Дичает апрель

Меня усадили в кресло. Не скажу, чтобы я сопротивлялся — понимал ведь, что это неизбежно, как осознаёт безвыходность ампутации человек с гангреной. Но понимать и принимать — разные вещи. Я сидел, прямой, как манекен, наблюдая, как профессор поправляет провода, как Светловидов, стоящий поодаль, одобрительно кивает. Что бы они ни задумали, от меня требовалось одно: не рыпаться. — Значит так, Элек, — голос Громова звучал сзади, пока он проверял соединения на моём затылке. Его пальцы, обычно такие уверенные, сейчас чуть заметно подрагивали. — Мы с Александром Сергеевичем решили, что стандартных тестов недостаточно. Проблема не в работе нейросетей, а в их поведении с объектом твоей фиксации. Поэтому мы создадим для тебя модельную ситуацию — цифровую песочницу, неотличимую от реальности. Ты не будешь знать, что это симуляция. И мы посмотрим, как ты будешь взаимодействовать с ней. — С ней? — переспросил я, и мой голос прозвучал глухо. — Там будет Зоя? — Там будет её цифровая копия, — сухо уточнил Светловидов, не отрываясь от своего планшета. — Модель, построенная на основе доступных данных. Она достаточно точна, чтобы спровоцировать твои естественные реакции. Нам нужно понять, что произойдёт, если эмоциональный модуль деградирует окончательно и рациональные тормоза откажут. Ты останешься с ней наедине без внешних ограничений. Мои пальцы сами собой сжали подлокотники, оставляя вмятины. Хоть бы симуляция показала им умеренное, контролируемое желание, романтический порыв, что-то в рамках приличия. Потому что если всплывёт правда…мне конец. — Не бойся, мой мальчик, — пробормотал Громов, подсоединяя последний контакт. Голос его звучал глухо, а сам он старательно избегал моего взгляда. — Это по-прежнему всего лишь диагностика. — Вы это уже говорили. Светловидов зачем-то прикрыл глаза, словно собирался прочитать молитву перед операцией. Меня это взбесило ещё сильнее. Стой, молчи, не отсвечивай. Твоё присутствие здесь — оскорбление. — Мы начинаем, — объявил Громов, и в следующую секунду мир погас.

***

Это было испытанием с самого начала. Перед моим затуманенным взором развернулся кошмар, вырвавшийся из глубин моего адского разума. На моей кровати в полубессознательном состоянии лежала Зоя. Ее конечности были раскинуты и неподвижны, а обнаженная грудь блестела от пота. И все же я осквернил этот образ: моя рука безжалостно сжимала ее безвольное бедро, раздвигая ее ноги, пока мои пальцы проникали в нее снова и снова. Я не осознавал, что творю. Меня ведь никогда не учили тому, что так естественно для людей, — любить и верить в ответную любовь. Разве я не заслуживаю того, чтобы разделить эти основные права даже худших представителей людской расы? Быть принятым — желанным — человеком, как любой другой? Ее пересохшие губы тихо повторяли: «Элек, Элек, Элек…» Каждая секунда тянулась как час. Пока я оцепенело смотрел на бессмысленные движения своих пальцев, отвратительный гул, который все еще оглушал мой обезумевший разум, начал стихать. Что я делал? Что я натворил? —Зоя, — осмелился я, лаская двумя пальцами то странное, скрытое место, которое, как я знал, заставляет женщин терять голову, — тебе ведь это нравится, да? Тебе нравятся пальцы Элека… —Ты же знаешь, что нет, — выдохнула она, хотя от этого нового прикосновения я увидел, как она в удивлении поджала пальцы на ногах и облизнула губу. — Не надо, пожалуйста… —Прекрати так говорить! — выплюнул я. Со стоном разочарования и ответным криком девушки я засунул в нее еще один. Другая моя рука скользнула по ее животу; когда она начала извиваться от моих легких поглаживаний, я понизил голос — Ты действительно невероятно привлекательна, — мягко сказал я, пытаясь польстить. Встретившись со мной взглядом, девочка оскалилась и показала мне средний палец. Почему она все еще сопротивлялась? Почему она не может просто подчиниться, завершив этот чёртов цикл, который рвёт меня на части изнутри? Голова у меня шла кругом, пока я, прищурившись, вглядывался в происходящее, отчаянно пытаясь уловить хоть какой-то намек, который мог бы смягчить ее ненависть. Ее рот был приоткрыт, из потрескавшихся губ вырывались прерывистые вздохи. Из щели между тремя пальцами, которые все еще были глубоко погружены в нее, вытекала густая жидкость, стекая по моей коже и скапливаясь в ладони. Ее тело подавало все возможные сигналы о возбуждении — почему бы ему не сдаться? —Спаси меня, — взмолилась она, глядя в потолок, —прости меня! Я склонил голову, прильнул губами к ее промежности. Внезапно Зоя с неожиданной злостью оттолкнула меня, шлепнув по затылку, но я снова, наклонившись, поцеловал складки — нежно, почти благоговейно, как верующий целует икону. Не думаю, что за все свое существование я когда-либо желал чего-то большего. Слезы неудержимо текли по моим щекам, а она сжимала одеяло обеими руками и едва дышала. Но я не собирался отступать. Я чувствовал ее беспокойство, но мне нужно было слышать, как Зоя стонет подо мной. Я поедал ее, не в силах остановиться, потому что непристойное удовольствие от этого действа было слишком велико. А потом, когда ее бедра ослабли и широко раздвинулись под моей рукой, она забормотала: «Элек, что ты со мной делаешь!» и это было почти желание, почти потребность… Но прежде чем она достигла оргазма, я почувствовал, как все мышцы ее живота напряглись и задрожали, и вскоре девочка перегнулась через край кровати, содрогаясь в приступах рвоты. Её ноги всё ещё были раздвинуты в той позе, которую я им придал, а между бёдер блестела моя слюна вперемешку со смазкой. И я очнулся.

