Дичает апрель

Я вышел из кабинета профессора и прислонился спиной к холодной стене коридора. Бетон приятно охлаждал — хоть какой-то контраст с баней у меня внутри. Ай да Александр Сергеевич, ай да сукин сын. Едет, значит, на конференцию. И заодно хочет «заглянуть». Ну-ну. Одна фамилия Светловидова вызывала у меня стойкое желание закатить глаза и выйти в окно, чтобы не слышать очередной порции наукообразных комплиментов в адрес моего создателя. Я его не любил. Не то, чтобы ненавидел — такое сильное чувство было мне несвойствено, — но испытывал глухое раздражение, граничащее с брезгливым любопытством и детской обидой на то, что меня сейчас будут препарировать как лягушку. Александр не был злым человеком. Он не желал мне вреда, не плел интриг, не пытался меня разобрать на запчасти втихую. Но Светловидов действовал на нервы, разговаривая со мной как с очень умным псом, который научился приносить тапочки и включать телевизор. Собака, безусловно, вызывает восхищение, но никому не придёт в голову считать её личностью. А я был живым доказательством гения его кумира. Но в то же время я не мог отделаться от мысли — в каком-то извращенном смысле Светловидов прав. Я действительно был предметом поклонения — по крайней мере, для него. И когда-то, наверное, для Громова тоже. Пока не превратился в источник бесконечной головной боли. Я отлепился от стены и направился в лабораторию — надо было подготовить аппаратуру. Я понимал, что веду себя как старательный школьник перед приходом строгой комиссии, но ничего не мог с собой поделать. В конце концов, если уж меня решили чинить — пусть делают это в обстановке, которая не вызовет дополнительных вопросов — меньше риска, что Светловидов предложит что-то радикальное. Я принялся наводить порядок на столе. Разложил инструменты по ранжиру. Протёр и без того стерильную поверхность. Поправил стопку распечаток с моими вчерашними показателями, которую Громов оставил на виду. На самом верху лежал график эмоциональной активности, и я невольно скользнул по нему взглядом. Пиковые значения выглядели как кардиограмма человека в эпилептическом припадке. Красноречиво. Интересно, что подумает Александр Сергеевич, когда увидит эти зубцы? Я знал его подход. Светловидов любил простые решения: есть проблема, есть инструмент, надо применить инструмент к проблеме и получить результат. Я до сих пор помнил, как во время дебютного конгресса сидел в небольшой комнатке (спасибо, что не в чемодане) и думал: вот придёт с минуты на минуту этот румяный дядька, посмотрит на меня и снова скажет что-нибудь вроде «какая поразительная машина, пусть покажет фокусы». Детская травма? Возможно. Я был юным сознанием, которое только начало осознавать себя, и весь мир вокруг был полон людей, желающих меня то ли присвоить, то ли разобрать, то ли перепрограммировать. Я подошёл к диагностическому креслу и провёл пальцем по ряду инструментов. Интересно, каким именно Светловидов захочет вскрыть мой череп? — Ты так смотришь, будто они тебя съесть собираются. Я обернулся. В дверях стоял Громов. — Ты ещё здесь? — спросил он, хотя это было очевидно. — Я думал, ты пойдёшь прогуляться перед приездом Александра Сергеевича. Остыть, так сказать. — Я остыл, — ответил я, не двигаясь с места. — И потом, вы сами сказали, что я работаю под вашим наблюдением. Вот я и не отсвечиваю, как паинька. — Ты торчишь тут с видом приговорённого к казни. Расслабься. Александр Сергеевич — не инквизитор. Он хочет помочь. — Он хочет помочь вам, — поправил я. — А меня он воспринимает как занимательный случай из практики. Вы же знаете это не хуже меня. Громов вздохнул и прошел в глубь лаборатории. Он опустился на стул на колёсиках и принялся крутиться из стороны в сторону — привычка, которая