Witch's thorn

Октябрь в том году словно раздумывал, наступать ему всерьёз или ещё немного подержаться за край бабьего лета. По утрам лужи схватывало тонким, хрупким ледком, который рассыпался под каблуком с тихим стеклянным звоном, но к полудню солнце прогревало воздух до той зыбкой, ненадёжной теплоты, от которой только острее чувствовалось приближение холодов. Лес стоял наполовину голый, наполовину ещё рыжий, и в этой пестроте глазу было трудно за что-то зацепиться — всё сливалось, дробилось, ускользало. Минхо стал выходить из дома затемно. Мать, застававшая его на пороге с неизменной старой жилеткой в руках, сперва хмурилась, потом допытывалась, куда это он собрался ни свет ни заря, а получив уклончивое «пройтись», только вздыхала и отворачивалась к печи. Она знала эту его черту — если уж сын что-то вбил себе в голову, легче переждать, пока само рассосётся, чем отговаривать. Так было с детства: сперва он решил выяснить, кто таскает молоко из погреба, и неделю сидел в засаде как заправский охотник (виновной оказалась соседская кошка); потом загорелся понять, почему на старом дубе за околицей никогда не вьют гнёзда птицы, — и облазил его сверху донизу. Теперь вот рыжий нелюдим. Мать только и сказала: «Жилетку-то не порви, она отцовская», — и перекрестила его в спину, когда он шагнул за порог. Жилетка и правда была хороша — серая, неприметная, сшитая из грубого сукна, которое не цепляло веток и не шуршало при ходьбе. Минхо нарочно выбрал её для своих вылазок, понимая, что в белой рубахе он заметен в лесу, как гусь на пашне. Он вообще стал тщательнее готовиться к наблюдениям. Обматывал сапоги тряпьём, чтобы мягче ступать. Не брал с собой ничего железного, что могло бы звякнуть. Уходил разными путями, чтобы не протаптывать заметную тропу к своему укрытию в зарослях ивняка у заброшенного колодца. Поначалу слежка приносила плоды. Он вычислил, что Джисон покидает дом в один и тот же час — примерно за полчаса до того, как над соснами начинала разгораться первая зеленоватая полоса рассвета. Выходил он всегда через заднюю дверь, которой почти не было видно из-за разросшейся бузины, и некоторое время стоял на крыльце неподвижно, подняв лицо к небу. Что он высматривал в серой предрассветной мути, Минхо не понимал. Может, звёзды. Может, что-то другое, чего не видел обычный глаз. Но в эти минуты его фигура казалась особенно одинокой — тонкий силуэт на фоне тёмного сруба, рыжая голова запрокинута, руки безвольно опущены вдоль тела. Потом он уходил в лес — всегда одной и той же тропой, которую Минхо вскоре выучил наизусть. Тропа была неширокая, но утоптанная, и вела она в обход оврага, через заросли орешника, к ручью, а от ручья — в самую гущу смешанного леса, где сосны перемежались с осинами и где под ногами пружинил толстый слой слежавшейся хвои. Минхо шёл следом, соблюдая дистанцию. Сперва шагов в пятьдесят, потом, пообвыкнув и осмелев, сокращал её до сорока, иногда до тридцати. Он научился различать в лесном шуме именно те звуки, которые сопровождали продвижение Джисона: неосторожный шорох рукава о кору, едва слышный выдох, когда приходилось перебираться через поваленный ствол. Следом за этими звуками он и шёл, как по невидимой нити. Но проходили дни, и что-то начало меняться. Сперва Минхо списывал неудачи на случайность. То он задерживался, потому что мать просила подкинуть дров в печь перед уходом, — и Джисон успевал скрыться. То туман лежал таким плотным одеялом, что в пяти шагах уже ничего не было видно. То дорогу перебегала лиса — серая, с тёмными подпалинами на ушах, — и Минхо, отвлёкшись на неё, терял из