Witch's thorn

Август в Глухомани всегда пах яблоками, мёдом и пылью, поднятой босыми пятками детворы, что носилась между телег. Деревня стояла в низине, укрытая со всех сторон смешанным лесом — не дремучим и враждебным, а скорее обжитым, щедрым на грибы и ягоду, исхоженным вдоль и поперёк. Избы здесь были крепкие, срубленные на совесть ещё дедами, с резными наличниками на окнах и коньками на крышах, которые, по местному поверью, отгоняли от порога лихо. Жила Глухомань размеренно, дышала в такт временам года и не любила чужаков, хотя открыто им не грубила — просто приглядывалась долго, прежде чем назвать человека своим. Яблочный Спас выпал в этом году на ясный, почти прозрачный день. Солнце стояло высоко, но уже не пекло так яростно, как в июле, и в его лучах кружилась золотая пыльца, слетавшая с привядших полевых трав. Вся деревенская площадь, обычно служившая местом для воскресного торжища, сегодня пестрела льняными рубахами, расшитыми красной нитью по вороту, да яркими платками молодых. В тени старой липы сгрудились столы, ломившиеся от пирогов с яблочной начинкой, глиняных мисок с медовыми сотами и пузатых кувшинов с ягодным взваром. В воздухе стоял гул голосов, смех, обрывки песен и детский визг. Ли Минхо нырнул в эту суету с удовольствием человека, который искренне любил и саму деревню, и её праздники. Толпа перед ним расступалась почти сама собой — кто-то хлопал его по плечу, кто-то совал в руки румяное яблоко, девушки улыбались и переглядывались, провожая его взглядом. Минхо отвечал на приветствия легко и без тени зазнайства: старосте поклонился уважительно, но тут же отвесил какую-то шутку, от которой старик только крякнул и махнул на него рукой; мельничихе подмигнул и похвалил её новый платок так, что та расцвела и тут же поправила причёску. Сам он был одет просто: тёмные штаны, заправленные в сапоги, и простая рубаха с расстёгнутым воротом, открывавшим загорелую шею. Иссиня-чёрные волосы падали на лоб, и он то и дело убирал их назад привычным движением, отчего седая прядь у левого виска — тонкая, почти серебряная — то исчезала в общей массе, то вспыхивала на солнце отчётливо и странно. Эту прядь Минхо унаследовал от прабабки по отцовской линии, женщины с неоднозначной репутацией, которую одни называли ведуньей, а другие попросту старой каргой, умевшей заговаривать кровь. Сам он относился к этой особенности скорее с юмором: говорил, что седина прибавляет ему солидности, которой, по мнению всей деревни, ему фатально не хватало. — Минхо! Сюда, горе ты моё! Он обернулся на голос и, широко улыбнувшись, двинулся к тени старой липы, где уже обосновались те, кого он искал. Бан Кристофер Чан сидел на перевёрнутом бочонке и, несмотря на праздник, не мог полностью отрешиться от своей кузнечной сути: его руки, сложенные на коленях, всё ещё хранили въевшуюся в кожу сажу. Рядом с ним стояла его неизменная спутница — огромная лохматая собака по кличке Гроза, помесь волка и невесть кого. Животное лениво обмахивалось хвостом, сметая пыль, и не реагировало на носящихся вокруг детей. Чан выглядел так, словно только что вышел из кузни: широкая спина обтянута простой, но чистой рубахой, рукава закатаны до локтей, открывая предплечья, которые могли без труда согнуть подкову. При этом лицо у него было на удивление мягкое, почти мальчишеское, и улыбался он так, что у старух теплело на сердце. — Ну и где тебя носит? — поинтересовался он, поднимая глаза на Минхо. — Сынмин уже битый час распинается про то, сколько вёдер яблок в этом году собрали, а я на правах старшего вынужден это слушать. — Потому что только ты у нас достаточно терпеливый, — отозвался Минхо, плюхаясь прямо на траву рядом с бочонком и вытягивая ноги. — И потом, не преувеличивай. Я опоздал всего ничего. Ким Сынмин, сидевший на соседней лавке с таким видом, будто это не сельская гулянка, а заседание совета старейшин, поправил безупречно вышитый ворот своей рубахи и смерил друга долгим взглядом. Рубаха на нём действительно была загляденье — мать расстаралась, вышила по подолу затейливый узор красной и синей нитью, и Сынмин носил её с достоинством человека, осознающего ценность хорошей вещи. В отличие от Минхо, он всегда выглядел так, словно только что умылся ледяной ключевой водой и причесался. Сейчас в его глазах читалось лёгкое неодобрение пополам с привычной, устоявшейся привязанностью. — «Всего ничего» — это почти час, — сообщил он. — Я за это время успел трижды обсудить урожай с мельничихой, выслушать жалобу старосты на то, что молодёжь обленилась, и подсчитать, сколько пирогов уже съели и сколько съедят ещё. Ответ: много. — Вот видишь, — Минхо сорвал травинку и сунул её в рот, — ты прекрасно провёл время. А я, между прочим, помогал тётке Ханне выгружать корзины с яблоками, так что моё опоздание можно считать общественно полезным трудом. — У тебя любое опоздание это как общественно полезный труд, — фыркнул Сынмин, но уголки его губ дрогнули. — В прошлый раз ты якобы помогал крышу латать, а потом тебя видели спящим на сеновале. — Я восстанавливал силы после общественно полезного труда. Чан усмехнулся и покачал головой, потрепав Грозу по лобастой башке. Собака благодарно стукнула хвостом по земле, подняв облачко пыли. За этими перепалками он наблюдал с молчаливым спокойствием человека, который давно привык и к ехидству одного друга, и к обстоятельной дотошности другого. Чан был на четыре года старше Минхо и на пять — Сынмина, но разница в возрасте ощущалась в основном в такие моменты: когда спор грозил затянуться, он