Смотри и помни

Они прилетели в Гусу уже под вечер. Торговцы закрывали лавки, убирали товары и корзины с фруктами. Над входами в чайные зажигались фонари. Город жил своей привычной жизнью, но Вэй Усяню это почему-то не понравилось. Он не мог отделаться от ощущения, что что-то здесь не так. Они опустились возле постоялого двора. Вэй Усянь первым соскочил с меча и огляделся. Холодок в груди слабо шевельнулся, напоминая о том, что он всё ещё здесь. Двое адептов вышли из тени у ворот. Оба молодые — лет двадцати, с белыми лентами на лбах. — Хангуан-цзюнь. Старейшина Илин, — они синхронно поклонились. Вэй Усянь прищурился, глядя на них. Эти двое выглядели неловко — словно давно ждали и теперь не совсем понимали, с чего начать. — Как обстановка в городе? — спросил Лань Чжань, убрав Бичэнь в ножны. — Слухи продолжают распространяться, — начал тот, что повыше. — Мы опросили людей в разных частях города. Никто ничего конкретного не видел, но почти все, с кем мы разговаривали, упомянули, что стали обходить храм стороной. Несколько человек независимо друг от друга рассказали о том, что лошади отказываются идти по дороге мимо храма. Вэй Усянь нахмурился. — Это странно. Что ещё? — Нам удалось побеседовать с одним стариком. Оказалось, что дядя Чэнь многое знает о храме. — Дядя Чэнь? — переспросил Вэй Усянь. — Это же он пугал людей на рынке байками про нечисть. — Да, мы разыскали его на следующий день после того, как глава ордена вернулся в Облачные Глубины. Сначала старик не хотел говорить — решил, что мы пришли его усмирять. Но Линь-ши принёс ему пирожков с красными бобами, — адепт кивнул на товарища, который при этих словах слегка порозовел, — и он разговорился. — И что же он рассказал? — Вэй Усянь нетерпеливо крутанул Чэньцин между пальцев. Высокий адепт поспешно достал из рукава свиток, исписанный аккуратным, чуть угловатым почерком. — Мы всё записали, Старейшина Илин. Горожане давно привыкли считать его сумасшедшим, потому что он говорит о вещах, которые неудобно слышать. Но дядя Чэнь в здравом уме. Он помнит храм с молодости. Сам был там несколько раз. — Несколько раз? — Лань Чжань произнёс это без интонации, но оба адепта мгновенно подтянулись. — Да, Хангуан-цзюнь. По его словам, храм Цзюмэн издавна был местом, где люди искали облегчения от горя. Кто-то приходил после смерти близкого, кто-то — когда становилось совсем невмоготу. И это помогало. Дядя Чэнь рассказал, что когда он впервые пришёл туда, несколько дней чувствовал себя легче. Как будто что-то тёмное вышло из него наружу. Вэй Усянь молчал. Он смотрел на свиток в руках адепта и думал о свежих рисовых шариках, которые нашёл в храме. Кто-то продолжал туда ходить даже когда храм забросили. Не из суеверия — из нужды. — А потом? Адепты снова переглянулись. — Примерно год назад что-то изменилось. Первым заметил сам дядя Чэнь: он пришёл по привычке после смерти старого приятеля. Сказал, что вошёл в главный зал, постоял у статуи, и ничего не почувствовал. Только тяжесть, с которой он пришёл стала сильнее. После этого он не спал три дня. — Три дня, — шёпотом повторил Вэй Усянь. — Были и другие истории. Молодой торговец, потерявший товар и погрязший в долгах, зашёл в храм за неделю до того, как вы, Старейшина Илин, посетили Гусу. Вышел с трясущимися руками и весь день просидел на пороге. Потом долго не мог вспомнить, зачем вообще ходил в ту сторону. Вэй Усянь повернулся к Лань Чжаню. Тот стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и смотрел вдаль — туда, где за крышами города угадывалась тёмная полоса дальних кварталов. — Храм больше не забирает кошмары, — сказал Вэй Усянь. — Его сущность стала другой. Вместо того, чтобы принимать боль, теперь он усиливает её и возвращает обратно. Лань Чжань кивнул. — Вы хорошо поработали, — сказал он адептам. Линь-ши зарделся ещё сильнее, а высокий едва заметно поджал губы. — Мы пойдём туда. Оставайтесь здесь и ни в коем случае не приближайтесь к храму. Если не вернёмся до рассвета, сообщите Цзэу-цзюню. Адепты поклонились и