Василиса и Змей.

В избе родителей Василисы догорала свеча. Они сидели за столом, напротив друг друга, как в тот самый вечер, когда их дочь впервые услышала разговор о своём будущем. Только тогда их разделяла бревенчатая стена и глупое, слепое непонимание. Теперь стены не было. Теперь они смотрели друг на друга и видели то, чего не замечали семнадцать лет. Андрей сидел на лавке, ссутулившись, положив тяжёлые руки на столешницу. Пальцы его — грубые, мозолистые, медленно водили по трещине в доске туда-обратно, туда-обратно. На улице бушевала толпа. Князь всё ещё говорил, и его голос, усиленный гневом и обидой, доносился даже сквозь закрытые ставни. Крики «На дракона!», «Смерть чудищу!», «Ведьма проклятая!» врывались в избу, как удары бича. — Слышишь? — тихо сказала Вероника. — Слышу, — ответил Андрей, не поднимая глаз. — Ведьмой её назвал. При всех. Нашу дочь — ведьмой. Андрей молчал. Жилы на его виске вздулись и запульсировали. Вероника взяла его руки в свои — тёплые, ещё хранящие память о бесконечных стирках, хлопотах у печи, о том, как они гладили по голове маленькую Василису, когда та в детстве приходила с улицы с разбитой коленкой. — Андрей, — сказала она. — Ты веришь, что она ведьма? Он поднял голову. Красные и опухшие Глаза его смотрели устало, но в них не было того бешенства, что кипело на улице. — Ты сама-то как думаешь? — спросил он хрипло. — Я думаю, — Вероника отняла одну руку и провела ею по щеке, смахивая невидимую слезу, — я думаю, что она всегда такой была. Помнишь, ей пять лет было, а она спросила: «Мама, а почему небо голубое?» Я тогда ответила: «Бог так сделал». А она: «А как он это сделал? Из чего? Мне нужно знать». Андрей невесело усмехнулся. — ... А я учил её лошадь седлать, а она спросила, почему у коня четыре ноги, а не шесть, было бы устойчивее. — И что ты ответил? — Ничего. Сказал: «Потому, отстань». Вероника опустила глаза. — Мы всегда так говорили, да? «Потому, да отстань». «Не твоего ума дела». «Молода ещё». А она не отставала. Она... она по-другому хотела жить. А мы её загоняли. — Загоняли, — повторил Андрей глухо. — За вдового воеводу хотели отдать. С кучей детей. Чтоб она их нянчила, вместо того, чтобы книжки читать тайком по ночам. — А она убежала, — прошептала Вероника. — Не к кому-нибудь. К змею. К чудищу. Потому что даже чудище оказалось лучше нашей любви. Андрей резко поднялся. Лавка скрипнула, качнулась. Он прошёлся по избе, три шага туда, три обратно. Остановился у божницы. Посмотрел на тёмные лики святых, на мерцающую лампадку. — Князь говорит, душа её погибла, — сказал он, не оборачиваясь. — А я... я видел её глаза, когда она читала. Они горели. Не бесовским огнём, а другим. Светлым. Живым. — Князь врёт, — тихо сказала Вероника. — Не ей, себе врёт. Он не вынес позора. Десять воинов потерял, а девицу не спас. Да ещё и девица та сама не захотела спасаться. Его мужская гордость сильнее правды. Андрей повернулся. — Значит, считаешь, она там... счастлива? Вероника долго молчала. — Ты вспомни, Андрей, когда она в последний раз в своей светлице улыбалась? По-настоящему? Не нам, для приличия, а сама себе, в книжку уткнувшись? Он вспомнил. Неделю назад. Василиса сидела у окна с какой-то старой, потрёпанной книгой, и на лице её было такое выражение... будто она увидела чудо. Глаза сияли, губы сами собой сложились в улыбку, и она тихо-тихо, чтобы никто не слышал, прошептала: «Вот оно как... вот оно как устроено...» Будто весь мир уместился на одной странице. — Я думаю, она счастлива, — сказала Вероника твёрдо. — Как бы мы ни боялись это признать. За окном снова взревела толпа. Кто-то затянул походную песню, злую, с припевом про драконью кровь. — Надо идти, — вдруг сказал Андрей. Вероника подняла на него глаза. — Куда? — К