hello, kitty, switchblade
30 апреля 2026 г., 22:48
— Бутерброд с нутеллой? Серьёзно?
Арсений отпускает зажатую стрелочку, и кругляш телеграма послушно завершает запись двух их бледных физиономий. У Арсения глаза огромные, будто ещё больше стали за этот длинный день. А Шаст пытается прищуриться, потому что зрение отказывается функционировать после десяти часов под софитами. Ведёт затёкшими плечами в сером худи, в которое забрался за кулисами сразу же, как их отпустили — позвоночник болит нещадно от их сегодняшних экзерсисов.
Кругляш сохраняется в избранное. Арсений уставшими за три мотора шестерёнками ещё не решил, хочет ли публиковать это у себя в канале. Стоит ли делиться таким Антоном с десятками тысяч любопытных, пусть они сразу и наставят восторженных сердечек.
Моторов набежало за два дня целых шесть. Половина сезона. Впереди — ничем не занятый выходной между парами съёмочных дней, чтобы с чистой совестью провести его в горизонтальном положении, приходя в себя.
На площадке день от ночи отличается с трудом. Арсений опускает глаза на запястье с часами, которые к концу дня кажутся излишне тяжёлыми — уже начало десятого. Пустой желудок больно сводит. За весь день туда была закинута лишь пара сэндвичей. Чтобы сытость не отвлекала от творческого процесса.
Кофе не в счёт — кофе средство передвижения, а не еда.
И поэтому сейчас голодному Арсению сладкий бутерброд с ореховой пастой кажется тем самым раем на земле. Далёким, близким, идеальным.
Антон устало хлопает ресницами и шмыгает заложенным носом вместо ответа. Замёрз на площадке или на новый тональник аллергия, одно из двух, как всегда.
Вблизи чужое накрашенное лицо выглядит театрально графичным, даже когда уже всё размазалось и больше не надо поправлять. По себе Арсений знает — краска здорово скрывает любые переживания, любые проявления в тебе живого человека. Плакал — грим, укус на шее — грим, засос на предплечье — замазываем.
Удобно. Всегда можно нарисовать кого угодно поверх себя настоящего.
Ведь, как говорят маэстро, ничего настоящего сцена не выносит.
Антон тяжело отрывается от стены, с усилием разгибает затёкшие ноги, делает пару шагов к грим-столику, шерудит под кучей баночек и кистей, находит пачку влажных салфеток. Вытаскивает несколько, заклеивает обратно и кидает Арсению.
— У меня ещё осталась.
На белых влажных квадратиках с бьющим в нос цветочным ароматом смазанные бежевые разводы с примесью розового. Антон в несколько привычных движений стирает с себя этот долгий день, выбираясь из нарисованного образа.
Лоб, щёки, нос, шея — и вот ты уже никому ничего не должен.
— М?
— Нутелла, говорю, осталась. Если голодный.
Бледная тонкая кожа, синяки под глазами, крошечная царапинка на щеке, тёмная щетина, сухие губы розовые с трещинками, растрёпанный светлый ёжик — это всё он. Снова на расстоянии шага, вдоха, касания. Арсений смотрит снизу вверх, не стыдясь волны облегчения, которая поднимается в груди. На стыд не осталось сил.
И пока он делает вид, что обдумывает предложение, Антон вздыхает, забирает пачку салфеток из чужих рук, вытаскивает ещё несколько чистых, поднимает пальцем его подбородок — и Арсений повинуется. Как в куклах на глазах у сотни людей. Как всегда.
Антон прикасается цветочной прохладой к венке на шее и ведёт выше. Арсений почти не дышит.
Скользит по коже, повторяя острые грани скулы, висок, бровь, смешной кончик носа. «Я скучаю».
Арсений прикрывает глаза, ладони невесомо устраивая на тёплой антоновой талии под худи. «Я тоже».
У Антона осталась не только нутелла. Ещё остался нежности, горячности целый товарный поезд, который не в кого разгружать.
А так хочется. Так хочется.