просто поднимал руку, и оба спорщика замолкали, признавая его негласное право устанавливать перемирие. — Ладно, хватит, — сказал он. — Лучше гляньте, вон там старый Харин с гармошкой идёт. Сейчас начнётся. Старый Харин действительно прокладывал себе путь к центру площади, бережно прижимая к груди видавшую виды гармонь с потемневшими от времени мехами. При виде него толпа оживилась: кто-то захлопал в ладоши, кто-то отодвинул лавки, освобождая место для танцев. Минхо повернулся, чтобы сказать что-то Сынмину, и осёкся. Его взгляд зацепился за фигуру на краю площади, и всё остальное на мгновение потеряло значение. Хан Джисон стоял у самого прилавка с яблоками — один, несмотря на плотную толпу вокруг. Вокруг него словно существовала невидимая черта, за которую никто не переступал. Люди, сами того не замечая, обтекали его, как вода обтекает камень посреди реки. Он был невысок, строен, но не худ, одет в тёмную, почти чёрную рубаху навыпуск, что для здешних краёв было редкостью — обычно носили светлое, да попроще. Рыжие волосы, густые и отросшие до плеч, были стянуты сзади кожаным шнурком, но несколько прядей выбивались и падали на лицо. На фоне светлых и русых голов, собравшихся на праздник, его шевелюра горела вызывающе, как факел. Он взял с лотка одно яблоко, самое обыкновенное, без румянца, и, не глядя, бросил монетку в корзину. Продавщица — тётка Ханна, та самая, которой Минхо утром помогал с корзинами, — отшатнулась, когда Джисон потянулся за товаром. Не так, чтобы сильно, почти незаметно, но Минхо успел это заметить. Женщина торопливо перекрестилась, едва Джисон развернулся и пошёл прочь. Он уходил с площади так же молча, как и появился, не поднимая головы, ни с кем не заговаривая. Яблоко держал в руке, не надкусывая, и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом человека, который давно привык быть невидимкой. За его спиной сомкнулось пустое пространство, и спустя мгновение на том месте уже стояли и смеялись девушки, будто никакого Джисона там и не было вовсе. Минхо проводил его взглядом до самого поворота, где тропинка уводила в сторону старого, заросшего бурьяном проулка, ведущего на окраину деревни. Там, на отшибе, почти у самой кромки леса, стояла ветхая изба с покосившейся трубой — жилище Джисона, которое местные обходили стороной, предпочитая делать крюк, лишь бы не проходить мимо. — Опять ты на него уставился. Сынмин произнёс это тихо, но с той особенной интонацией, которая означала, что он уже не в первый раз замечает за другом этот интерес. — И что? — Минхо дёрнул плечом и отвернулся, делая вид, что просто глядит по сторонам. — Ничего. Просто странно это. Все к нему привыкли, а ты как привязанный. Что ты там высматриваешь, чего все остальные не видят? — Не знаю, — честно ответил Минхо, и в его голосе не было обычного шутливого тона. — Может, именно это и высматриваю. То, чего никто не видит. Чан, прислушивающийся к разговору, перевёл взгляд туда, где только что скрылась рыжая макушка, и задумчиво потёр подбородок. — Говорят, он здесь уже лет десять, а то и больше, — сказал он. — Пришлый. И появился внезапно, словно из-под земли вырос. Я тогда ещё совсем пацан был, смутно помню. Но бабка моя говорила, что сначала думали — бродяжка, подберут и уйдёт. А он остался. И с тех пор живёт один. — И ни с кем не говорит, — добавил Сынмин с видом человека, систематизирующего факты. — Вернее, говорит, но односложно. «Да». «Нет». «Отстань». Я как-то попытался расспросить его про травы — видно же, что разбирается, у него весь чердак в каких-то пучках увешан, — так он на меня так глянул, что мне на полдня словесный дар отшибло. И не то чтобы зло глянул. Просто… нечеловечески устало. — Вот! — Минхо оживился и даже подался вперёд. — Нечеловечески устало. Ты правильное слово подобрал. А почему? Что он такое таскает на себе, что на него все эти десять лет давят? От чего он устал так, что даже говорить сил нет? Чан посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — А тебе-то какое дело, Минхо? — спросил он без осуждения, просто с любопытством. — Мало ли у людей своих бед. Может, человек просто хочет, чтоб его не трогали. Минхо помолчал, обдумывая вопрос. Гармонь уже заиграла где-то в центре площади, и первые пары пошли в пляс. Топот ног заглушал слова, и ему пришлось почти прокричать, наклоняясь ближе к друзьям: — А вот такое! Такое мне дело! Я его сколько помню — он всегда один. Всегда. Не то что друзей нет — у него и врагов нет, представляете? Он просто пустое место. И меня это, честно говоря, бесит. — Бесит? — Сынмин удивлённо приподнял бровь. — Да! Потому что так не бывает. Человек не должен быть пустым местом. Либо он чего-то боится, либо его чего-то заставили. И я выясню, что именно. — Спорю на что угодно, — с лёгкой насмешкой протянул Сынмин, — ты просто найдёшь очередное приключение на свою голову. Как в прошлом году, когда решил узнать, зачем старый мельник по ночам ходит к запруде, и выяснил, что он просто ловит лягушек для своей больной кошки. С тебя тогда был должок за порванные о колючую проволоку штаны. — На этот раз всё серьёзно, — Минхо поставил локти на колени и наклонился, понижая голос, хотя вокруг всё равно гремела музыка. — Я его тайну выясню. До первого снега. Спорим на мой охотничий нож. Чан присвистнул. Охотничий нож Минхо был вещью легендарной: с резной рукоятью из оленьего рога, отличной стали, острой как бритва, и доставшейся ему опять же от прабабки — такими ножами, говорят, когда-то резали ритуальные травы. — Против чего споришь? — тут же