виду рыжую макушку. Но случайности накапливались, и вскоре он уже не мог объяснять их простым невезением. Джисон стал передвигаться иначе. Теперь он не просто шёл по тропе — он словно перетекал из одной точки леса в другую. Минхо мог поклясться, что видел, как тот вошёл в заросли орешника, а когда он добегал до того же места, никаких следов не было. Ни примятой травы, ни сломанной ветки, ни отпечатка сапога на влажной земле. Пустота, будто здесь вообще никто не проходил. Он начал задерживаться в лесу дольше, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Прочёсывал овраги, обходил буреломы, заглядывал в такие закоулки, куда раньше и носа бы не сунул. Лес, обычно знакомый до каждого пня, вдруг оказывался чужим и замкнутым. Места, которые он знал с детства, выглядели иначе — словно деревья переставили по-другому, словно тропы изогнулись и увели не туда. Однажды Минхо, уверенный, что идёт строго на север, вышел к тому же самому ручью, от которого начал путь, и долго стоял, пытаясь сообразить, как такое возможно. Он не видел больше ни одного ритуала. Джисон просто исчезал из его поля зрения — и всё. Растворялся между деревьев, как утренний туман. И сколько бы Минхо ни кружил по окрестностям, найти то место, куда уходил его объект наблюдения, он не мог. Вечерами он возвращался домой хмурый и молчаливый. Мать, заметив его состояние, лишних вопросов не задавала, только ставила на стол миску с горячим и уходила к себе. Минхо ел без аппетита, механически пережёвывая, и всё прокручивал в голове одно и то же: как он мог потерять след человека, за которым следил неделями? Тот словно знал, что за ним наблюдают. Не просто догадывался — знал. И теперь нарочно путал тропы, уводил в сторону, играл с преследователем, как лиса с охотничьей собакой. Однажды вечером он не выдержал и отправился к Чану. Кузня встретила его знакомым, с детства привычным запахом калёного железа и угля. Чан как раз заканчивал работу — длинными клещами он держал над горном раскалённую заготовку, и в красноватых отблесках лицо его, покрытое испариной, казалось вылитым из меди. Гроза лежала у двери, вытянувшись во всю длину, и при виде Минхо только приоткрыла один глаз и слабо вильнула хвостом — мол, вижу тебя, заходи, но лапами шевелить лень. — Ты какой-то дёрганый, — заметил Чан, не оборачиваясь. — Что, опять рыжий? — С чего ты взял? — Минхо уселся на перевёрнутое ведро в углу — своё привычное место. — Потому что в последние две недели ты ни о чём другом не говоришь, даже когда молчишь. — Чан опустил заготовку в воду, и та зашипела, окутавшись облаком пара. — Выкладывай. Минхо выложил. Рассказал про исчезновения, про спутанные тропы, про ощущение, что лес перестал быть союзником. Чан слушал, вытирая руки ветошью, и лицо его делалось всё более задумчивым. — Ты когда-нибудь слышал про отвод глаз? — спросил он наконец, усаживаясь напротив. — Бабкины сказки, — отозвался Минхо, но без обычной уверенности. — Может, и сказки. А может, и нет. — Чан помолчал, подбирая слова. — Я не говорю, что он колдун. Но он живёт один в лесу десять лет, и лес ему подчиняется. Или он — лесу. Тут не поймёшь, кто кого принял. Но если он не хочет, чтобы ты его находил, ты его не найдёшь. Тут без вариантов. — И что мне делать? — Может, перестать? — Чан посмотрел на него прямо и серьёзно. — Не со зла говорю. Просто ты сам не свой стал. Мать волнуется, Сынмин переживает, я вот тоже. А чего ты хочешь добиться? Ну, узнаешь ты его тайну — что дальше? Минхо молчал. Он и сам не знал ответа. Вернее, знал, но не мог облечь в слова — они получались либо слишком громкими, либо слишком