ней, — он кивнул в сторону окна, туда, где за лесом чернели горы. — К Василисе. Самим увидеть, что там да как. Князь нам не указ, нам эта война не нужна. Мы — родители. Мы хотим дочери счастья. И если она счастлива со змеем... значит, так тому и быть. — Бог ей судья, — добавила Вероника. — Не князь, не люди, не попы. Один Бог. Они переглянулись. И в этом взгляде не было больше ни страха, ни сомнений. Только тихая, упрямая родительская любовь, которая, проснувшись наконец, не собиралась отступать. --- Собрались быстро. Еды взяли немного: краюха хлеба, горсть сушёной рыбы, луковица, кринка молока. Андрей накинул старый армяк, сунул за пояс топор, для случая, если волки в лесу объявятся. Вероника замотала в узел чистую рубаху для Василисы и гребень, просто так, потому что материнское сердце даже к дракону в замок несёт не оружие, а тепло. Лошади у них не было. Решили идти пешком — лесом, задами, чтобы никто не видел. Дождались, пока крики на улице стихнут, пока песни сменятся храпом — люди расходились по домам, завтра рано вставать, точить мечи, собираться в поход. Когда в деревне остались только ночные сторожа да лающие собаки, Андрей осторожно отворил дверь,она скрипнула тихо-тихо, будто изба сама понимала, что хозяева уходят навсегда. Вероника оглянулась в последний раз. Печь. Стол. Божница. Лавка, на которой Василиса в детстве спала, свернувшись калачиком. Окно, в котором по вечерам зажигали свечу, чтобы дочь, возвращаясь от дьякона, видела огонёк издалека. Она молча, без слов перекрестила избу. Андрей взял её за руку, грубую, тёплую, и они шагнули в темноту. Собаки залаяли было, но узнали и замолчали. Месяц прятался за тучами, не выдавая беглецов. Лес принял их в свою чёрную, сырую пасть, смыкаясь над головами вековыми кронами. Они шли молча. Каждый думал о своём. О том, как всё это началось. О том, как можно было всё это остановить раньше. О том, что, может быть, ещё не поздно просто обнять дочь и сказать: «Прости. Мы были дураками». В горах, далеко впереди, на вершине Чёрного Зуба, тускло теплился огонёк. То ли свеча в драконьем замке. То ли звезда, зацепившаяся за шпиль. Вероника сжала мужнину руку крепче. — Дойдём, — сказал он. — Дойдём, — ответила она. И они пошли быстрее, стараясь не оглядываться назад, где в родной избе погасла последняя свеча. – Утро в драконьем замке началось с грохота. Василиса решила приготовить завтрак. Она стояла посреди огромной каменной, древней кухни, с печью размером с небольшую баню, с котлами, в которых можно было варить целых быков, с вертелами, рассчитанными на драконьи порции. На поясе у неё висел фартук, измазанный мукой уже через пять минут после начала действа. На щеке красовалось мучное пятно. В руках она сжимала деревянную ложку, как боевое оружие. — Так, — сказала она решительно. — Сначала нужно растопить печь. Змей Горыныч, устроившийся на пороге кухни, лениво наблюдал за ней всеми тремя головами. — Печь? — переспросила центральная голова с лёгкой усмешкой. — Ты собралась её топить? Там кладка, рассчитанная на драконье пламя. Твои дровишки — это как комар для слона… — Я справлюсь! — отрезала Василиса и сунула в печь охапку хвороста. Чиркнула кресалом. Раз. Другой. Третий. Искры летели, но хворост не загорался. — Может, дунуть? — ехидно предложила правая голова. — Не лезь! Через минуту она уже стояла на коленях перед очагом и дула изо всех сил. Сарафан задрался, открывая голые щиколотки и часть икр. Горыныч невольно проследил взглядом эту линию и резко отвёл все три головы в сторону. «Спокойно, старый зверь...» — мысленно рыкнула центральная голова. — Может, тебе… книжку почитать о том, как огонь добывают? — спросила левая голова, жуя траву. — Я читала! — Василиса вытерла вспотевший лоб, размазав муку