деловито осведомился Сынмин. Если уж в разговор вступал азарт, он преображался: его природная рассудительность уступала место дотошному интересу коллекционера фактов. — Против того, что ты до конца зимы будешь за меня таскать воду из колодца. Оба будете, — Минхо перевёл взгляд с Сынмина на Чана. — А если я проиграю, нож уходит тому, кто угадал. Идёт? — Идёт, — первым согласился Сынмин и даже протянул руку, скрепляя уговор. Его ладонь была сухой и цепкой. Чан помедлил секунду, но потом кивнул и пожал руку Минхо своей — тяжёлой и горячей от вечного кузнечного жара. Гроза за его спиной подняла голову и чихнула, словно тоже изъявляла согласие. — Только будь осторожен, — сказал Чан серьёзно, задерживая рукопожатие дольше необходимого. — Я твои авантюры знаю. И я Хан Джисона не знаю. А неизвестное — оно самое опасное. — Брось, — Минхо высвободил руку, сверкнув своей фирменной улыбкой, от которой у него вокруг глаз собирались лучики морщинок. — Что может случиться? Сынмин и Чан переглянулись, и во взгляде, которым они обменялись, читалось: «Мы с тобой это уже слышали. И штаны он в прошлый раз порвал. И в крапиву упал. И на мельнице чуть не утонул». Но вслух ничего не сказали. Над площадью плыла музыка, яблочные пироги источали сладкий дух, и Глухомань праздновала Спас так, словно завтрашний день не принесёт ничего, кроме нового урожая. Вечер накрыл деревню быстро. Солнце скатилось за верхушки сосен, и тени вытянулись, превратив площадь из яркой, пёстрой сцены в пространство, полное дыма от угасающих костров и разморённых, лениво расходящихся по домам людей. Минхо отделился от друзей уже затемно. Сынмин ушёл помогать матери убирать со столов, а Чан отправился в кузню проверить горн, который он с некоторых пор не доверял даже собственному подмастерью. Вместо того чтобы пойти к себе, Минхо остановился на околице. Отсюда хорошо был виден проулок, уводящий к избе Джисона. Оконца в той избе не горели — то ли хозяин уже спал, то ли просто не зажигал свечей. Только лёгкий, едва заметный дымок поднимался из трубы, подсвеченный серебром поднимающейся луны. Минхо стоял и смотрел в темноту, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел — не тревоги, а предвкушения. Той самой охотничьей искры, что заставляла его с детства искать самое высокое дерево, чтобы залезть на него, или самую глубокую заводь, чтобы нырнуть. Джисон был для него сейчас именно такой заводью — тёмной, неизведанной, обещающей скрытое течение. «До первого снега», — подумал он, разворачиваясь и шагая к дому. Вдалеке что-то прошелестело в траве — может, ёж, а может, лиса. Минхо улыбнулся своим мыслям и ускорил шаг. Первая неделя после Спаса выдалась хлопотной. Август в Глухомани — время заготовок, и даже такой непоседа, как Минхо, не мог улизнуть от работы. Мать засадила его перебирать яблоки на сушку: те, что помягче — на повидло, те, что покрепче — вялить на зиму. Он отсидел положенное, ловко орудуя ножом и успевая при этом насвистывать, а в голове тем временем прокручивал первую часть своего плана. План был прост, как всё гениальное: попадаться Хан Джисону на глаза так часто и в таких местах, чтобы тот в конце концов не выдержал и заговорил. Минхо называл это про себя «осадой через случайность». Сынмин, которому он изложил задумку (без особых подробностей, чтобы не сглазить), обозвал это «навязчивостью, граничащей с неприличием». Но руки не заламывал и воду из колодца таскать пока не спешил — значит, допускал, что что-то из этой затеи может и выгореть. Для начала Минхо выбрал дальний колодец. Колодец этот стоял на полпути между околицей и избой Джисона, почти у самой кромки ольшаника. Вода в нём и правда была отменная — ледяная даже в самую жару, с лёгким железистым привкусом, от которого сводило зубы. Местные туда ходили редко, предпочитая тот, что на площади, но Минхо, вооружившись ведром, зачастил именно к дальнему с таким видом, будто всю жизнь только из него и пил. На третий день его терпение было вознаграждено. Он пришёл ближе к полудню, когда солнце стояло в зените и даже мухи ленились жужжать. И увидел у колодца знакомую рыжую макушку. Джисон стоял спиной к тропинке, опуская ведро, и делал это странно — не просто бросал его вниз, а как будто прислушивался к чему-то, склонив голову набок. Пальцы у него были длинные, цепкие, с въевшейся под ногти тёмной краской или, может, землёй — не разобрать. Минхо придал лицу самое беззаботное выражение, какое только сумел изобразить, и приблизился, насвистывая мотив, который утром слышал от матери. — Доброго дня, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. — Говорят, в этом колодце вода слаще, чем в том, что на площади. Дай, думаю, проверю, не врут ли люди. Джисон не обернулся. Его спина, обтянутая всё той же тёмной рубахой, осталась неподвижной, только пальцы на верёвке чуть сжались. Ведро глухо стукнулось о воду где-то внизу. — Люди много чего говорят, — ответил он ровным, почти безразличным тоном. Голос у него оказался ниже, чем ожидал Минхо, и глуховатый, словно идущий не из горла, а откуда-то из глубины грудной клетки. — Тебе-то что с того? Вопрос был задан без вызова, но и без тени приветливости. Джисон по-прежнему не оборачивался, занимаясь своим ведром. Минхо не смутился. Он вообще редко смущался. — Как это что? Я люблю проверять. А то наговорят, а ты потом пей какую-нибудь жижу, — он шагнул ближе и заглянул через плечо Джисона в колодец. — Ну что? Сладкая? Джисон наконец обернулся. Движение было резким, но не пугающим — скорее уставшим, как у человека, которого