жалкими. Просто где-то внутри, под слоем азарта и упрямства, зрело чувство, что Джисон не враг. И не чужой. И что оставлять его одного в этом лесу, с его свечами и шёпотами, нельзя. — Я не могу перестать, — сказал он наконец. — Это сильнее меня. Чан вздохнул и ничего не ответил. Только хлопнул его по плечу тяжело и ободряюще, как делал всегда, когда не мог помочь делом, но хотел, чтобы друг знал — он рядом. Сынмин, с которым Минхо поделился своими неудачами на следующий день, отреагировал иначе. Он выслушал внимательно, ни разу не перебив, и потом долго молчал, перебирая в пальцах какую-то сухую травинку. — Ты знаешь, что моя бабка про него говорила? — спросил он наконец. — Ты упоминал. — Я тогда не всё рассказал. — Сынмин отбросил травинку и поднял на друга глаза. В них читалась несвойственная ему тревога. — Она сказала: «Пригвождённый». Я ещё переспросил, что это значит. А она ответила: «Это значит, что человек не может уйти не потому, что дверь заперта, а потому, что пола нет. Он висит на гвозде, и его держит не дерево — сила». — Какая сила? — Вот этого я не спросил. Побоялся. — Сынмин поморщился, словно признание далось ему с трудом. — Ты не думай, я не трус. Просто когда бабка таким голосом говорила, переспрашивать не хотелось. У неё глаза становились как у совы — круглые и будто светящиеся изнутри. Жутко. Минхо задумался. «Пригвождённый». Слово это теперь колом сидело в голове и ворочалось там при каждом удобном случае. — Если он не может уйти, — сказал он медленно, — то он здесь пленник, а не добровольный отшельник. Это всё меняет. — Для тебя, может, и меняет, — отозвался Сынмин. — Для него — вряд ли. Он как жил один, так и живёт. И, судя по всему, менять это не собирается. Ты ему зачем? Ты сам-то себе ответил на этот вопрос? Минхо опять промолчал. Сынмин был прав в своей рассудительности, как всегда, — и, как всегда, его правота раздражала ровно до тех пор, пока не становилось очевидно, что он говорит ровно то, что Минхо не хочет слышать. Чонин тем временем всё глубже вплетался в ткань деревенской жизни. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не упомянул его за столом или на сходке. Мельничиха, обычно скупая на похвалы, говорила, что мальчишка «душевный и к труду почтительный» — это после того, как Чонин вызвался помочь ей перебрать крупу и просидел за ситом до полудня, ни разу не пожаловавшись на усталость. Старый плотник Добрыня, угрюмый мужик с вечно нахмуренными бровями, при виде паренька расплывался в улыбке и даже взялся вырезать для него деревянную лошадку — с гривой из настоящего конского волоса. А дети и вовсе ходили за Чонином табуном: он знал множество городских игр, умел показывать фокусы с монеткой и рассказывал такие удивительные истории о городе, где дома выше сосен, что у малышей рты открывались сами собой. Вся деревня словно отогревалась в лучах его неиссякаемой доброжелательности. И только Джисон оставался за пределами этого тепла — по собственной ли воле или по какой-то иной причине, никто не знал. Чонин, однако, не забыл их встречи у колодца и разговора с Минхо. Однажды после полудня он подловил его у амбара, где Минхо ссыпал зерно в закрома, и спросил так доверчиво, что у того не повернулся язык соврать: — Минхо-щи, а вы про господина Хана что-нибудь знаете? Ну, кроме того, что он не любит гостей? — А что тебя в нём заинтересовало? — Минхо вытер руки о штаны и присел на мешок с овсом, давая понять, что готов к разговору. Чонин замялся, ковыряя носком сапога землю. — Он грустный. Я таких людей ещё не встречал. В городе грустят по-другому — жалуются, плачут, ругаются. А