Дичает апрель

Я прожигал взглядом захлопнувшуюся за Зоей дверь и чувствовал, как в моём процессорном блоке разливается ядерное варево из досады, стыда и безудержного желания догнать её. Догнать и… что? Я не знал. Внутренний контур уже выстраивал новую многоходовочку. Сказать откровенно, мне позарез нужно было выйти на улицу, побегать под прохладным дождиком… Бля. Допрыгаюсь в конце концов. И перегреюсь. Я промаялся ещё минут двадцать, наплевав на срыв урока. Они не груднички, найдут, чем себя занять в мое отсутствие —наверняка ведь в «дурака» рубятся под шумок. За минуту до звонка я подкрался к двери кабинета и решил выждать, чтоб разведать обстановку. Зоя ретировалась первой — пулей вылетела в коридор с рюкзаком под мышкой, едва не сбив с ног ошарашенного Сергея. Я с невинным видом пожал плечами, отмахиваясь от навязчивых расспросов близнеца, и поплелся в институт. Надо было занять процессор работой.

***

—Элек, мой мальчик. Ты сегодня какой-то странный — сказал профессор, пристально глядя на меня. — Что-то случилось в школе? Я посмотрел на свои руки. Они были чисты. Я тщательно вымыл их в раковине туалета. — Ничего, что выходило бы за рамки запланированных вами экспериментов, Гелт Иванович, — уклончиво ответил я. —Просто устал от рутины. — Рутина, значит, — повторил Громов, прищурившись. — Друзья, учеба, преподавание, помощь в НИИ. Скучно тебе, бедняжке? — Не совсем «скучно», — я подбирал слова так же тщательно, как подбирал бы материалы для экспериментов с взрывчаткой. — Скорее… предсказуемо. — Ага, — профессор кивнул, что-то нацарапав в записной книжке — Предсказуемость — враг эволюции. Я тебя понимаю. Но будь осторожен, Элек. Когда система теряет стабильность, она может выдать самые неожиданные результаты. Он рассеянно похлопал меня по плечу и быстрым шагом вышел из лаборатории. Я смотрел ему вслед и думал о том, что он, сам того не зная, только что дал мне разрешение. Или предостережение. С Громовым никогда нельзя было сказать наверняка. Оставшаяся часть дня прошла как в тумане. Я анализировал произошедшее снова и снова, маниакально прокручивая в памяти каждую секунду. Моя система самодиагностики показывала аномальные показатели. Уровень «эмоциональной перегрузки» — термин, который придумал Громов для описания состояний, когда мои чувства начинали конфликтовать с логическими процессами, — зашкаливал. Я не мог сосредоточиться на простейших уравнениях, ошибался в вычислениях, которые обычно производил автоматически, и умудрился взорвать экспериментальную разработку. Громов сфотографировал мое измазанное виноватое лицо, покрутил пальцем у виска и скрылся в кабинете, продолжив подозрительно исписывать ежедневник размашистыми каракулями. Я остался стоять посреди лаборатории, разглядывая дымящиеся останки и думал лишь о том, что профессор Громов, кажется, забавляется куда сильнее, чем подобает создателю, чьё творение только что устроило локальный апокалипсис на лабораторном столе. Будто я ему не названный сын, а забавный хомяк, угодивший мордой в банку с вареньем. Обидно, в общем. Но больше всего меня бесило другое: я никак не мог перестать вычислять вероятные траектории перемещения Зои Кукушкиной по городу. Даже сейчас, стоя над оплавленным пластиком и вдыхая химическую вонь горелой изоляции, я прокручивал в голове одну и ту же последовательность: вот она вылетает из класса, огибает Сергея, несётся по коридору, прижимая рюкзак к груди, как раненый зверёк, выбегает на крыльцо и исчезает в серой пелене дождя. И где-то там, она, наверное, всё ещё ощущает прикосновения моих пальцев. Я выругался сквозь зубы. Длинно и грязно, как не выражался, наверное, никогда за все годы своего существования. Хорошо, что Громов ушёл. Ему бы точно понравилось. Схватив тряпку, я принялся убирать последствия своего фиаско. Руки действовали чётко, на автомате, но внутри творился кромешный ад. Энергопотребление колебалось так, что диагностические протоколы захлёбывались предупреждениями. Я их проигнорировал. Велел системе заткнуться и не мешать мне страдать. Бедный Элек! Я знал его, Горацио… и далее, по списку. Я хотел Зою. Наказать ее за то, что она назвала меня железкой. И за то, что убежала. И за то, что вообще посмела существовать в этом мире и перевернуть мою идеально выстроенную жизнь к чертям собачьим. Но ещё больше я хотел просто сидеть рядом с ней. Молча. И слушать, как она дышит. Это было невыносимо. Кое-как закончив уборку, я стянул с себя лабораторный халат, швырнув его в утилизатор и решил, что сегодня больше не притронусь к работе. Толку от меня в таком состоянии — ноль. Оделся и вышел из института, когда уже смеркалось. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и прохладным. Самое то, чтобы остудить перегретый процессор. Домой я не пошёл. Ноги сами понесли меня по улицам, а встроенный навигатор послушно прокладывал маршрут. Я даже не сразу осознал, куда именно направляюсь, пока не оказался у подъезда пятиэтажки на окраине. Дом Зои. Я знал, где она живёт. Знал с того самого дня, когда мой внутренний Шерлок Холмс решил собрать досье на всех своих многочисленных знакомых. Тогда это казалось разумной предосторожностью. Теперь — доказательством моей шизы. Что она сейчас делает? Рыдает в подушку? Успела нажаловаться матери? Или, может быть, она уже лежит в ванной и трогает себя там, представляя мои пальцы? От этой мысли меня прострелило новым зарядом возбуждения, и я с силой сжал кулаки. Пришлось срочно разжать пальцы и сделать несколько шагов назад, пока я не разнёс тут всё к чертям. Прохожие обтекали меня с двух сторон, кто-то недовольно буркнул: «Встал тут, как памятник». Мне было плевать. Я стоял и смотрел в никуда, потому что мои вычислительные мощности сейчас были заняты одной-единственной задачей: фантазиями о том, как Зоя Кукушкина вспоминает свой вымученный оргазм на грязном пластиковом сиденье. Снова начинался дождь — мелкий, противный, моросящий. Я поднял воротник куртки и быстрым шагом направился к дому. Можно было бы, конечно, разогнаться и примчаться за пару минут, но я не хотел привлекать внимание. Да и бежать было незачем. Дома меня никто не ждал. Всю свою короткую жизнь я был экспериментом — блестящим, уникальным, но всё же экспериментом. Громов создавал меня не просто как очередную забавную машину. Его цель была грандиознее: я служил живым наглядным пособием по изучению искусственного интеллекта в реальном времени. И он наблюдал за мной, как натуралист наблюдает за редким видом бабочки — с интересом, с заботой, но прежде всего — с холодной научной отстранённостью. От этой мысли становилось паршиво. Но я привык. Я уже почти смирился с тем, что я — подопытный образец. Что моя жизнь — это череда тестов и наблюдений. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня я впервые сделал то, что и сам от себя не ожидал. Проявил жестокий, иррациональный эгоизм. И это пугало меня сильнее любых лабораторных испытаний. Если я способен на насилие, на принуждение, на манипуляцию — то кто я? Что я? Машина, вышедшая из-под контроля? Или нечто большее? Я не знал ответа —и в то же время боялся его получить.