оторвали от важных мыслей. Лицо у него было узкое, с острым подбородком и бледной, почти не тронутой загаром кожей. Под глазами залегли тени — такие густые, будто он не спал несколько суток кряду, но больше всего Минхо поразили его глаза. Не просто тёмные, а какие-то чересчур старые для восемнадцатилетнего парня. В них плескалось что-то, чему Минхо не сразу подобрал название, — а когда подобрал, удивился. Осторожность пополам с тоской. — Обычная вода, — сказал Джисон. — Пей, если хочешь. Он вытащил ведро, поставил его на край сруба и, не прощаясь, пошёл по тропинке в сторону леса. Ведро осталось стоять — полное до краёв, с мелкими щепками, плавающими на поверхности. Минхо посмотрел ему вслед. Походка у Джи была лёгкая, почти бесшумная, и двигался он так, словно в любой момент готов был отскочить в сторону. — И тебе доброго дня, — пробормотал Хо себе под нос и зачерпнул ковшом воду. Вода действительно оказалась обычной. План «Случайный сосед» продолжился с удвоенным упорством. Минхо, прекрасно понимавший, что одной встречей у колодца ничего не добьёшься, взял за правило появляться везде, где хотя бы теоретически мог объявиться Джисон, и всегда — с каким-нибудь невинным вопросом наготове. Он вычислил, что тот ходит за грибами в дальнюю часть леса, куда деревенские обычно не совались из-за бурелома, и тут же вспомнил, что ему позарез нужны моховики для какого-то снадобья, которое якобы варит мать. Джисон, наткнувшись на него в чаще, только сузил глаза и прошёл мимо, даже не замедлив шага. Хо, не смутившись, крикнул ему вслед, что моховиков здесь и правда навалом — спасибо за наводку. В другой раз он явился к тому месту у реки, где он, по наблюдениям Минхо, иногда сидел в одиночестве на поваленной иве, и устроился неподалёку с удочкой. Рыба в тот день не клевала совершенно, зато молчание Хана было таким громогласным, что Ли в кои-то веки сам не выдержал и заговорил первым. — Ты вообще всегда один сидишь? — спросил он, не поворачивая головы и глядя на поплавок. — Или это я такой везучий? Джисон ответил не сразу. Минхо уже решил, что ответа не будет вовсе, но с ивы донеслось тихое: — Всегда. — Не скучно? — Нет. — А мне скучно, — признался парень. — Я один сидеть не умею. Сразу начинаю сам с собой разговаривать, а это первый признак. — Чего? — после короткой паузы спросил Джисон, и в его голосе промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Сумасшествия, — охотно пояснил Минхо. — Или гениальности. Я пока не определился. Ему показалось, или уголок рта Джисона чуть дрогнул? Но нет — лицо осталось неподвижным, и спустя минуту Хан молча поднялся и ушёл, даже не попрощавшись. Тем не менее Минхо засчитал это как маленькую победу. Парень не огрызнулся, не велел убираться и даже задал вопрос — пусть и односложный, но всё же. В системе координат Минхо это уже приравнивалось к диалогу. Вечером он завалился к Чане в кузню и, устроившись на перевёрнутом ведре в углу, пока друг орудовал молотом, пересказал события последних дней. Гроза лежала у порога, положив тяжёлую голову на лапы, и время от времени вздыхала так, словно несла на себе все печали мира. — Ты понимаешь, — говорил Минхо, перекрикивая звон металла, — он не злой. Он именно что усталый. Как собака, которую слишком часто били. Чан опустил молот на наковальню, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и повернулся. — Допустим. А тебе-то это зачем? Ну, выяснишь ты, что его жизнь потрепала, — и что дальше? Пожалеешь и забудешь? — Не забуду, — Минхо мотнул головой, и седая прядь мазнула его по щеке. — Меня это, Чан, за душу берёт. Не могу объяснить. Вижу, как он на всех смотрит — не свысока, не со злобой, а словно из-за стекла. Как будто всех нас видит и не может дотянуться или ему не дают. Чан промолчал, но посмотрел на друга с тем самым выражением, которое у него появлялось всякий раз, когда он понимал, что Минхо ввязывается в историю глубже, чем планировал. Это выражение означало примерно следующее: «Я тебя предупредил, но если что — ты знаешь, где меня искать». — Ладно, — сказал наконец кузнец и снова взялся за молот. — Только когда доиграешься, не говори, что не предупреждал. И кстати, Сынмин просил передать, что уже начал вести учёт твоим неудачным попыткам. У него там целая таблица. — Какая таблица?! — возмутился Минхо, вскакивая с ведра. — Он серьёзно? — Абсолютно. Три графы: дата, действие, результат. В графе «результат» пока сплошные прочерки. Минхо застонал и сполз обратно. Гроза сочувственно стукнула хвостом. План «Ночной гость» созрел у Минхо после того, как «Случайный сосед» начал давать сбои. Джисон перестал ходить к дальнему колодцу, на реке больше не появлялся, а в лес уходил такими обходными тропами, что выследить его не получалось даже у Минхо, знавшего окрестности как свои пять пальцев. Создавалось впечатление, что Хан нарочно избегает встреч, и это бесило его куда сильнее, чем первоначальное равнодушие. — Он что, сквозь землю проваливается? — жаловался он Сынмину, сидя у того на завалинке. — Три дня я его не видел. Три! В деревне, где все друг у друга на головах сидят! Ким отложил книгу — он читал какой-то древний травник в потрёпанном кожаном переплёте, — и посмотрел на друга поверх страниц. — Может, ему просто не хочется с тобой общаться, — предположил он с убийственной рассудительностью. — Ты об этом не думал? Есть люди, которым другие люди в принципе не нужны. — Не верю, — отрезал Минхо. — Человек — зверь стайный. Даже самый бирюк рано или поздно ищет себе стаю. Хотя бы из одного