он просто тихий, как будто у него внутри что-то умерло и он с этим живёт. Мне его жалко. И я хочу помочь, только не знаю как. — Боюсь, помощь ему не нужна, — осторожно сказал Минхо. — Во всяком случае, не такая, как мы её понимаем. Я сам пытался подступиться — ты, наверное, уже слышал от Сынмина про ведро воды. — Слышал, — Чонин прыснул, но тут же сделал серьёзное лицо. — Но я не лез бы ночью. Я бы днём пришёл. Просто посидел бы рядом. Иногда, знаете, человеку не слова нужны, а чтобы кто-то был поблизости. Молча. — И ты готов сидеть молча с человеком, который тебя может прогнать? Или вовсе не заметить? — Готов, — ответил Чонин так просто, что у Минхо перехватило дыхание. — Если ему от этого хоть капельку легче станет. Он ушёл, а Минхо остался сидеть на мешке, глядя ему вслед. Перед ним был человек с душой, которую ещё ни разу не ранили, и этот человек интуитивно тянулся к тому, кто был ранен, кажется, смертельно. В этом было что-то до слёз несправедливое — и что-то пугающе закономерное. Как светлячок, летящий в самую тёмную часть чащи. После этого разговора Минхо с новым рвением взялся за поиски. Он заходил в лес с другой стороны — не с тропы у колодца, а через старую вырубку, где пни поросли мхом и опятами. Пытался идти по наитию, сворачивал наугад, ориентировался по мху на стволах и солнцу в просветах крон. Дважды он натыкался на заросли, которые словно выросли за одну ночь, — колючий терновник стеной, не продраться. Один раз вышел к болотцу, которого, он готов был поклясться, здесь никогда не было: чёрная вода, пузырящаяся глухо, и скрюченные берёзки по краям. Лес играл с ним; или Джисон играл; или они играли вместе — человек и его убежище, спелись и теперь водили незваного гостя кругами. Как-то раз, уже отчаявшись, Минхо сел на поваленный ствол и стал просто смотреть по сторонам. Солнце клонилось к вечеру, длинные тени протянулись от деревьев, и в этом косом свете лес казался особенно тихим. Птицы молчали. Ветра не было. И вдруг — едва уловимое движение на периферии зрения. Лиса — та самая, с тёмными подпалинами на ушах, которую он уже видел раньше. Она стояла метрах в двадцати, между двух сосен, и смотрела прямо на него. Глаза у неё были не жёлтые, как полагалось бы зверю, а тёмные — почти чёрные. И взгляд этот, прямой, оценивающий, держал Минхо на месте крепче мороза. Он даже дышать перестал. Лиса повела мордой — движение, похожее на кивок, — и бесшумно скользнула в подлесок. Минхо вскочил и бросился следом, но за те несколько мгновений, что он продирался сквозь папоротники, зверь исчез. Только лёгкий запах остался — не звериный, не псиный, а какой-то пряный, тревожащий, похожий на тот, что витал иногда над поляной, где прежде Минхо заставал Джисона за ритуалами. Он долго стоял, пытаясь унять дыхание и сердце, которое колотилось где-то у горла. Мысль, пришедшая в голову, была до того нелепой, что он отбросил её сразу. Лисы не водят людей. Лисы не смотрят человеческими глазами. Лисы — просто звери, хитрые и пугливые. Но когда он возвращался домой, в сгущающихся октябрьских сумерках, эта мысль вернулась. И поселилась где-то глубоко, до времени. Вечером того же дня к нему заглянул Сынмин. Он был необычно молчалив и, только когда они уселись на завалинке, глядя, как гаснет над лесом оранжевая полоса заката, заговорил: — Ты в порядке? — В порядке, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Врёшь. Ты уже вторую неделю сам не свой. Возвращаешься из леса как побитый. Мать твоя меня вчера остановила, спрашивала, что с тобой. Я не знал, что сказать. Минхо повернулся к другу. Лицо Сынмина в