вошли внутрь постоялого двора. Ночь была безветренной. Лань Чжань и Вэй Усянь шли молча. Улицы Гусу давно опустели, только в одном из переулков горел одинокий фонарь — кто-то оставил его на ночь. Свет лежал на мостовой рваным пятном. Проходя мимо, Вэй Усянь посмотрел на него и задумался: «Интересно, сколько людей ходили в храм этой же дорогой, неся под покровом ночи то, с чем не могли справиться?» Храм Цзюмэн был таким же, каким он его запомнил. Покосившиеся ворота, плющ на стенах, мёртвая тишина там, где должны были стрекотать ночные насекомые. Они прошли через заросший двор и остановились у входа. Вэй Усянь прислушался к себе. Ощутив близость источника, холодок в груди запульсировал сильнее. — Готов? — спросил он у Лань Чжаня. Тот сжал рукоять Бичэня. — Мгм. Они вошли в храм. Внутри было холоднее, чем снаружи. Лунный свет падал сквозь дыры в кровле косыми столбами, в которых медленно кружилась пыль. Статуя стояла в центре зала — всё та же женщина с закрытыми глазами и пальцем, прижатым к губам. Каменное лицо оставалось неподвижным. «Ты помнишь меня», — подумал он, но вслух ничего не сказал. Краем глаза Вэй Усянь заметил, будто кто-то стоит в дальнем углу зала. Он обернулся — никого. Повернувшись обратно, он успел поймать движение. Просто смещение тени там, где не было никакого источника света. Он почувствовал, как в воздухе что-то сгустилось, и темнота вокруг начала обретать форму. Люди из клана Вэнь, молчаливо смотрящие на него с горы трупов на Луаньцзан, лицо Вэнь Цин в ту последнюю ночь, глаза Юй Цзыюань, горящие злобой. Образы промелькнули перед глазами и исчезли. Вэй Усянь смотрел на них и думал: «Да. Я помню». Сущность усилила давление. Образы стали ярче и настойчивее — Цзян Яньли с кровью на платье, Цзян Чэн с мечом, обращённым против Вэй Усяня, Лань Чжань, уходящий в темноту. Он стоял, не отводя взгляда от статуи, с каждым новым образом заново проживая свои страхи, пока не почувствовал, как что-то изменилось. Холод в груди вдруг стал тяжёлым, как камень. Вэй Усянь резко обернулся. Лань Чжань стоял у входа, где оставался всё это время. Но вместо привычного спокойствия на лице застыло выражение отчаяния. Его невидящий взгляд был направлен куда-то мимо Вэй Усяня, а рука, сжимающая рукоять Бичэня, дрожала от напряжения. Вэй Усянь быстро подошёл к нему и, обхватив его лицо ладонями, заглянул в глаза. — Лань Чжань. Тот не отвечал. Вэй Усянь видел, как Лань Чжань борется с тем, что показывал ему храм, и, кажется, проигрывал в этой борьбе. Он снова позвал его. Наконец, видение, терзавшее его, отступило, и Лань Чжань едва заметно выдохнул. Вэй Усянь провёл большими пальцами по его скулам и сказал: — Ты должен выйти из храма. Стой у входа, но не входи внутрь. — Нет, — отрезал Лань Чжань. — Сущность работает через тебя, — терпеливо объяснил Вэй Усянь. — Когда ты рядом и тебе плохо, она достанет меня. Ты — моё слабое место. Нужно лишить её рычага воздействия. — Вэй Ин. — Это моё проклятие. Оно завязано на моих воспоминаниях. Ты с ним ничего не сможешь сделать, зато оно может использовать тебя против меня, — он встретил упрямый взгляд Лань Чжаня. — Я должен справиться с этим сам. Если что-то пойдёт не так, ты увидишь. Лань Чжань долго молчал. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я выйду. — Вот и отлично, — Вэй Усянь легко поцеловал его и улыбнулся. — Не делай такое скорбное лицо. Я же не говорил, что не вернусь. Лань Чжань медленно отступил к дверям, но взгляд его остался прикован к чёрному силуэту Вэй Усяня, шагнувшего вглубь зала. Его шаги эхом отдавались от стен храма, нарушая мёртвую тишину. Вэй Усянь смотрел статуе прямо в глаза и думал: «Мы с тобой уже встречались. Ты знаешь, что мне показать. И я знаю, что ты знаешь». Давление в зале снова усилилось. Присутствие сущности теперь ощущалось почти физически, будто она стояла прямо у него за спиной и вспоминала всё то, о чём он предпочёл бы забыть. Он не останавливаясь шёл к статуе. Пять шагов. Тень Цзян Яньли скользнула по стене. Он заметил её, но