по лбу. — В теории всё было понятно! Горыныч издал низкий, вибрирующий звук. Очень похожий на сдерживаемый смех. Когда печь наконец удалось разжечь (с тихой, но очень своевременной «помощью» одного дракона, который сделал вид, что чихнул), началась настоящая битва с тестом. — Я хочу испечь хлеб, — объявила Василиса, высыпав на стол целый мешок муки. — Настоящий. Деревенский. Мамин рецепт. — У тебя есть мамин рецепт? — спросила правая голова. — Нет. Но я видела, как она делает. Тысячу раз. Это же просто: мука, вода, соль, немного закваски… Она замесила тесто. Оно получилось жидким, растекаясь по столу, как болотная жижа. Она добавила муки, и тесто стало слишком густым, ломаясь на куски. Добавила воды — превратилось в липкую субстанцию, которая облепила руки, ложку, фартук и даже косынку, которой она накрыла голову. — Почему оно липнет ко мне?! — простонала Василиса, пытаясь отодрать тесто от пальцев. — Потому что ты с ним воюешь, а не дружишь, — заметила центральная голова. — Тесто любит ласку. — Ты ещё скажи, что петь ему надо! — Не помешало бы. Василиса в отчаянии швырнула ком теста в стену. Тот с противным шлепком прилип к камню и медленно сполз вниз, оставляя липкий след. Три головы дружно фыркнули. Апогеем стал момент с миской. Василиса решила отмыть посуду, ту самую, в которой месила тесто. Глиняная миска, скользкая от остатков мучной субстанции, вырвалась из рук и с оглушительным треском разбилась о каменный пол. — Нет! — Василиса упала на колени, пытаясь собрать черепки. — Это была единственная... — Десятая, — поправила правая голова. — Что? — Десятая миска за это утро, Василиса. Я считал. Она замерла, сжимая в руках осколок, и вдруг… всхлипнула. Тихо, едва слышно. Слёзы обиды и бессилия навернулись на глаза. Она, которая могла вычислить площадь неправильного многоугольника и обсуждать квантовые флуктуации, не могла замесить нормальное тесто и не разбить посуду. — Ничего-то у меня не получается, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я даже яичницу не умею жарить. Дома всегда мама готовила. А я… я только книжки читала. Горыныч смотрел на неё. Все три головы замерли и вдруг стали серьёзными. Он поднялся. Шагнул в кухню. Осторожно, чтобы не задеть хвостом разбросанные поленья и приблизился к ней. Центральная голова опустилась так низко, что её горячее дыхание обдало макушку Василисы. — Отойди, — сказал змей голосом, не терпящим возражений. — Что? — Отойди от очага, Василиса. Она подняла на него заплаканные глаза. — Но я хотела… — Я сказал — отойди, — повторила центральная голова, и в его голосе не было насмешки. Только густая, тяжёлая забота и что-то ещё, низкое, вибрирующее, от чего у неё по позвоночнику пробежали мурашки. Василиса послушалась. Вытерла слёзы, отряхнула фартук и отошла в угол. Горыныч вышел и через минуту вернулся с тушей свежей косули. — Смотри и учись, — бросила левая голова, сбрасывая тушу на стол. И началось волшебство. Его могучие лапы ловко, с хирургической точностью, разделывали тушу, когти двигались так искусно, что не порвали ни одной жилы. Василиса подала специи, и дракон занялся готовкой. Он жарил мясо на раскалённых камнях, переворачивая куски кончиком когтя, добавляла травы, сбрызгивал чем-то терпким, от чего по кухне поплыл аромат, от которого у Василисы заурчало в животе. — Видала? — хмыкнула правая голова. — Три тысячи лет жизни, между прочим, не только сидеть на сокровищах учили. — Я… я впечатлена, — честно призналась Василиса, облизнувшись. — То-то же, — когтистая лапа положила поджаристый кусок на деревянную тарелку и пододвинула её к Василисе. — Ешь. И не вздумай снова лезть к очагу. Разобьёшь ещё что-нибудь, я тебя накажу. — Как? Вопрос вырвался сам собой. И повис в воздухе. Все три головы