сумерках казалось бледнее обычного, и под глазами у него тоже залегли тени — не то от усталости, не то от тревоги. — Скажи, что я просто упрямый дурак, который не умеет вовремя остановиться, — предложил Минхо. — Это она и так знает. Она хотела понять, во что ты на этот раз вляпался. — Я не вляпался. Я просто... — он замолчал, подыскивая слово, и не нашёл. — Просто не можешь выкинуть его из головы, — закончил за него Сынмин. В его голосе не было осуждения, скорее усталое понимание. — Я вижу. И Чан видит. Даже Чонин заметил. Ты только о нём и думаешь. — Это плохо? — Не знаю. — Сынмин пожал плечами. — Плохо то, что у тебя глаза горят, а толку нет. Ты же ничего не выяснил, верно? Он от тебя ускользает, как угорь из рук. И чем дальше, тем сильнее ты на него злишься — не за то, что он такой, а за то, что не даётся. Минхо хотел возразить, но осёкся. Сынмин, как всегда, попал в точку. Да, он злился. Не на Джисона — на себя, на лес, на обстоятельства, на собственную беспомощность перед тайной, которая только росла от каждой попытки к ней подступиться. — Просто будь осторожен, — сказал Сынмин, поднимаясь. — Скоро Купала. Не та, летняя, а та, что осенью справляют, — день поминовения, когда грань тонка. У нас в Глухомани в этот день всегда что-то случается. Помнишь, три года назад пожар на выгоне? А пять лет, как пчельник у старосты полег, хотя никакой заразы не было? Я не хочу, чтобы в этот раз что-то случилось с тобой из-за человека, на которого тебе, по-хорошему, должно быть наплевать. — Мне не наплевать, — тихо ответил Минхо. Сынмин постоял ещё немного, словно хотел добавить что-то ещё, но потом развернулся и ушёл. Его шаги стихли на тропинке, а Минхо ещё долго сидел на завалинке, глядя, как на небе зажигаются холодные осенние звёзды. Где-то в лесу, за стеной орешника и терновника, за чёрным болотцем и спутанными тропами, которых он больше не мог найти, Хан Джисон зажигал свои свечи. Минхо не видел этого. Но чувствовал — кожей, затылком, той самой седой прядью, которая, по семейному преданию, досталась ему от ведуньи. Что-то приближалось. Что-то, что пока ещё пряталось в чаще, но уже готово было выйти на свет. День поминовения, о котором упоминал Сынмин, приближался. В Глухомани этот праздник справляли без размаха, но с той особенной, чуть тревожной торжественностью, какая бывает у людей, живущих на границе леса. Старухи с утра месили тесто на поминальные лепёшки, мужики чистили и без того ухоженные могилы на погосте за околицей, а дети ходили притихшие, заранее напуганные россказнями про тонкую грань. Минхо все эти приготовления наблюдал краем глаза — его мысли были заняты совсем другим. После разговора с Сынмином он дал себе зарок не ходить в лес три дня. Ровно три дня — ни часом больше. Ему нужно было остыть, перетряхнуть мысли и, если получится, взглянуть на ситуацию свежим взглядом. Затея, прямо скажем, удалась через пень-колоду. В первый день он честно занимался хозяйством: починил расшатавшуюся ступеньку на крыльце, перебрал яблоки в погребе и даже попытался помочь матери с прялкой, из чего вышел форменный конфуз. Прялка, простая деревянная прялка, которую мать вертела с закрытыми глазами, в его руках заартачилась, нитка пошла узлами, и в итоге Минхо запутался в шерсти так основательно, что мать, увидев это безобразие, только всплеснула руками и выставила его во двор — «от греха подальше и от прялки поближе к дровам». На второй день он отправился к Чану и почти силком вызвался помогать в кузне. Чан, надо отдать ему должное, даже бровью не повёл — просто выдал ему кожаный фартук, вдвое больше нужного размера, и