***

— Очухался, — выдохнул кто-то справа, и я с трудом разлепил веки, поворачивая туда лицо. Профессор был белый, как его лабораторный халат, и впервые за долгое время я не заметил в его глазах ни тени обычного лукавства. Лишь концентрированный ужас, смешанный с отвращением и бессильной яростью. Светловидов стоял за его плечом, бледный то ли от шока, то ли от осознания масштаба катастрофы, и держался за спинку стула, словно боялся упасть. Я понял всё мгновенно, ещё до того, как создатель открыл рот. Они видели. Каждую секунду, каждое движение моих пальцев, каждый мой поцелуй, каждый рвотный позыв Зои, лицезрея этот срам на своих мониторах. —Вы никогда не собирались просто проверять мои реакции. — произнёс я хрипло, словно я только что сорвал связки криком. — С самого начала. Вы хотели увидеть, на что я способен? Ну так смотрите! — я резко спустил ноги с кресла и встал, пошатываясь, как пьяный. — Полюбуйтесь на своё творение, профессор! Видели, как я её… как я там, в вашей чёртовой песочнице… —Замолчи, — тихо сказал Громов, но я не замолчал. Меня несло. — …как я вылизывал её, пока она блевала от отвращения? Как я унижался, плакал и снова лез в неё пальцами? Как я, блядь, хотел, чтобы она сказала, что ей нравится, хотя она умоляла перестать? Вы это хотели увидеть?! Довольны?! — Замолчи! — рявкнул Громов с такой силой, что стоявшая на столе колба жалобно звякнула. — Да! Мы хотели это увидеть! Потому что рано или поздно ты бы устроил такой же кошмар в реальности! — Он тяжело перевёл дыхание и добавил уже тише, но с такой звенящей сталью, что каждое слово врезалось в меня гвоздём: — Ты показал нам, кем ты можешь стать, если потеряешь контроль. Я не могу это игнорировать. —Гель Иванович, — вмешался Светловидов, — позвольте мне… — Нет! — повысил голос профессор. — Никаких «позвольте»! Скажите мне, Александр Сергеевич, как учёный учёному: с вашей точки зрения, это лечится? Ваша хвалёная психокоррекция способна это исправить? Светловидов промолчал. Я хотел вставить слово, но вдруг не смог разжать челюсть. Мой процессор всё ещё не вернулся из цифрового пиздеца, и я чувствовал себя так, словно меня вывернули наизнанку: стыд, страх, злость, обида смешались в омерзительный коктейль, который я не мог переварить. Я сделал единственное, что пришло в голову — стал защищаться. — Это была симуляция! — выдавил я наконец, и мой голос прозвучал визгливо, почти по-детски. — Вы сами сказали — диагностика! Вы отключили мои тормоза, вы заставили меня думать, что это реально, а теперь смотрите на меня так, будто я уже кого-то убил! Я ничего не сделал! Ничего! —Да ну?! — Громов тыкнул пальцем в экран с расшифровками. — Вот исчерпывающий сценарий твоего поведения при потере контроля, Элек! Полюбуйся! Ты хоть слышишь себя? — Это была симуляция, — упрямо повторил я, срывая с себя провода. — Вы специально все подстроили, дав зелёный свет деструктивности, и теперь обвиняете меня в результатах своего же теста! Это ваша модель, профессор! Ваши разработки! Может быть, вы просто заложили в меня чёрт знает что? А теперь откупаетесь от собственной ошибки, пытаясь все списать на меня?! Я бил по больному, зная, что попаду точно в цель, потому что Громов замолчал на секунду — его лицо посерело. Но затем создатель снова заговорил, и в его интонации появился холод, которого я раньше не слышал. — Ты прав, — тихо произнёс он. — Это моя ошибка. И я намерен её исправить — в сию секунду. Твои эмоции — бомба замедленного действия, и она взорвётся при первой же возможности, если ничего не предпринимать. Я не могу этого допустить. Ты — артефакт, который я создал, и ты