замерли. Алые глаза уставились на неё с каким-то новым, странным выражением. Центральная чуть прищурилась. — Не искушай, — сказала она тихо. — Ешь давай. Когда перед ней появилась деревянная тарелка с поджаристым, истекающим соком куском мяса, она не удержалась и тихо застонала от запаха. Горыныч замер. — Вкусно?, — хрипло спросила центральная голова. Василиса взяла кусок руками (вилок она так и не нашла) и жадно откусила. Сок потёк по пальцам и подбородку. Она облизнула губы, не замечая, как дракон смотрит на это движение. — Боже... как вкусно, — выдохнула она. Правая голова наклонилась ближе, почти касаясь её уха горячим дыханием. — Осторожнее, маленькая. Ты издаёшь очень опасные звуки, когда ешь. Василиса замерла с куском во рту и щёки её вспыхнули. — Я... просто.. да, вкусно, — пробормотала она, внезапно очень смутившись. Центральная голова смотрела на неё долго, тяжело. Огромный зрачок превратился в чёрный омут. — Ты вся в муке, — вдруг сказал змей низко. — И в мясе. Выглядишь... неприлично. — Это плохо? — тихо спросила она, поднимая на него глаза. — Это... — Горыныч сглотнул, — Плохо для моего самообладания. Он отвернулся к стене, тяжело дыша через ноздри. Чешуя на шее слегка поднялась. Но правая голова не удержалась и шепнула, наклонившись почти к самому уху Василисы: — А рассержусь, библиотеку запру Всю. На неделю. Василиса ахнула и прижала руки к груди. — Только не это! Левая голова, которая до этого молчала, вдруг усмехнулась — Если ещё раз захочешь готовить — скажи мне. Я не позволю тебе обжечься или снова плакать из-за теста. Поняла? Василиса кивнула, не в силах отвести взгляд от его огромных голов. — Поняла… А дракон… дракон смотрел на неё — на эту маленькую, неуклюжую, с мучными разводами на щеках, жадно уплетающую его стряпню, и внутри него всё полыхало так, что его чешуя едва не задымилась. «Дурак! старый дурак! — думала центральная голова. — Угораздило же тебя…» «Какая смешная, — мурлыкала про себя правая. — Какая живая…» «Надо бы ещё косуль наловить, — заботливо планировала левая. — А то эта малявка себя заморит голодом, если за готовку возьмётся.» И все три молчали. Потому что если бы Горыныч заговорил сейчас вслух — он бы не поручился, что из его пасти вырвутся не слова, а нечто совсем иное. Слово, которое он тысячу лет не произносил. Слово, которое теперь вертелось на всех трёх языках. — Василиса… — позвала вдруг центральная голова очень тихо. — М? — она подняла на него глаза, полные невинности и мучных пятен. — …Мясо не пересолено? — Нет, очень вкусно! — Хорошо, — он сглотнул и отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает трещину в камне. — Ещё подложить? — Да, пожалуйста! Он так и стоял у стены секунд десять, тяжело дыша. А потом взяв себя в когти, вернулся к столу и положил ей на тарелку второй кусок. Он любил её. Любил настолько, что готов был сам жарить для неё мясо, лишь бы она не лезла к пылающему очагу и не обожглась. Любил так, что шутки и поддёвки были единственным щитом, за которым пряталось что-то огромное, горячее, едва сдерживаемое. И она, кажется, начинала догадываться. Когда доедала второй кусок, Василиса тихо спросила, не поднимая глаз: — Ты… всегда так вкусно готовишь? — Не всегда, — ответила центральная голова. — И не для всех. — А для кого? Горыныч помолчал. — Нашёлся один человечек, — сказал он наконец. — Который умеет читать, пить чай и разбивать всю мою посуду. Для него — да. Всегда. Василиса улыбнулась в тарелку. И впервые за всё утро не стала ничего говорить в ответ. Василиса доедала мясо, когда Горыныч вдруг замер. Все три головы одновременно повернулись в сторону горного прохода, все шесть глаз сузились, зрачки вытянулись в вертикальные щели. Даже кончики крыльев перестали подрагивать. — Что? — спросила