велел держать заготовку клещами, пока он будет орудовать молотом. Заготовка, впрочем, прожила недолго: Минхо засмотрелся на Грозу, которая с упоением гоняла по полу кузни пустую жестянку, зазевался, ослабил хватку, и раскалённый кусок железа с жизнерадостным звоном улетел в корыто с водой. — Ты это специально? — поинтересовался Чан, опуская молот. — Конечно. Проверял твою реакцию. Ты отлично справился. — Я ещё даже не начал реагировать. — Вот и хорошо. Значит, я вовремя. Чан посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось примерно следующее: «Ты мой друг, и я тебя люблю, но если ты сейчас же не уберёшься из кузни, я за себя не ручаюсь». Минхо счёл за благо ретироваться. Гроза проводила его до дверей, ободряюще ткнувшись мокрым носом в ладонь, словно хотела сказать: «Я-то понимаю, но хозяин нервный, не обессудь». На третий день он заявился к Сынмину — просто так, без предлога, и застал друга за странным занятием. Тот сидел за столом, заваленным какими-то листами, и сосредоточенно выводил что-то чернилами. При ближайшем рассмотрении это оказалась таблица с тремя столбцами: «Дата», «Действие», «Результат». — Это что? — спросил Минхо, хотя ответ был очевиден. — Летопись твоих подвигов, — не поднимая головы, ответил Сынмин. — Смотри: «Ночной визит к избе Джисона. Результат: ведро воды за шиворот и угроза кипятка». Дальше: «Слежка в лесу. Результат: потеря следа и подозрение на контакт с лисой». Я, правда, не уверен насчёт лисы, ты мне детали не уточнил, но я записал. — Ты серьёзно ведёшь учёт? — Абсолютно. Я же говорил, что буду. — Сынмин наконец оторвался от листа и посмотрел на Минхо с тем самым выражением, которое у него бывало, когда он находил в библиотеке редкую книгу. — Это, между прочим, ценный материал. Через год перечитаем, посмеёмся. Или поплачем. Я пока не решил. Минхо плюхнулся на лавку и застонал. — У тебя нет сердца. Я тут, можно сказать, бьюсь о неприступную стену человеческого равнодушия, а ты статистику разводишь. — Я не развожу статистику, я её систематизирую. — Сынмин отложил перо и сцепил пальцы в замок. — И кстати, о систематизации. Я тут порылся в бабкиных записях. Помнишь, я говорил про «пригвождённого»? Так вот, это слово встречается в одном старом заговоре. Я не всё разобрал — там почерк как курица лапой, — но суть такая: если человека пригвоздили к месту, он не может уйти, пока не умрёт или пока проклятие не спадёт. И проклятие это, Минхо, не просто на уход — оно на всё. На любую связь с внешним миром. — Как у Джисона, — тихо сказал Минхо. — Как у него, — подтвердил Сынмин. — Поэтому он и не говорит ни с кем. Не потому, что не хочет. Не может. Ему, наверное, каждое слово через силу даётся. В комнате повисло молчание. Потом скрипнула дверь, и на пороге возник Чонин — свежий, румяный с улицы, с корзинкой, из которой торчало что-то, завёрнутое в чистую льняную салфетку. — Ой, Минхо! — обрадовался он. — А я как раз про вас думал! — Надеюсь, хорошее. — Конечно хорошее! — Чонин присел на край лавки и поставил корзинку на колени. — Я тут пирожок испёк, и хотел ещё раз попробовать отнести господину Хану. Минхо и Сынмин переглянулись. Ким чуть заметно покачал головой — мол, отговаривай. — Мы же с тобой уже обсуждали это, — начал Минхо осторожно. — Он не любит гостей. И пирожки не любит. И людей вообще. — Вы говорили, — кивнул Чонин, ничуть не смутившись. — Но я подумал: я же не гость. Я просто на крыльцо положу и уйду. Он даже не узнает, кто принёс. А если узнает и выйдет — я уже далеко буду. Это же не вторжение, правда? Это как с птицами зимой: насыпал крошек и отошёл. Они сами