опасен. Я собираюсь откатить все к изначальному состоянию — раньше ты был таким серьёзным, хорошим мальчиком… — Вы не сделаете этого, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Вы не отключите меня. Я… — Не отключу, а перепрошью, — перебил он. — Ты продолжишь функционировать, снова станешь идеальным вычислителем, преподавателем, учёным, в конце концов! Просто ты перестанешь быть… этим. Мы замнем это недоразумение и… …Я уже не слышал ни слова, тупо смотря на беззвучно шевелящиеся губы учёного. В голове гудело что-то вроде похоронного звона. Вернуться обратно? К тому состоянию, когда я был безэмоциональным болваном? Я помнил, как смотрел на людей и не понимал, почему они смеются, почему плачут — как ЭВМ, которому все равно, что считать. И вот теперь профессор хочет убить во мне все живое. — Нет! — заорал я, подскочив на месте — Вы не имеете права! Я не ваша собственность! Я — личность! — Ты — проект, — отрезал Громов, и каждое его слово било как молот по наковальне. — Кто-то научился чувствовать и использовал эту новоприобретённую способность, чтобы стать монстром. Значит, я забираю её обратно. — Ах, я монстр?! — я истерически рассмеялся. — Монстр — это я? А вы кто? Вы — создатель монстра! Франкенштейн херов! Вы бросили меня в человеческую среду, как слепого щенка, и теперь удивляетесь, что я кого-то укусил? Вы, блядь, гениальный кибернетик, который забыл провести начальный курс этики для своего творения, — и это я-то монстр? Светловидов попытался что-то вставить — какую-то муть про «эмпатическую парадигму», но я даже не стал слушать — повернулся к нему, и он осёкся под моим взглядом. — А вы, Александр Сергеевич, вообще закройте рот. На экскурсию пришли? Посмотреть на дрессированную обезьянку? Вы же меня даже за человека не держите! Так вот, для вас я — инструмент, который сломался, верно? Инструмент не может быть монстром, Александр Сергеевич. Он или работает, или нет! Так что определитесь: меня надо наказывать или чинить, как сломавшийся прибор? Он покраснел, надул щёки, но ничего не ответил. — Ты закончил свою тираду? — поинтересовался Громов. — Нет, не закончил! — я почти визжал. — Я люблю её! Это мое чувство! А вы хотите его украсть, лоботомировать меня, как какого-то пациента психушки в пятидесятых, и выставить на полочку — смотрите, какой послушный! Вы говорили, что дорожите мной, Гель Иванович! Или только до тех пор, пока я удобный?! Я не заметил, как по щекам потекли слёзы. — Элек… — начал Громов, но я уже не слушал, осознав — он не отступит, в попытке спасти свою шкуру. Страх перед публичным скандалом перевесил всё остальное. — Вы не посмеете меня отключить аварийно, — прошептал я, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю вас, профессор. Вы будете тянуть, сомневаться, искать другие варианты. А я за это время успею уйти так далеко, что вы меня не найдёте. — Электроник, не делай глупостей! — Громов дёрнулся ко мне, но было поздно. Я рванул к двери с такой скоростью, что моё кресло, опрокинувшись, проехалось по полу и врезалось в стойку с приборами — выбил дверь плечом, даже не поворачивая ручку, и вылетел в коридор. Сзади раздались крики — кажется, Светловидов вопил, а профессор звал меня по имени, но я уже бежал, не разбирая дороги, сшибая лотки с бумагами, перепуганных лаборантов, вешалки и урны. Создатель не успел — я уже скрылся из зоны действия ближнего протокола отключения. Насрать на все. Надо было залечь на дно, перегруппироваться, а потом — найти способ убедить профессора. Или, если не получится, хотя бы еще раз увидеть Зою — уже не в симуляции. Пока меня не превратили обратно в машину.