужем того, кого ты любишь, — совсем другое. Но это был Хуа Чен. Тот, кого он любил как персонажа шесть лет. Тот, ради кого он конспектировал главы, собирал мерч, снимал ролики. Тот, кто стоял рядом с ним в этой беседке, в белых одеждах, с золотыми журавлями на рукавах. — Ваше высочество, — спросил император, — вы не ответили. Се Лянь сделал глубокий вдох. — Я принимаю, ваше величество, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Вашу волю. Император улыбнулся — удовлетворённо, почти радостно. — Тогда решено. Официально я объявлю о вашей помолвке через четыре месяца. А пока вы, ваше высочество, поживёте некоторое время у князя. Посмотрите на его земли, на его быт. Узнайте друг друга лучше. Чтобы к свадьбе не было сомнений. Он поднялся. — А теперь, господа, я должен идти. Дела ждут. Вечером встретимся в театре. Он поклонился — коротко, почти по-военному — и вышел из беседки, не оглядываясь. Се Лянь и Хуа Чен остались сидеть. Тишина была такой, что слышно было, как ветер шевелит листья бамбука. — Князь… — начал Се Лянь. Хуа Чен поднял руку — жестом остановил. — Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Он встал, одёрнул белый халат. Журавли на рукавах взметнулись, как живые. — Нам нужно идти. Скоро театр. — Да, — согласился Се Лянь. Он тоже встал. Ноги были ватными, голова кружилась. Он пошёл к выходу из беседки, и вдруг споткнулся о порог. Хуа Чен поддержал его — схватил за локоть, придержал. — Осторожно, ваше высочество, — тихо сказал он. — Спасибо, — ответил Се Лянь. Их взгляды встретились. В глазах Хуа Чена было что-то — не холод, не насмешка, а тихая, почти потерянная нежность. — Мы справимся, — сказал князь. — Вместе. — Вместе, — повторил Се Лянь. Они вышли из беседки, и солнце ударило в глаза. Вдалеке, на большой аллее, их ждали Цинсюань и Хэ Сюань. Они стояли с зонтами, но не раскрытыми — ждали. — Идём, — сказал Хуа Чен. — Идём, — ответил Се Лянь. Они пошли по дорожке — рядом, плечом к плечу. Белый шёлк касался красного, и от этого касания по телу принца пробегала дрожь.