Василиса с куском в руке, но дракон уже не слушал. — Люди, — прошипела левая голова. — Двое, — добавила правая. — Старые, — закончила центральная, и в её голосе зазвенел металл. — Опять князь подослал? Или другие смельчаки? Василиса попыталась встать, но Горыныч мотнул хвостом — не агрессивно, скорее предупреждающе. — Сиди здесь, — велела центральная голова. — И не вздумай высовываться. — Но… Он развернулся, расправил крылья и вылетел в главный зал, оттуда во двор, а затем вниз, в ущелье, обдав Василису потоком ледяного ветра. — Ничего, — сказала она себе, беря в руки очередную миску. — Пока он там разбирается, я хоть посуду помою. Ничего сложного. Вода есть, тряпка есть, руки… руки на месте. Она зачерпнула воды из каменного чана, намочила тряпицу и принялась тереть край миски. Миска, словно чувствуя её неуверенность, выскользнула из мокрых пальцев на пол и с хрустом разлетелась на три части. — Да чтоб тебя! — Василиса вскочила, оглянулась — никто не видел. Быстро собрала осколки, сунула их за печку, подальше от драконьих глаз. — Ничего, скажу, сама упала. Сама. Ветер. Или… или землетрясение. Она взялась за глиняную, расписную, с каким-то затейливым узором чашку, видимо, очень старую. — Эту я не разобью, — пообещала она вслух. — Эту я буду мыть очень осторожно. Двумя руками. С молитвой. Она тёрла чашку, стараясь не дышать. Тёрла, тёрла, и вдруг в коридоре раздался тяжёлый шорох чешуи, и громкий, раздражённый голос центральной головы: — Попались, значит. Двое. С вещами. К замку подкрадывались. Василиса вздрогнула. Чашка выпала из рук и с чётким, звонким «дзынь!» разлетелась на мелкие осколки. А в дверях уже появился Горыныч. В его когтях были зажаты двое. Старик и старуха. Седые головы, дрожащие руки, дорожный узел за плечами. Старик в старом армяке, с топором за поясом. Старуха в тёмном платке, с лицом, мокрым от слёз. Василиса наступила на остатки чашки, но даже не заметила. — Папа? — прошептала она. — Мама? Старик поднял голову — испуганный, потерянный, с трясущейся губой. Увидел дочь. Живую. Целую. С мучными разводами на щеках и с остатками драконьего мяса на губах. И заплакал. Вероника Петровна закрестилась мелко-мелко, часто, почти судорожно, шепча что-то неразборчивое. Слёзы текли по её щекам, капали на платок, на драконьи когти, которые держали её крепко, но бережно, не оставляя ни царапины. — Родители, значит, — сказала центральная голова Горыныча, но уже не раздражённо, а… устало, что ли. — Не тряситесь. Не съем я вас. Мясо у меня своё. Вон, косуля ещё осталась. Андрей, Василисин отец, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только беззвучный хрип. Он смотрел на дочь. На дракона. На дочь. На дракона. И не мог соединить эту картину в голове. Горыныч аккуратно, как две хрупкие статуэтки, поставил их на пол, отступая на шаг, чтобы не теснить. Василиса стояла среди осколков и смотрела на родителей. На их испуганные, заплаканные лица. На узел с едой. На топор за поясом отца, бесполезный против дракона, но явно приготовленный для того, чтобы рубить дрова в лесу по дороге. — Вы… — голос её сел. — Вы зачем пришли? Вероника Петровна перестала креститься. Вытерла слёзы, но новые текли сразу же. — Как — зачем? — сказала она. — Мы... мы ... проведать... мы думали... — Что я её съел? — подсказала левая голова Горыныча, не злобно, скорее с любопытством. Мать Василисы отшатнулась, потом посмотрела на дракона, потом на дочь, потом опять на дракона, а Андрей тихо, собравшись с духом произнёс. – Княже войско собирает. Тысячу ратников. На тебя, Змей идут. – Родители отдышались только когда в руках у каждого оказалось по кружке горячего чая. Вероника Петровна всё косилась на дракона, но уже не с ужасом, а с тем особым бабьим любопытством, с