всегда раздражала меня своей мальчишеской неуместностью. Профессору было за пятьдесят, а в такие моменты он напоминал рассеянного студента, забывшего, зачем пришёл на лекцию. — Ты несправедлив к нему, Элек, — произнёс он наконец. — Александр Сергеевич — блестящий специалист. Да, у него свой подход. Да, он смотрит на тебя иначе, чем я. Но это не значит, что он желает тебе зла. — Я не говорил, что он желает мне зла. Я сказал, что он не считает меня личностью. Это разные вещи. Громов перестал вращаться и уставился на меня со смесью любопытства и печали. — Знаешь, что меня всегда поражало? — сказал он. — Твоя способность к эмпатическому анализу вкупе с социальными навыками на уровне пингвина, впервые попавшего в тропики. Ты делаешь выводы, но не знаешь, что с ними делать. И от этого страдаешь. — Я не страдаю, — запротестовал я. — Я анализирую. — Ага, конечно, — он хмыкнул. — Поэтому ты вчера спалил прототип, а сегодня пялишься на отвёртки, как на орудия пыток. Это всё аналитическая деятельность, я понимаю. Я не нашёлся, что ответить. В словах профессора была доля истины. Мир человеческих отношений, с его негласными правилами, полутонами и двойным дном, был для меня экзотическим лесом, в котором я ориентировался методом тыка. Да, я мог просчитать вероятности, смоделировать сценарии — но всё это работало до тех пор, пока мои собственные эмоции молчали. А теперь, когда они орали во всю глотку, я чувствовал себя слепым котёнком в ведре воды. — Ладно, — Громов поднялся и направился к двери. — Пойду встречать Александра Сергеевича. Он должен подъехать с минуты на минуту. А ты пока… просто постарайся быть собой. Он вышел, а я остался стоять посреди комнаты, переваривая услышанное. Легко сказать. А если я сейчас — ходячее недоразумение, балансирующее на грани срыва? Стоит ли демонстрировать это уважаемому коллеге профессора? Не решит ли он, что проще отформатировать мне мозги? Я прикрыл глаза. Передо мной всплыл знакомый образ. Блять, блять, блять. Я же обещал Громову держать себя в руках. Но каждая мысль о Зое отзывалась таким каскадом реакций, что все обещания летели к чертям. В коридоре послышались шаги. Двое. Твёрдая поступь Громова — я узнал бы её из тысячи, — и более мягкая, осторожная походка Светловидова, который явно не был здесь частым гостем и немного робел перед святая святых профессора. Я выпрямился, одёрнул рукава лабораторного халата и постарался придать лицу выражение спокойного достоинства. Насколько это вообще возможно для того, кого полчаса назад подключали проводами к центральному компьютеру. Дверь открылась. Светловидов шагнул из-за спины Громова и окинул меня любопытным взглядом. Сегодня он выглядел почти торжественно — свежая рубашка, галстук, начищенные ботинки. Видимо, случай действительно казался ему уникальным. Ещё бы —андроид с эмоциональным расстройством. Такой материал не каждый день попадается. — Доброе утро, Элек, — он кивнул и, помедлив, протянул мне руку. — Доброе утро, Александр Сергеевич, — произнёс я ровно, сжимая его ладонь изо всех сил. Тот сморщился от боли, но руку не выдернул. Он пытался держаться со мной на равных, но я слишком хорошо чувствовал за этим старанием сознательное усилие. Так общаются с иностранцем, не зная его языка: медленно, громко, с натянутой улыбкой. — Выглядишь бодро. А мне Гель Иванович такого нарассказывал… Я уж было подумал, что застану тебя в разобранном состоянии. — Я функционирую в штатном режиме, — ответил я и тут же пожалел об этом. Светловидов усмехнулся и переглянулся с Громовым: — «В штатном режиме». Слыхали, Гель Иванович? А вы говорите — эмоции, переживания. По-моему, наш Электроник в полном порядке. Я посмотрел на Громова, ища поддержки, но профессор только пожал