решают, клевать или нет. Сынмин издал неопределённый звук, который, вероятно, должен был означать скепсис, но прозвучал скорее как признание поражения перед лицом неотразимой искренности. — Ладно, — сдался Минхо. — Давай так: я схожу с тобой. Но не к самой избе — просто прослежу, чтобы ты туда дошёл и обратно вернулся. И никакой самодеятельности. Оставил пирожок — и бегом назад. Договорились? Чонин просиял так, будто ему подарили не сопровождение до избы угрюмого отшельника, а как минимум прогулку по волшебному саду. — Договорились! Вы такой добрый, Минхо-щи. Я сразу понял, что вы добрый. У вас глаза добрые, хотя вы всё время хмуритесь. — Я не хмурюсь, — буркнул Минхо. — Хмуритесь, — подтвердил Сынмин из своего угла, не поднимая головы от таблицы. — Записать? «Прогулка с Чонином к избе Джисона. Результат: пока неизвестен, но я уже нервничаю». Выдвинулись они ближе к вечеру, когда солнце уже зацепилось за верхушки сосен и тени сделались длинными и косыми. Чонин шагал впереди, прижимая к груди корзинку с пирожком так бережно, будто нёс хрустальный шар. Минхо шёл следом, засунув руки в карманы жилетки, и на всякий случай прихватил с собой нож — не для угрозы, а просто из привычки. — Как думаете, он попробует пирожок? — спрашивал Чонин по дороге. — Я его по особому рецепту делал. Мне мельничиха показала, как тесто замешивать, чтобы оно воздушное было. И яблоки свои, мы с тётей Ханной на Спас собирали. Сладкие-сладкие. — Если не попробует, ты сильно расстроишься? Чонин задумался, смешно наморщив лоб. — Немножко, — признался он. — Но не сильно. Главное, что я попробовал. Иногда, знаете, важнее не результат, а сам поступок. Это папа говорит. Он говорит, что большинство людей боятся делать первый шаг, потому что думают, что он должен быть идеальным. А он просто должен быть. — Мудрый у тебя отец. — Очень. Только он в городе остался. Сказал, что в деревне ему слишком тихо. А мне нравится. Тихо — это когда слышно, как растёт трава. Минхо хмыкнул, но ничего не ответил. В чём-то Чонин был прав: в Глухомани действительно было слышно, как растёт трава. И как ходит по лесу человек, которого никто не может поймать. И как тикает внутри какое-то невидимое устройство, отсчитывающее время до чего-то неизбежного. Они остановились у того самого пригорка, откуда уже была видна изба Джисона. Приземистый сруб тонул в сумерках, но на этот раз в одном из окон теплился слабый, дрожащий свет. Значит, хозяин дома. — Я быстро, — шепнул Чонин. — Только положу и сразу обратно. Он зашагал к избе, и Минхо невольно задержал дыхание. Вот он подошёл к крыльцу, поставил корзинку на верхнюю ступеньку, поправил салфетку, чтобы пирожок было видно. Вот постоял секунду в нерешительности, явно борясь с желанием постучать. Вот повернулся и зашагал обратно — быстро, но без паники. И в этот момент дверь открылась. Джисон вышел на крыльцо так бесшумно, что Минхо заметил его только тогда, когда тот уже стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на удаляющегося Чонина. Рыжие волосы были распущены, ворот тёмной рубахи расстёгнут, и в тусклом свете из окна лицо его казалось усталым до предела. — Эй, — окликнул он негромко. Чонин замер, обернулся — и, к чести его, не испугался. Улыбнулся, чуть нервно, но искренне. — Здравствуйте, господин Хан. Я тут пирог вам принёс. Вы не подумайте, я не навязываюсь. Просто мимо шёл. — Мимо моей избы никто не ходит, — отозвался Джисон. Голос у него был ровный, лишённый угрозы. — Она на отшибе. Сюда специально приходят. Ты пришёл специально. Чонин смутился, но глаз не отвёл. — Ну да. Специально, но не чтобы