В снежной апрельской ночи у Горьковской Арсений в антоновом пуховике выглядит таким ранимым, что хочется плакать. Но мужики не плачут. Мужики пиздят на интервью, сажают лёгкие куревом и целуют у служебного входа сквозь спутанные кудри макушку. Мужики отправляют кругляш в свой публичный канал, сжимая айфон до побеления пальцев, и включают авиарежим.
В снежной апрельской ночи Арсений отключается у Антона на плече на заднем сидении бизнес-класса. Антон кладёт щёку на его мягкие волнушки.
Вот бы ехать и ехать так вечно. Вот бы никогда не нужно было выходить.
***
Дома бардак, как бывает всегда, когда Антон днюет и ночует на работе. Отодвигает кучу кроссовок ногой в сторону, добавляет к ним сегодняшнюю пару и проходит в темноту гостиной, включая любимый неоновый розовый под потолком. Когда Арсений тут был последний раз? Давно. Пожалуй, даже слишком. — Ну и напиздел ты Васе…, — уже через десять минут Арсений запястьем утирает краешек губ, из-за чего огромный бутерброд на хрустящем тосте опасно кренится нутеллой вниз. Упирается бедром в кухонный островок, поджимая одну ногу аж от удовольствия. Розовый тонет в его радужках. — Чё, уже успел в твиттере наесться спойлеров? — Антон прищуривается, и морщинки вокруг глаз собираются привычной теплотой. Присаживается на край рядом, давно не парясь о прочности кухонной мебели. — Естественно. Лучшая соцсеть. Антону не хочется обсуждать то, как он снова позорно выворачивался, как снова тормозил и глупо подбирал слова там, где уже и так вывернуто всё наизнанку. Да и смотреть сей шедевр он точно не собирается. — Ну, какой бизнес, такой и ланч. Хотя про Италию-то правда, и про классный секс тоже… Всё, что Антону хочется сейчас — дурацких поцелуев со вкусом шоколада. Неловких объятий, когда сталкиваешься руками. Пропавшей сигареты из новой пачки, которую вновь утащил тайный любитель радужных Sobranie. Перепутанных одинаковых оранжевых айфонов. Недовольно сморщенного носа, когда отказываешься удалять неудачные фотки. Запаха своего шампуня от его волос. Тупых перформансов, капризов, брошенных неосторожно слов, ночного изгиба широких плеч, тонкую кожу на которых так нежно целовать, взяв кудри в кулак. Родинок на предплечьях, которых не сосчитать. Его том форда на раковине в ванной и одну бритву на двоих, и пусть сколько угодно пищит о негигиеничности. Ещё можно остановиться. Но останавливаться вовремя — плохая примета, да? Арсений слышит каждую его мысль. Он же телепатировать с Антоном научился. Каждое его желание знать за секунду до. И пытаться хоть как-то всё исправить. Антон слышит каждое его движение, когда Арсений делает к нему шаг. Когда у него из-за спины цапает открытую баночку нутеллы, окунает в неё кончик указательного и подносит к антоновым губам. Смотрит в глаза так, что прожигает нахуй душу. — Тут некому тормозить мотор, Арс, — Антон хрипит задушенно, правда, волна мурашек по рукам и шее сообщает о другом — как сильно именно этого ему не хватало. Что же ты творишь. Арс кивает, улыбаясь почти отчаянно. Так и есть, некому. Никто их не остановит. Большим пальцем цепляет антонову нижнюю губу, нежно проводит по внутренней стороне сладостью. Язык горячий тут же быстро подхватывает игру, слизывает, дальше идут зубы, и вот уже палец где-то глубоко у Антона во рту. Арс смотрит на него горячечными голубыми своими пожарами, невыносимо двигается, скользит глубже, оглаживает щёку изнутри. Какой же порнушный пиздец, невозможно, продолжай. Антону нужно больше, иначе он умрёт. Он лижет ладонь, выворачивается и в следующую секунду уже находит свои губы на чужих тонких, прохладных, таких родных. С днём нутеллы, получается. Целует напористо, жадно и сладко. Обхватывает