каким разглядывают заезжего купца на ярмарке. Андрей сидел, сжимая кружку и собирался с духом. — Князь, — наконец повторил он. — Князь войско собирает. Тысячу ратников. Со всей округи. Сказал — идём на дракона, пока он девиц не попортил всех. Горыныч, который полулежал в дверях, лениво приоткрыл один глаз. — Тысячу? — переспросила левая голова. — Будто бы, — кивнул Андрей. Три головы переглянулись. — На третий день после того, как его дружину… ну, ты понял, — добавила Вероника Петровна, комкая в руках край платка. — При всех назвал Василису ведьмой. Сказал, душа её погибла. А мы… мы послушали и поняли, что только он один так думает. – Вы пришли предупредить нас? – тихо спросила Василиса Змей с любопытством разглядывал гостей. — Тысяча, — повторил Горыныч. Голос центральной головы звучал задумчиво, без страха. — И ты пойдёшь сражаться? — спросил Андрей. Дракон молчал. — Уходите, — сказал он наконец. — Все трое. Мне не страшна эта дружина. Пепел их тел смешается с расплавленным металлом и навсегда останется в этой долине. Но вы идите в горы, через перевал, там есть старая тропа. Вас не найдут. — Никуда мы без тебя не пойдём, — отрезала Василиса. — Я тебя не брошу. — Это не тебе решать. — Это нам всем решать, — неожиданно твёрдо сказала Вероника Петровна, поднимаясь с лавки. — Ты, чудовище, нас не знаешь. Мы — семья. Когда семья в беде — не бросают. Она оглядела кухню. Увидела остатки мучной баталии на столе, засохшее тесто на стенах, осколки, которые Василиса попыталась замести под печь. — Господи, — вздохнула мать. — Ты тут, доченька, похозяйничала. Как есть — книжная душа. Ни черта не умеешь, а туда же — замуж не хочу, свободу давай. Свобода, она, знаешь, не в том, чтобы посуду не мыть, а в том, чтобы мыть, когда надо. Василиса виновато опустила глаза. — Я пыталась… — Вижу, — Вероника засучила рукава. — Вижу. Ладно. Пока вы тут решаете, кому воевать, а кому умирать героем, я хоть хлеб испеку. Потому что в дорогу нужно что-то брать, а на сухой рыбе далеко не уедешь. И она, не спрашивая разрешения у дракона, стала хозяйничать на его кухне. Андрей тем временем не отставал. — Ты послушай, змей, — говорил он, обращаясь ко всем трём головам сразу и временами путаясь, какая из них главная. — Ты сильный, это мы видим. Но тысяча ратников — это не шутка. Они с копьями, с огнём, с молитвами. Им велели, что ты — исчадие ада. Они не отступят. А если ты их сожжёшь — придут другие. И ещё. И ещё. Пока ты один — их много. — Я сжигал города, — напомнила центральная голова. — Города — да, — кивнул Андрей. — Но как будет жить рядом с тобой Василиса, когда ты станешь душегубом? Горыныч раздражённо выдохнул струйку дыма. — Что ты предлагаешь? Сдаться? — Уйти, — сказал Андрей. — Уйти туда, где вас не найдут. Ты — дракон. Ты можешь унести её далеко. Выше гор, дальше морей. Там, где нет князей, ратников и дураков, которые лезут в драконье логово с копьями. --- Вероника месила тесто. Сильными, уверенными руками, которых не касались ни квантовые флуктуации, ни формулы бесконечного движения. Простые, материнские руки, которые столько раз ставили на стол хлеб, что он всегда получался — даже когда не получалось ничего другого. — Мама, — тихо позвала Василиса. — М? — Ты… ты что думаешь? Вероника не обернулась. Продолжала месить. — Думаю, что дура я была, — сказала она ровно. — И отец твой — дурак. И князь — дурак. Все дураки. Одна ты умная оказалась, да и то, посуду мыть не научилась. — Мама… — Молчи. Я тебя воспитала — мне и отвечать. Не надо было тебя от книжек отгонять. Надо было рядом сесть и сказать: читай, дочка, может, ты откроешь что-то, чего мы с отцом не понимаем. А мы… мы только «потому» да «отстань». Василиса заплакала. Тихо, совсем по-детски, уткнувшись носом