Дичает апрель

Дурацкая ошибка. Я был не просто возбужден. Это была позорная одержимость, которая как раковая опухоль начала разрастаться, пожирая мои вычислительные мощности изнутри. Следующий месяц стал для меня адом. Зоя смотрела будто сквозь меня, отвечала невпопад, роняла ручки, болтала с подругами, пока я объяснял сложнейшие теоремы. И чем больше она меня раздражала, тем сильнее я зацикливался. Мой алгоритм, заточенный на решение проблем, требовал разобраться. Понять. Взломать. И я начал действовать. Я снова угрозами оставил ее после уроков. В пустом классе я сел рядом с ней, почти впритык, нарушая все существующие личные границы. — Итак, Кукушкина, начнем с повторения азов. Интеграл функции. Скажи мне, что это такое? Она молчала, глядя в тетрадь. Я видел, как напряглась ее шея. — Это площадь под кривой, — ответил я за нее. — Но в более широком смысле это способ накопления малых величин. Способ превратить ничто в нечто. Интересная концепция, не правда ли? В твоем случае, это способ собрать из маленьких кусочков невежества монументальную глупость. Зоя резко повернулась ко мне. Ее лицо было так близко, что я мог сосчитать реснички на ее нижнем веке. Двадцать четыре слева, двадцать семь справа. — Зачем тебе это? — спросила она тихо, и в ее голосе впервые послышалось не раздражение, а что-то новое. Любопытство? — Зачем ты тратишь на меня свое время? Я не понимаю. — Терпение, Кукушкина, — я наклонился еще ближе, и она слегка отпрянула. — Даже самый безнадежный материал поддается обработке, если знать, как к нему подступиться. Я тебя разберу, пойму и соберу заново. — Что? — выдохнула она — Я говорю о педагогическом процессе, — солгал я. — А ты о чем подумала? Кукушкина ничего не ответила, снова уткнувшись в тетрадку. Я положил руку на спинку ее стула, не касаясь ее самой, но она вздрогнула так, будто я провел каленым железом по ее коже. Я вдохнул ее запах. Шампунь с ромашкой, легкий запах дезодоранта, и под всем этим — мускусный, животный запах разгоряченного тела. В паху снова стало тянуть, и на этот раз я не стал блокировать сигнал, позволив себе прочувствовать это почти болезненное желание. Я представил, как наклоняю ее голову к столу, как задираю эту дурацкую синюю юбку, как сминаю пальцами трусики… Я закрыл глаза на секунду, просчитывая вероятности. Пятьдесят три процента, что она закричит. Двадцать семь — что замрет от шока. И всё‑таки почти двадцать процентов того, что ответит на ласки… Двадцать. Слишком мало для немедленного действия, но достаточно, чтобы продолжать игру.

***

Так проходили дни. Я манипулировал обстоятельствами, чтобы оставаться с ней наедине. Подговаривал учителей оставлять Зою дежурить. Цеплялся к ее одежде — слишком обтягивающей, к причёске — чересчур небрежной, к манере грызть ручку — откровенно вульгарной. Я методично ломал ее и одновременно ломался сам. Профессор Громов заметил изменения, стоило мне явиться к нему «на ковер». Он сидел в своем кресле, посасывая трубку, и смотрел на меня своими пронзительными глазами, спрятанными за стеклами очков. — Элек, я тут просматривал логи твоего энергопотребления. У тебя дикие скачки. Короткие замыкания в эмоциональной матрице. Что-то выбивает тебя из колеи. — Колея — понятие из мира поездов, профессор, — отмахнулся я, занимая руки калибровкой какого-то датчика в его лаборатории. — Я адаптируюсь. Стать человеком непросто, знаете ли. Эволюция не может проходить гладко. — Эволюция, — он хмыкнул, выпуская клуб ароматного дыма. — Или половое созревание? Ты, часом, не завел себе роман с какой-нибудь местной лаборанткой? Учти, презервативы на твою модель не рассчитаны. — Профессор, ваши шуточки с каждым днем становятся все более плоскими. Меня не интересуют лаборантки. — А кто интересует? Одноклассницы? — он хитро прищурился. Я промолчал. — Элек, я создал тебя с полным спектром сенсорного восприятия. Я не ханжа. Просто… не натвори глупостей