второго бирюка. — И этим вторым бирюком, разумеется, должен стать ты. — А почему нет? Я отличный бирюк. Обаятельный. Сынмин вздохнул и закрыл книгу. — Что ты задумал? У тебя взгляд как у кота, который приметил на столе сметану. — Ночью пойду к его избе. Посмотрю, чем он там занимается, когда думает, что никто не видит. Повисла пауза. Ким открыл рот, закрыл, снова открыл — и выдал такое, чего Минхо от него не ожидал: — Я с тобой. — Что? — Ли удивлённо уставился на друга. — Ты? Ночью? К избушке на отшибе? Сынмин, ты же темноты боишься. — Я темноты не боюсь, — возразил Сынмин с достоинством, но кончики его ушей предательски покраснели. — Я её недолюбливаю. Это разные вещи. И потом, один ты там шею свернёшь, а мне потом отвечай перед твоей матерью. Лучше уж я присмотрю. — Ладно, — согласился Минхо после короткого раздумья. — Но если начнёшь паниковать — иди к Чану. Пусть он будет в курсе на всякий случай. Чана они нашли там же, где обычно, — в кузне. Он как раз заканчивал работу и, выслушав сбивчивый план, покачал головой, но отговаривать не стал. Только велел, чтобы они ни во что не лезли, и взял с Минхо слово, что при малейшей опасности тот немедленно отступит. — Я серьёзно, — сказал он, глядя Минхо прямо в глаза. — Ты идёшь смотреть — смотри, но не суйся внутрь и не вздумай геройствовать. — Клянусь своим охотничьим ножом, — пообещал тот. Ночь выпала облачная и безлунная — лучше не придумаешь. Минхо и Сынмин выбрались на околицу, когда деревня уже спала, и крадучись двинулись по проулку в сторону леса. Под ногами шуршала сухая трава, где-то вдалеке ухал филин, и каждый звук казался оглушительно громким. Сынмин шёл, вцепившись в рукав Минхо, и то и дело озирался через плечо, но, надо отдать ему должное, не пищал и не просился обратно. Изба Джисона показалась из темноты внезапно — приземистая, будто вросшая в землю по самые окна. Сруб потемнел от времени, крыльцо покосилось, но удивительным образом всё это не выглядело заброшенным. Наличники на окнах были покрыты резьбой — замысловатой, с какими-то звериными мордами и переплетёнными травами. Такой работы Минхо не видел ни у кого в деревне. Под крышей висели пучки сушёных растений, и ветер, пробегавший по ним, извлекал тихий сухой шелест, похожий на шёпот. — Видишь? — прошептал Минхо, кивая на резьбу. — Это кто угодно, но не блаженный бирюк. Тут мастер работал. Сынмин прищурился в темноте, пытаясь разглядеть детали, и вдруг сжал пальцы на локте друга. — Смотри, — выдохнул он. — На крыльце. Минхо перевёл взгляд. У самой двери, почти невидимые в темноте, стояли две деревянные фигурки — лисы. Одна сидела, обернув хвост вокруг лап, вторая застыла в прыжке. Вырезаны они были так искусно, что казались живыми: вот-вот спрыгнут с крыльца и растворятся в лесу. — Лисы, — прошептал Сынмин. — Почему именно лисы? Вопрос повис в воздухе без ответа. Минхо сделал ещё один шаг вперёд, всматриваясь в тёмные окна, и в этот самый миг одно из них — боковое, выходящее на заросли бузины, — осветилось изнутри тусклым дрожащим светом. Кто-то зажёг свечу. Друзья замерли: Сынмин, кажется, перестал дышать, а Минхо вглядывался в окно, пытаясь разобрать, что происходит внутри, но видел только колеблющиеся тени на стенах: кто-то двигался, наклонялся, брал что-то с полки. Потом тени сместились ближе к двери. — Уходим, — одними губами произнёс Минхо, но не успели они сделать и двух шагов, как дверь распахнулась. На пороге стоял Джисон, и в руке у него горела тонкая восковая свеча, и в её неверном свете его лицо казалось вырезанным из дерева — резкие тени, провалы глазниц. Волосы были распущены, рыжие пряди падали на плечи, и от этого он выглядел старше и опаснее, чем днём. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Мин лихорадочно придумывал объяснение, одно нелепее другого, но не успел раскрыть рта. Джи смерил их обоих тяжёлым, уставшим взглядом, в котором не было ни страха, ни гнева — только глухое раздражение пополам с усталой обречённостью. — Любопытство сгубило кошку, — произнёс он негромко, но отчётливо. Минхо успел заметить, как он перехватил свечу поудобнее, и в этот момент опрокинул её. Горячий воск плеснулся на деревянный настил крыльца, а сам Джисон, уже скрывшийся внутри на пару мгновений, появился снова — с ведром в руке. То самое ведро, что стояло у колодца. Ледяная вода, пахнущая железистой речной глубью, обрушилась на Минхо с такой силой, что он пошатнулся и едва не сбил Сынмина. Удар холода перехватил дыхание, вода залилась за шиворот, потекла по спине, по груди, намочила штаны до колен. Сынмин, стоявший чуть позади, отделался брызгами, но отскочил с такой скоростью, будто его подбросило невидимой пружиной. — В другой раз будет кипяток, Ли Минхо, — донёсся с крыльца всё тот же ровный, глуховатый голос. Дверь захлопнулась. Свеча в окне погасла. И снова тишина, только вода капает с волос Минхо на сухую траву. — Он назвал меня по имени, — произнёс Минхо, отплёвываясь. Зубы у него уже начинали выбивать дробь, но в голосе звучало скорее удивление, чем обида. — Он знает, как меня зовут. — Ты вообще нормальный?! — прошипел Сынмин, дёргая его за мокрый рукав. — Он тебя водой окатил! Ледяной! А ты радуешься, что он имя твоё запомнил? Пошли отсюда скорее, пока правда кипяток не прилетел! Минхо позволил увести себя в темноту. Вода хлюпала в сапогах, рубаха облепила тело ледяным компрессом, но он улыбался. Глупо, по-мальчишески, и сам это понимал. Но факт оставался фактом: Джисон не просто знал, как его зовут, а ещё и говорил с ним — пусть и таким