в колени. — А теперь, — Вероника накрыла тесто чистой тряпицей и поставила в тепло, — теперь я скажу так. Если змей твой решит биться, мы с отцом останемся. Поможем, чем сможем. А если решит уйти, уходите. И не оглядывайтесь. — Но мы вас больше не увидим, — прошептала Василиса. — Значит, не судьба, — Вероника вытерла руки о фартук и подошла к дочери. Обняла. Крепко, по-матерински, вбирая в себя запах драконьего замка, дыма и книжной пыли. — Лишь бы ты счастлива была. А мы… мы как-нибудь. Мы старые уже. Наше дело — вырастить. А твоё — жить. --- В замке повисла тишина. Даже дракон перестал дышать громко. Потом центральная голова сказала: — Я не могу её бросить. Но и подвергать опасности — тоже. — Значит, уходите, — повторил Андрей. — А вы? — А мы скажем, что не знаем, куда вы делись. Покрутимся перед князем, похлопаем глазами. Авось поверит. Горыныч тяжело вздохнул. — Значит, так, — сказал он. — Я унесу Василису за тридевять земель. Туда, где её никогда не найдут. А вы… вы останетесь. Скажете князю, что дракон улетел, а дочери вашей нет, и след простыл. Андрей опустил голову. Вероника перекрестилась на восток. — Только, — добавила она тихо, — ты, змей, береги её. Она у нас… одна. Центральная голова медленно наклонилась, коснувшись кончиком носа макушки Вероники — так, что старуха вздрогнула, но не отшатнулась. — Клянусь, — сказал змей негромко. — Я скорее сгорю сам, чем позволю хоть одному волоску упасть с её головы. — Сборы шли быстро. Вероника Петровна испекла хлеб, румяный, душистый, с хрустящей корочкой. Завернула в чистое полотенце, сунула в холщовый мешок. Туда же — краюха сала, луковица, горсть сушёных ягод. Оглядела скудный запас, вздохнула. — Мало. — В дороге разживёмся, — ответила Василиса, которая наконец-то перестала плакать и теперь помогала матери собирать узел. Мать сунула в мешок и тёплую шаль, свою, старую, вытянутую по плечам, но от этого ещё более родную. — Носи. Здесь, в горах, холодно, небось. — Мама, у меня дракон есть. Он греет. — Дракон драконом, а шаль шалью, — отрезала Вероника. — Глядишь, когда поссоритесь, будет чем укрыться. Василиса улыбнулась сквозь слёзы. --- Андрей и Горыныч отправились на охоту и разведку. Летели молча. Андрей сидел на широкой спине дракона, вцепившись в гребень мёртвой хваткой, и старался не смотреть вниз. Горыныч снизился над лесом, высматривая дичь. — Вон, — указал Андрей на поляну. — Пасутся. Дракон бесшумно приземлился, и опустил мужика на землю, а сам в три прыжка нагнал молодого оленя. — Двое суток пути до деревни, — сказал Горыныч, вспарывая тушу когтем с хирургической точностью. — За это время вы должны придумать правдоподобную историю. — Придумаем, — Андрей помогал, чем мог, хотя от вида разделанного оленя его слегка мутило. — Скажем, улетел дракон, унёс девку, а мы — в горе, ничего не знаем. — Скажете. — А ты куда? — К востоку, — Горыныч посмотрел в сторону, где за грядами гор простирались неведомые земли. — Там, за пустынями, есть земли. Ни один князь туда не сунется. — И далеко? — Без малого месяц лету. Андрей присвистнул. — Долго. — Зато безопасно. Они замолчали. Потом Андрей спросил, не поднимая глаз: — Ты… любишь её? Дракон замер. Олень выпал из когтей. Все три головы посмотрели на мужика. Центральная ответила: — Так, что сам не рад. Андрей кивнул, подобрал оленя и полез дракону на спину. — Ладно, — сказал он. — Тогда летим. Дома добро доделаем. --- К вечеру всё было готово. Хлеб, узел с вещами, прощания, которые тянулись и никак не могли закончиться. Вероника Петровна обняла Василису в последний раз и прошептала на ухо то, что не решилась сказать при муже: — Слушайся его. Он хоть и змей, а видно — башковит. И… если что, пиши. Воронов присылай. Василиса рассмеялась сквозь