заставил себя смотреть только вперёд. Четыре шага. Голос. Тот самый, который он слышал в кошмарах. Он ровно и безлико звучал сразу отовсюду: «Вокруг тебя только смерть…» Вэй Усянь стиснул зубы так, что заболели челюсти. Три шага. Стало казаться, будто стены зала начали сжиматься вокруг него. Он знал, что это не так, но тело против его воли реагировало на растущее давление. Он медленно выдохнул и шагнул вперёд. Перед ним вспыхнул образ: он сам, молодой, стоит на вершине горы Луаньцзан. У подножия ветер развевает флаги над головами бесчисленного множества воинов объединённой армии великих орденов. Вэй Усянь ждал, когда видение начнёт меняться. Когда из-за чужих спин появятся знакомые лица с немым обвинением. Но образ не менялся. Просто стоял перед глазами как воспоминание. Ни больше, ни меньше. Он сделал последний шаг и остановился перед статуей. Глаза каменной женщины были закрыты, палец прижат к губам. Тише. Молчи. Смотри и помни. — Я помню, — сказал ей Вэй Усянь. — Я помню всё. Храм молчал. Давление больше не усиливалось. Вэй Усянь положил ладонь на основание статуи. Под слоем пыли угадывалась резьба, стёртая множеством прикосновений. — Ладно. Давай разберемся, что ты такое. Он смотрел на каменное лицо статуи и ждал. Сущность наконец ответила. Тишина вокруг него стала другой. Как будто то, что жило здесь, повернулось к нему лицом и теперь пристально его изучало. — Ну, — сказал он. — Видишь меня? Вот он я. В дальнем углу зала, там, куда не доставал лунный свет, темнота стала плотнее, настолько, что он теперь не мог различить, где заканчивается стена и начинается что-то ещё. А потом она начала двигаться. Из угла донеслось тихое, шуршащее эхо — словно тысячи людей одновременно шептались, вздыхали и всхлипывали в темноте. Звук накатывал волнами, закладывая уши. Вэй Усянь не отступил. Он думал о том, что рассказал адепт. О людях, которые приходили сюда с горем, и это место помогало им. Оно принимало чужую боль, а потом что-то в нём сломалось. Может, само по себе, а может — кто-то помог. У ног каменной женщины по-прежнему лежал лист лотоса. Он уже засох, а рисовые шарики почернели и рассыпались. Тот, кто их принёс, пришёл с надеждой на облегчение, но получил что-то другое. — Ты показывал мне кошмары, — сказал Вэй Усянь, обращаясь к темноте в углу. — Надо признать, убедительные. Я им верил. Наверное, ты делал это не со зла, но ни я, ни те, кто приходил сюда до меня, не хотели получить этого от тебя. Образы начали возвращаться. На этот раз они разворачивались перед ним медленно, давая время рассмотреть. Вэй Усянь чувствовал на себе внимание сущности, она ждала, что он будет делать, когда некуда бежать и некого обвинять. Когда остаётся только стоять и смотреть. «Ты ведь не злой. Тогда почему делаешь это?» — думал он. Образы из прошлого дрогнули и пропали. Вместо них Вэй Усянь увидел храм, каким он был когда-то: чистый, с курящимися благовониями и людьми, которые сидели у статуи и плакали, а потом уходили, оставив ей что-то тёмное и тяжёлое. А потом — долгое одиночество. Люди перестали приходить, храм опустел. То, что принимало чужую боль, оставалось с ней наедине. Год за годом. Боль никуда не девалась. Она копилась. А когда люди начали приходить снова — она нашла выход. «Значит, ты просто переполнен». Вэй Усянь стоял перед статуей и думал о том, каково это — быть созданным принимать чужую боль и не иметь возможности её отдать. Каково это — когда тебя оставляют одного со всем, что ты собрал за сотню лет, и нет никого, кто объяснит, что делать дальше. Он понимал это лучше, чем хотел бы признать. Он выдохнул и пошёл к выходу. Лань Чжань по-прежнему смотрел на него не отрываясь. Вэй Усянь подошёл к нему и взял за руку. — Это не злой дух, — сказал Вэй Усянь. — Это старая сущность, которая принимала чужую боль. Она слишком долго была одна и теперь не знает, как от неё избавиться. Лань Чжань внимательно всмотрелся в его уставшее, но спокойное лицо, и напряжение, сковывавшее его, наконец отпустило. — Значит, нужно её освободить.