большими ладонями острые скулы, с которых час назад стирал грим. Выцеловывает каждый миллиметр кожи, каждую морщинку, каждую впадинку, перебираясь то ближе к шее, то к уху, заставляя Арса стонать вымученно и ближе жаться к большому антонову телу, хватаясь беспомощно за тёплую ткань худи липкими влажными пальцами. — Весь день так хотел…, — тянет вниз горловину тонкой футболки и кусает косточку ключицы, зализывает, снова кусает, а Арсений задыхается, скулит от ощущения чужой горячести ниже пояса, которая так идеально сейчас вжимается в него полностью сквозь две пары штанов. — А что ещё?... — Честно или не очень? — Мои пальцы сегодня были у тебя во рту слишком много раз, так что… Вместо ответа Антон опускается на колени, сжимает его талию прямо под рёбрами — она настолько изящна, что двух ладоней почти хватает, чтобы обхватить полностью. Прижимается лбом к джинсам, дышит загнанно, глаза закрыв, горяча ткань дыханием. Арсений улетает. Никогда в этой ебаной жизни он не привыкнет к тому, насколько восхитительно ощущается эта белобрысая макушка где-то у его ног. А потом Арсений вспоминает, ради чего тащит постоянно пальцы ему в рот, ради чего провоцирует, ради чего вообще всё готов стерпеть и простить. Побеждённые штаны падают к щиколоткам, а обнажённые колени подрагивают, когда Шаст с силой меняет их диспозицию и упирает Арсения в столешницу, проводя языком снизу вверх, а потом обхватывая ртом. Фак. Ебаный пиздец. Арсеньеву душу будто разделывают самым бережным в мире ножом. Самым красивым, самым добрым, самым острым. Тем, когда умираешь, даже не заметив. Когда благодаришь за смерть. Он зарывается в густые светлые волосы, тянет больно, чтобы Антон замычал и дёрнулся. Бёдра толкаются вперёд, выбивая последнее. — Козёл, — измученно шипит, когда, остановив его на грани, Шаст поднимается с пола, целует его с его же вкусом, гладит бёдра, неудобно согнувшись, и снова возвращается наверх. — Я так просто не отпущу тебя сегодня, — резьба слетает окончательно, когда обеими руками Арсений тянется к нему, лишь бы целиком обнять за плечи, стоя на носочках. Прижимаясь так сильно, что дышать нечем. А через секунду он отчётливо слышит всхлип. — Эй... Котёнок... Арсений так дрожит, что это трезвит Шаста, вытаскивая из возбуждённого марева. — Я тоже не хочу тебя отпускать, Тох. Не хочу, никогда… Бам. Контрольный в голову. — Я тут, я рядом. Никуда не уйду, слышишь? — Мне нахер ничего не нужно, если тебя нет, понимаешь… — Я знаю. Мне тоже. Арсений замирает и лишь дышит глубоко и горько. С ним всегда из огня в ледяную воду. С нуля до ста разгон в три секунды. Антон баюкает его в своих руках, взъерошенного, уязвимого, открытого. Силы заканчиваются резко, словно гравитация стала сильнее. Кажется, что пол начинает качаться, а земля уходит из-под ног. — Давай горячий душ и баиньки, ладно? Слишком напряжённые дни, не хватало ещё нервный срыв поймать. Всё, пойдём, за полотенцем и в ванную. Отправив Арсения на дрожащих ногах в душ, Шаст делает несколько глотков виски из холодильника, вздыхает тяжко, трёт лицо ладонями. Какой пиздец.***
В спальне фиолетово-темно, лишь тусклые отсветы полуночной столицы выдают жизнь за бортом их космического корабля. Арс с влажными волосами и белым махровым полотенцем вокруг бёдер замирает у двери. — Иди ко мне. Возможно, эти три слова стоят вообще всего. Точно. Босиком проходит вглубь комнаты. Прохлада гладит плечи, пахнет легчайшим кондиционером для белья, чистотой и немного морозом из приоткрытого окна. Колени упираются в мягкую обивку кровати, и его запястье тут же находит горячая ладонь. Антон всегда был единственным, кто мог вытащить из внезапно накатившей паники. Арсений