способом. Это было уже что-то. Это было куда больше, чем «ничего». На следующее утро Сынмин, сидя у дома Чана, живописал ночное приключение в лицах и красках, явно наслаждаясь ролью рассказчика. Чан слушал, скрестив руки на широкой груди, и лицо его по мере повествования становилось всё более выразительным — смесь укоризны и с трудом сдерживаемой усмешки. Гроза, развалившаяся у порога, время от времени поднимала голову и переводила взгляд с одного человека на другого, словно тоже принимала участие в обсуждении. — И вот он стоит, — разорялся Сынмин, — мокрый, как мышь, которую в ведре искупали, и говорит мне: «Он знает, как меня зовут». Я чуть не задохнулся. Тебя только что окатили колодезной водой при свидетелях, а ты радуешься! — Так я не радуюсь, — возразил Минхо, который в это время сосредоточенно прочищал свой охотничий нож ветошью. Лезвие и без того блестело, но ему нужно было занять руки. — Я анализирую. Он мог просто дверь закрыть. Мог вообще не выходить, а он вышел и заговорил. И запомнил моё имя. Это о чём-то говорит. — О чём? — поинтересовался Чан, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, лишённое обычной для Сынмина язвительности. — О том, что он наблюдателен, — Минхо отложил нож и поднял глаза. — И о том, что я для него не пустое место. Не приятель, не друг, но... заметная величина. Он на меня реагирует — пусть и ведром воды. А это больше, чем он даёт кому-либо ещё в этой деревне. Вы видели, чтобы он с кем-то говорил? Сынмин умолк, задумавшись. Чан медленно кивнул: — Видел. С кузнецом до меня, давно, он о чём-то договаривался. Но это два слова были, про гвозди и петли. И всё. — Вот именно, — Минхо поднялся с чурбана и потянулся, разминая затёкшие плечи. — А тут целая фраза. С предупреждением. Он меня выгнал, но он меня заметил. — И какие теперь у тебя планы? — спросил Сынмин, прищурившись. В его глазах читалась насторожённость человека, который уже понял, что друг не отступится, но ещё надеется на благоразумие. — Новый штурм? Подкоп? Осадная башня? Минхо покачал головой. За ночь, проведённую без сна — он долго ворочался, перебирая в уме каждое слово и каждый жест Джисона, — решение вызрело само собой, и теперь казалось единственно верным. — Нет. В лоб я его не возьму. Он слишком хорошо защищается, и каждая моя попытка только укрепляет его стены. Если я ещё раз заявлюсь к его избе, он и правда ошпарит кипятком. — Так ты сдаёшься? — с надеждой уточнил Сынмин. — Меняю тактику, — отрезал Минхо. — Наблюдение. Тихое, незаметное, на расстоянии. Он живёт по каким-то своим законам, и если я хочу понять, что он за человек, мне нужно увидеть его в те моменты, когда он не ждёт зрителей. В лесу, за работой, в обычной жизни. Чан переглянулся с Сынмином. Тот вздохнул, явно разуверившись в возможности отговорить друга, и только развёл руками — жест, означавший: «Я сделал всё, что мог». — Будь осторожен, — сказал Чан негромко. — Я понимаю, что ты закусил удила. Но то, чего ты не знаешь, может оказаться больше, чем ты ожидаешь. Минхо кивнул, но ответить ничего не успел — мать с крыльца позвала его к завтраку, и разговор оборвался сам собой. Последующие дни выдались на удивление спокойными. Сентябрь только начинал золотить верхушки берёз, и в воздухе ещё держалось ласковое, чуть усталое тепло уходящего лета. Минхо, памятуя о провале ночной вылазки, нарочно выдерживал паузу. Он появлялся в поле, помогал Чане в кузне, таскал воду для матери и старался вести себя так, будто интерес к рыжему отшельнику испарился без следа. Сынмин, наблюдавший за ним с внимательностью летописца, пару раз отпускал ехидные замечания — мол, не иначе как остыл, — но Минхо только пожимал плечами и отмалчивался. На самом деле он просто ждал. Ему нужно было время, чтобы Джисон перестал ожидать подвоха за каждым кустом. Пусть думает, что ночной инцидент отбил у навязчивого соседа охоту лезть не в своё дело. Пусть расслабится. А пока Минхо собирал сведения — те крохи, что удавалось выудить из разговоров с деревенскими, не вызывая подозрений. Он заходил к тётке Ханне поменять горсть гвоздей на луковицы редкого сорта (и заодно слушал, как она жалуется, что рыжий-то опять у ручья крутился, травы какие-то под корень рвал). Заглядывал на мельницу к старому Харину, который, сидя на завалинке с трубкой, любил порассуждать о том, что «молодёжь нынче пошла дикая, вона, Хан который год бирюком живёт, и хоть бы ему что». Даже со старухой Оксаной, деревенской знахаркой, умудрился парой слов перекинуться — та только поджала губы и посоветовала ему «не соваться туда, где занавес висит». Всё это складывалось в его голове в пёструю мозаику, пока ещё лишённую единого рисунка. Джисон был здесь чужим. Не в смысле неприятным — скорее, не принадлежащим месту так, как принадлежали все остальные. Он словно застрял в Глухомани, как застревает семя, занесённое ветром в щель между камней. Через несколько дней после неудавшегося ночного визита Минхо начал свои наблюдения всерьёз. Поднимался затемно, задолго до первых петухов, накидывал на плечи старую отцовскую жилетку — невзрачную, серую, сливающуюся с предрассветными сумерками, — и уходил на околицу. Там, в зарослях ивняка у заброшенного колодца, он нашёл себе укрытие — место, с которого хорошо просматривалась тропа, ведущая от избы Джисона к лесу. Джисон выходил из дома в один и тот же час — когда небо над верхушками сосен только начинало сереть, а туман ещё лежал в низинах плотными, как простокваша, слоями. Он шёл быстро и бесшумно, и Минхо, сколько ни старался, не мог