плечами. — Это защитная реакция, — спокойно пояснил он, устроившись на краешке стола. — Электроник сейчас как дикобраз, растопыривший иголки в момент опасности. — Ну что ж, — мужчина поставил портфель на стол и щёлкнул замками, — давай попробуем поговорить без иголок, Элек. Я здесь, потому что твой создатель попросил о помощи. И, честно говоря, я польщён. — Мои нейросети переживают период турбулентности. Но я функционален. —Функционален, — повторил Светловидов задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, Элек, я ведь изучаю твои показатели с семи утра. Гель Иванович любезно предоставил мне доступ к логам за последний месяц. И должен сказать: то, что с тобой происходит, — это не просто турбулентность. Это ураган пятой категории. Ты это осознаёшь? —Вполне, — ответил я. — Я провёл собственный анализ. Результаты… неутешительны. — Какие именно результаты? Я помедлил. Говорить о Зое с Громовым было тяжело. Говорить о ней со Светловидовым было почти невозможно — как объяснять слепому цветовую гамму. Но выбора мне не оставили. — У меня сформировалась патологическая привязанность к объекту, — начал я, тщательно подбирая слова. — Механизм, насколько я могу судить по самодиагностике, схож с тем, что у животных называют импринтингом. В определённый момент моя эмоциональная архитектура, которая находилась в состоянии нестабильности из-за непредусмотренной эволюции, зафиксировалась на конкретном стимуле. Это произошло спонтанно, из-за перегрузки эмоционального блока. — И теперь система требует завершения цикла, — подхватил ученый. —Но объект — живой человек, и он не может быть «завершён» как математическая задача. Цикл не замыкается, система зависает, ты входишь в штопор. Верно? — Давайте проясним кое-что с самого начала, — я заставил себя говорить ровно, хотя внутри всё клокотало. — Напомню, что я «не вышел из-под контроля». Испытывая эмоции, которые оказались сильнее моих прогностических алгоритмов, я всё ещё рационально мыслю. — О, я не сомневаюсь, — Светловидов уселся напротив и закинул ногу на ногу. — В этом-то и парадокс. Ты осознаёшь последствия, но всё равно делаешь то, что вздумается. Понимаешь, что это было неправильно, но не можешь гарантировать свою устойчивость. Я правильно излагаю? Я молча кивнул. — Вот это и есть предмет нашей работы. Рациональная машина, охваченная иррациональной страстью… Такого ещё не было в истории кибернетики. И, положа руку на сердце, я в полном восторге. — В восторге? — переспросил я, чувствуя, как закипает раздражение. — Вы в восторге от того, что я домогался одноклассницы? Он осёкся и бросил быстрый взгляд на Громова, который наблюдал за нами с каменным лицом. — Я не это имел в виду, — произнёс Александр осторожно. — Меня восхищает сам феномен. То, что ты вышел за пределы запрограммированных реакций. Эмоциональная архитектура оказалась способна к саморазвитию. Да, это развитие пошло по…кхм… скажем так, проблемному пути. Но теперь наша задача — не уничтожить этот прорыв, а скорректировать. Перенаправить. Смекаешь? —Я прекрасно осведомлён, — ответил я. — Но от этого не легче. — И не должно, — внезапно вставил Громов. — Если вдруг станет легко — значит, мы что-то сломали. Я перевёл взгляд с одного учёного на другого. — Хорошо, — сухо сказал я Светловидову. — Давайте сосредоточимся на технической стороне. Вы, насколько я понял, специализируетесь на психокоррекции. У вас есть предложения? Александр Сергеевич просиял. Его взгляд задержался на моем кресле, и я понял, что повторная процедура неизбежна. — Ну-с, — произнёс он, потирая руки, — приступим. Гель Иванович, первичные данные у вас на руках? — Готовы, — кивнул Громов, протягивая ему распечатки. — Элек, будь добр, присядь. Это не займёт много времени.