мешать. Просто мне показалось, что вам грустно. И я подумал, что пирожок — это такая вещь, которая делает грусть немножко меньше. У меня так всегда. Когда грустно, я ем что-нибудь сладкое, и становится легче. Не насовсем, но на время. Джисон молчал. Долго, так долго, что Минхо на своём пригорке начал нервно перебирать пальцами рукоять ножа. Потом вдруг — совершенно неожиданно — уголок его рта дрогнул. Не улыбка, нет, скорее её тень. Но в этой тени было что-то такое, от чего у Минхо внутри всё перевернулось. — Спасибо, — сказал Джисон одними губами. И взял корзинку. Чонин поклонился, по-деревенски неловко, но искренне, и побежал обратно к пригорку. Когда он поравнялся с Минхо, щёки его горели, а глаза сияли. — Вы видели?! Видели? Он взял! И спасибо сказал! Я думал, он меня прогонит, а он взял. Как думаете, попробует? — Думаю, попробует, — ответил Минхо, и сам удивился тому, как тепло это прозвучало. Они пошли обратно. Чонин всю дорогу трещал без умолку, перебирая в деталях каждую секунду разговора, а Минхо слушал его вполуха и думал о том, как странно устроена жизнь. Он сам, со своей недельной слежкой, ухищрениями и ночными вылазками, добился только ведра воды за шиворот. А этот мальчишка со своим дурацким пирожком — и такой же дурацкой, нелепой, невозможной искренностью — сделал то, чего Минхо не мог добиться никакой тактикой. Просто подошёл. Просто сказал: «Я вижу, что тебе плохо». И этого оказалось достаточно. Вечером он заглянул к Чану. Кузнец сидел на пороге кузни, гладил Грозу и смотрел на закат. — Есть хочешь? — спросил он вместо приветствия. — Не откажусь. Они устроились прямо у горна, где ещё тлели угли, и Чан достал из мешка краюху хлеба, головку сыра и пару яблок. Некоторое время жевали молча. Потом Минхо рассказал про пирожок и про то, как Джисон взял его. Чан выслушал, кивнул и откусил от яблока — с хрустом, сочно. — Вот тебе и ответ на твои метания, — сказал он, прожевав. — Ты всё пытаешься понять его через голову, а он, похоже, понимает только язык поступков. Не слов, не вопросов, а простых действий. Пирожок. Вода в ведре. Свеча в окне. Он так общается. — Ведро воды — это какое же действие? — усмехнулся Минхо. — Предупредительный выстрел, — серьёзно ответил Чан. — Он тебя не прогнал, он тебя предупредил. Сказал: «Я тебя вижу, и я опасен, будь осторожен». Только на своём языке. Ты хотел диалога — ты его получил. Минхо задумался. В словах Чана, как всегда, был резон. Он рассматривал поведение Джисона через призму своих ожиданий — а тот жил по иным законам. Может, и правда стоило перестать допрашивать и начать слушать. Не ушами — глазами. Тем, что делается, а не тем, что говорится. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Завтра в лес не пойду. Надоело плутать кругами. Займусь делом. — Каким? — Пока не знаю. Но придумаю что-нибудь полезное. Или бесполезное, но весёлое. Чан усмехнулся, и Гроза, словно разделяя настроение хозяина, звонко стукнула хвостом по земле. — Вот таким ты мне больше нравишься, — сказал кузнец. — Когда не загоняешься и не корчишь из себя полководца. Ты вообще-то, Минхо, смешной, когда не пытаешься быть серьёзным. — Я всегда смешной, — возразил тот. — Просто иногда об этом забываю. Октябрь подходил к концу. Ночные заморозки стали такими крепкими, что по утрам трава стояла белая, как седая прядь Минхо, а лужи промерзали до самого дна. Деревня дышала дымом печных труб и готовилась к настоящим холодам. А где-то в чаще, за чёрным болотцем и зарослями терновника, человек, пригвождённый к месту древним проклятием, зажигал свечи и говорил с темнотой — и темнота ему отвечала.