уловить ни звука его шагов. Ни хруста ветки, ни шороха травы под ногами. Только тёмная фигура с рыжей головой скользила в предрассветной мути, как бестелесная тень, и скрывалась в чаще. Минхо шёл следом, соблюдая расстояние шагов в шестьдесят, иногда больше, если местность была открытой. Он знал лес как собственные пять пальцев — с детства облазил каждый овраг, знал каждую звериную тропу и мог передвигаться почти так же тихо, как его объект наблюдения. Почти. Иногда ему казалось, что Джисон слышит его присутствие — по тому, как тот внезапно замирал на месте, склонял голову к плечу и стоял так несколько долгих, напряжённых мгновений. Но каждый раз он возобновлял движение, не оборачиваясь, и Минхо с облегчением выдыхал. Маршрут заканчивался на круглой поляне, спрятанной за стеной густого орешника. Минхо нашёл себе лежку в густом кустарнике, откуда открывался хороший обзор, и старался не шевелиться без необходимости. Он видел достаточно, чтобы понимать: Джисон проводит здесь какие-то ритуалы. На поляне всегда был идеальный порядок. У замшелого валуна в центре, служившего чем-то вроде алтаря, стояли глиняные плошки — иногда пустые, иногда с чем-то тёмным внутри. Травы, разложенные ровными рядами. Тонкие восковые свечи, которые Джисон зажигал одну за другой, и пламя их трепетало даже в безветренную погоду. Но не все обряды были мрачными, и это удивило Минхо больше всего. Однажды утром он увидел, как Джисон сидит у ручья, опустив ладони прямо в ледяную воду, и нашёптывает что-то размеренное, монотонное. Губы его двигались непрерывно, пальцы чертили в воде замысловатые знаки, и от них расходилась мелкая рябь. Минхо не слышал слов, но видел, как напряжено лицо Джисона, как капли пота текут по вискам, несмотря на утреннюю прохладу. Ритуал длился не меньше получаса, и когда он закончился, Джисон отнял руки от воды — они дрожали, как после непосильной работы, — поднялся и, пошатываясь, ушёл в лес. Спустя два дня деревенские женщины говорили, что вода в том ручье вдруг стала слаще и мягче, и старая мельничиха, страдавшая ломотой в суставах, умывшись ею, впервые за месяц почувствовала облегчение. Минхо слушал эти разговоры, сидя у колодца на площади, и внутри у него всё переворачивалось. В другой раз он заметил, как Джисон чертил палкой на земле какие-то знаки у покосившейся изгороди на дальнем выгоне. Делал он это ночью — Минхо специально вышел, потому что луна была полной и ему не спалось. Джисон обошёл изгородь трижды, волоча палку по земле и оставляя за собой сложный, ветвящийся узор. Потом остановился, поднял руки к луне и стоял так неподвижно, пока по спине Минхо, наблюдавшего из-за старого вяза, не побежали мурашки. А через неделю ветер повалил старую ель ровно в том направлении, где не было ни скотины, ни построек, хотя до того она угрожающе наклонилась в сторону сарая старосты. Никто не связал одно с другим. Никто, кроме человека, который видел и сопоставил. Минхо не знал, как к этому относиться. То, что делал Джисон, было похоже на ведунство, о котором рассказывали старики и которое в Глухомани не то чтобы почитали, но и не гнали прочь, пока оно не причиняло вреда. Но была в этих ритуалах какая-то иная, чужеродная нота. То, как загорались иногда глаза Джисона — не человеческим, а каким-то глубинным, потусторонним огнём. То, как воздух вокруг него сгущался и дрожал, будто сама ткань мира истончалась в этих местах. То, как он после каждого обряда выглядел — выжатым до дна, опустошённым, словно из него выкачали все соки. Вечерами Минхо возвращался домой и садился у окна. Он чинил сбрую, точил инструменты, вырезал деревянные фигурки — и всё это время прокручивал в голове увиденное, пытаясь сложить разрозненные куски в единое целое. Получалось плохо. Джисон ускользал от определений — не колдун, не знахарь, не юродивый и не отшельник по убеждению. Скорее — пленник какой-то непонятной повинности, которую он нёс в одиночку и без надежды на помощь. Мать, замечая его молчаливость, тревожилась. Однажды вечером она подсела к нему, поставив на стол кружку горячего отвара с мятой, и долго молчала, прежде чем заговорить. — Ты как отец в его возрасте, — сказала она наконец, и голос её прозвучал мягче обычного. — Тот тоже всё высматривал что-то. Всё ему надо было знать, что там за горизонтом и почему. А по мне — иногда лучше не знать. Минхо поднял глаза на мать. В тусклом свете лучины её лицо, ещё не старое, но уже тронутое морщинами у глаз, казалось особенно усталым. Ему вдруг захотелось рассказать ей всё — про ночную слежку, про ритуалы у ручья, про то, как он сам не понимает, зачем ему это и почему мысль о рыжем затворнике не идёт у него из головы. Но он сдержался. Вместо этого он просто накрыл её руку своей и сказал: — Я не за горизонт, мам. Я ближе, но ты права, иногда действительно лучше не знать. Только я так не умею. Мать покачала головой и ушла, оставив его одного. Отвар остыл нетронутым. А на следующий день в Глухомань приехал Ян Чонин. Он появился утром, когда солнце только-только рассеяло остатки тумана над полями. Телега, нанятая в ближайшем городишке, прогромыхала по пыльной дороге и остановилась у дома Сынмина. Из неё выпрыгнул невысокий светловолосый паренёк с таким сияющим лицом, будто он прибыл не в заурядную деревушку на краю леса, а в сказочное царство из бабушкиных рассказов. Минхо увидел его впервые у колодца — того самого, центрального, где вечно толпился народ. Чонин стоял, придерживая ведро, которое ему явно было тяжеловато, и смотрел на воду с неподдельным