опускается на высокий матрас, подтягивает ноги и на ощупь укладывается, утыкаясь носом в район антоновой груди. — Прости, вынесло немного, я… — Не нужно оправдываться, помнишь? Всё хорошо, — шёпот в темноте это снова тот самый Антон, который заботится обо всех, даже если сам тонет. — Кое-чего хочу сейчас больше всего на свете. — Да. — Можно поцеловать тебя? — Тебе всегда можно. Как же сильно хочется остаться в этом моменте насовсем. Когда Антон позволяет ему всё. Целовать нежно, долго припадая сначала к нижней губе, а потом вылизывая верхнюю. Щекотаться подсыхающими своими кудрями. Гладить всё тело не спеша, от колена, по ноге, по талии, к плечу и шее. Антону абсолютно плевать на своё возбуждение, которое, когда Арс рядом, не сбить ни ужасным режимом, ни выматывающими съёмками. Хочется лишь наслаждаться его касаниями, ограничиваясь его желаниями. Так честнее. И Арсений это чувствует. Углубляет поцелуй и незаметно переворачивает на спину, а сам усаживается внизу живота, перекинув длинную ногу. В темноте его очертания совершенно ангельские — хрупкая худоба, линии мышц, что на ощупь так же прекрасны, как и в свете дня. Но сейчас никакой свет им не нужен. Одним плавным движением он опускается к Антону на грудь, соприкасаясь рёбрами, выгибаясь беззвучно так, что Антон внутри себя умирает в очередной раз за этот вечер. Не мешая Арсению нежиться, одним движением достаёт из-под подушки кругляш Sagami, раскрывает, за несколько секунд надевает и возвращает всё внимание ладоней снова на прохладные бёдра с гладкими, словно мраморными, гранями. — Как ты? — Идеально, — лишь шепчет Арсений, не отрываясь от шеи с любимым запахом. Его ведёт и плавит, он настойчивее подаётся назад, и Антон наконец может дать то, что хочет. Несколько капель Swiss navy согревает на пальцах, прежде чем скользнуть по чувствительной коже. Погибает окончательно, когда Арс весь напрягается, всхлипывает и обмякает у него в руках, уткнувшись в сгиб шеи. Антон замирает, даёт привыкнуть к ощущениям и двигается чуть глубже. Отлетая на другую планету. — Да, вот так, милый… Что ты за ангел удивительный… Обнимает Арса как самое ценное, что есть во вселенной. Обеими руками держит, чтобы было максимально расслабленно и удобно. Чтобы не нагружать травмированное колено. Он выше и тяжелее, он моложе, это его спальня и его дом, в конце концов — больше всего он хочет, чтобы и Арсений ощутил себя его. Во всех смыслах. Короткий ах совсем рядом с ухом намекает на то, что Антон справляется. Арсений растворяется как дымка в рассвете. На краю сознания ощущая наполненность, горячесть, отрывистый шёпот на ухо, большие ладони на пояснице, бережные движения, от которых никогда не будет больно. Может, он уже умер, и это рай. Всего нескольких минут хватает, чтобы задрожать, замереть, остро цепляясь за антоновы плечи. Между их животами становится горячо и совсем скользко. Антон отпускает себя, пару раз толкается сильнее, тихо рычит и сжимает ещё крепче, до красноты на нежной коже. Он здесь, он всегда будет здесь. Отпускает Арсения через долгие мгновения, перекладывая его с себя на прохладу простыни, оглаживая напряжённые ноги, вытирая брошенным в ногах полотенцем пресс, низ живота. Укрывает их одеялом, сохраняя подольше остывающий жар. Завтра Арсений проснётся в сбитых простынях с тяжёлой головой, но горечи в груди не будет. Будет шум воды в ванной, Антон, сбегающий на рекламные съёмки, чёрный кофе, который в этом доме покупается только для Арса. Будет поцелуй в лоб и обещание вернуться как можно скорее. А пока спи, Арсень, ты устал, здесь тебя никто не тронет и не найдёт. Антон обнимает его руки, прижимаясь к ним губами. И Арсений засыпает.