восторгом. Белокурые волосы мягкими кольцами обрамляли лицо, глаза — большие, светлые, ясные — напоминали весеннее небо. Он был одет в городское платье, но без излишнего щегольства, и выглядел настолько уязвимым в своей открытости, что Минхо, при всей своей обычной резкости, ощутил что-то вроде защитного порыва. — Оно ледяное, — сообщил Чонин, заметив подошедших Минхо и Чана, и улыбнулся. Улыбка у него оказалась до того искренней и мягкой, что Минхо невольно улыбнулся в ответ. — У нас в городе вода из крана тёплая, а тут — как лёд. И вкусная такая. Я уже попробовал. — Ты, стало быть, Ян Чонин, — сказал Минхо, протягивая руку. — Я Ли Минхо. А это Бан Чан. Сынмин про тебя рассказывал. — Ой, надеюсь, только хорошее! — Чонин рассмеялся, и смех его прозвучал так беззаботно, что даже Чан, стоявший поодаль со своим вечным спокойным выражением, чуть заметно улыбнулся. — Разное, — уклончиво ответил Минхо. — Говорит, ты светлый. — Я люблю свет, — серьёзно ответил Чонин, и в его устах это прозвучало не как шутка, а как признание. — Тут у вас лес такой красивый, я ещё из телеги видел. И небо низкое. И пахнет яблоками. А люди у вас какие? Добрые? Минхо переглянулся с Чаном. Тот пожал плечами: дескать, сам отвечай. — Разные, — повторил Минхо. — В основном не злые, но есть те, с кем лучше не связываться. — Это как везде, — ничуть не смутился Чонин. — Я верю, что в каждом человеке можно найти хорошее, если присмотреться. — В каждом? — переспросил Минхо, и перед его мысленным взором встало лицо Джисона — усталое, замкнутое, с тёмными провалами глаз. — В каждом, — подтвердил Чонин с такой непоколебимой уверенностью, что спорить с ним казалось кощунством. Их разговор прервало появление Сынмина, который вышел из дома с корзинкой в руках и жестом подозвал кузена. Чонин, попрощавшись, побежал к нему, и они скрылись в доме. Оттуда почти сразу донёсся оживлённый голос мальчишки и более сдержанные, но тёплые интонации Сынмина. — Ну, что думаешь? — спросил Минхо Чана, когда они остались вдвоём. — Думаю, что у него нет защиты, — ответил кузнец задумчиво. — Вообще никакой. Он смотрит на мир и видит только свет, а тени для него не существуют. Это опасно, Минхо. Не для нас — для него. — Может, просто не сталкивался с тенями, — предположил Минхо. — Может, — согласился Чан. — Но здесь ему их не избежать. Особенно теперь, когда ты начал ворошить то, что связано с нашим рыжим соседом. Минхо ничего не ответил. Он стоял и смотрел на дом, в котором только что скрылся Чонин, и думал о том, как странно пересекаются человеческие судьбы. Мальчишка, не познавший зла, приехал в деревню, где на отшибе жил человек, это зло познавший, кажется, в полной мере. И они неизбежно столкнутся — не потому, что так хотел Минхо, а потому, что Чонин по своей природе тянулся ко всем, кого встречал, и не делил людей на подходящих и неподходящих. Это столкновение произошло через день. Минхо, возвращаясь с дальнего поля, где помогал Чане чинить изгородь, увидел у тропы, ведущей к избе Джисона, светлую макушку. Чонин стоял на пригорке и смотрел на приземистый дом с резными наличниками, словно раздумывая, подойти ближе или нет. В руках у него был пирожок, завёрнутый в чистую тряпицу. — Ты что тут делаешь? — окликнул его Минхо, подходя. Чонин обернулся, и на его лице отразилась та же безмятежная улыбка. — Я того рыжего ищу. Ну, Хана. Он у колодца был такой грустный, я подумал — может, ему одиноко. Мама всегда говорит, что еда душу согревает. Я пирожков испёк, с яблоком. Хотел ему отнести. Минхо ощутил, как внутри у него всё сжалось. Он представил реакцию Джисона на это простодушное вторжение — как тот выйдет на крыльцо, как посмотрит на мальчишку своим тяжёлым, чужим взглядом, как скажет что-нибудь резкое, от чего в ясных глазах Чонина впервые промелькнёт обида. Или страх. — Не надо, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Он не любит, когда к нему приходят. Особенно без предупреждения. — Но я же с добром, — возразил Чонин, и в его голосе прозвучало такое искреннее недоумение, что у Минхо защемило сердце. — Он поймёт. Добрые намерения — они всегда чувствуются. — Не всегда, — Минхо мягко взял его за плечо и развернул обратно, к деревне. — Некоторые люди за свою жизнь столько дурного видели, что уже не отличают добро от подвоха. Им нужно время и расстояние. Понимаешь? Чонин задумался. Он шёл рядом с Минхо, опустив голову, и молчал какое-то время. Потом вздохнул и сказал: — Ладно. Я подожду. Наверное, вы правы, Минхо-щи. Просто... он красивый. Как осенний лес. Только очень-очень печальный. А печальным людям нужны друзья, разве нет? Минхо не нашёлся, что ответить. Он проводил Чонина до дома Сынмина и, убедившись, что мальчишка не побежит обратно, отправился к себе. Весь оставшийся вечер его не покидало странное чувство — смесь тревоги и смутного, ещё не осознанного до конца стыда. Чонин, со своей детской прямотой, озвучил то, что сам Минхо нёс в себе уже несколько недель: Джисону нужны друзья. Просто он не знает, как их принять. А может, и не хочет знать. В ту ночь Минхо долго лежал без сна, слушая, как за окнами шумит ветер и скрипит под его порывами старая сосна. Он думал о ритуалах у ручья, о прочерченных в земле знаках, о том, как дрожат ладони Джисона после каждого тайного обряда. И о том, что где-то там, в лесу, человек, не способный уйти из Глухомани, снова жжёт свечи и нашёптывает что-то темноте, которая ему отвечает. Приближался октябрь — месяц, когда грань между мирами истончается. Это был один из самых важных месяцев в году.