слёзы. — Обязательно, мама. Горыныч опустился, подставляя спину. Василиса взобралась на неё, устроилась между шеями, прижала узел с хлебом к груди. — Трогай, — скомандовала она. — Постойте! — Андрей подбежал и сунул в руку дочери что-то маленькое, деревянное. — Это тебе. На память. Я вырезал. Василиса разжала пальцы. На ладони лежал маленький дракон — смешной, корявый, но очень похожий. — Папа… — Чтоб не забывала нас, дочка. Она кивнула, прижала фигурку к губам и спрятала за пазуху. Змей расправил крылья. Вероника и Андрей отступили на безопасное расстояние. — Ну, с Богом! — крикнула мать. Горыныч взмыл в небо. Земля ушла из-под ног, замок превратился в точку, горы — в серые тени. А Василиса смотрела вниз, на двух маленьких человечков, которые стояли у драконьего замка и махали ей вслед. И плакала. Но уже не от горя. От того, что любовь бывает разной. Даже если один — дракон, а двое других — старики с узелком. — Дорога назад оказалась тяжелее, чем вперёд. Вероника и Андрей шли лесом, стараясь держаться подальше от больших троп. Мешки с оставшейся едой оттягивали плечи, ноги скользили на мшистых камнях, а в воздухе висела та особенная осенняя сырость, которая пробирает до костей даже здоровых людей — не то что стариков, выплакавших все слёзы. — Ничего, — бормотал Андрей, помогая жене перебраться через поваленное дерево. — Ничего, дойдём. Скажем, заблудились. Не видали никакого дракона. — А следы? — Вероника перевела дух. — Нас, поди, уже ищут. Князь-то, небось, разослал разъезды. — А пусть ищут. Мы старые, больные. Ничего не знаем, ничего не видели. Они прошли ещё с полверсты. Лес становился гуще, сумеречнее. Где-то вдалеке ухнул филин, и вдруг отозвался не филином, а конским ржанием. — Ложись! — прохрипел Андрей, толкая жену в кусты. Но было поздно. Из-за поворота вынырнули трое всадников в княжеских доспехах. За ними, ещё двое. Прямо на них, прямо по тропе, которую старики так старательно обходили. — Стоять! — рявкнул передний, немолодой уже ратник с сединой в усах. — А ну, стой, кто такие? Андрей выпрямился, прикрывая собой жену. — Здешние мы, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Грибники. Заблудились. Ратник спрыгнул с коня, подошёл ближе, заглянул в лицо. — Грибники, говоришь? А чего ж в лесу ночью? Грибы ночью не растут. — Так заблудились же. — А баба твоя чего молчит? Вероника высунулась из-за спины мужа. — Заблудились мы, родимый. Пусти. Али не видишь — старые, хворые. Всё равно никуда уже не годимся. Ратник посмотрел на её платок. На его взгляд. На топор за поясом у Андрея, который больше топорик для рубки дров напоминал. И тут второй всадник, помоложе, приблизился и присмотрелся. — Дядька Прохор, — сказал он тихо. — А ведь это… это ж отец той самой девицы. Из деревни, помните? Князь велел всех примечать. Вероника побледнела. Андрей стиснул зубы. — Вяжите их, — кивнул Прохор. — Князю покажем. --- Князь Владимир сидел у походного костра, когда стариков привели. Он выглядел лучше, чем три дня назад — рана затянулась, рука больше не висела плетью, но в глазах по-прежнему горел тот самый нехороший огонь. Огонь человека, который проиграл и не может с этим смириться. — Кого привели? — спросил он, не поднимая головы. — Родителей той самой, — доложил Прохор. — Василисы. Шли лесом, таились. Князь поднял глаза. — Здравствуйте, Андрей. Здравствуйте, Вероника. — Здравствуй, княже, — тихо сказал Андрей. — Что ж вы из дома ушли? И не сказались никому? Али совесть нечиста? Вероника молчала, глядя в землю. Андрей тоже молчал. Князь поднялся. Подошёл к ним вплотную. Ростом он был выше обоих, и смотрел теперь сверху вниз. Бледный, злой, с перекошенным ртом. — Где ваша дочь? — спросил он тихо. — Не знаем, княже, — выдохнул Андрей. — А куда шли? — Домой. Из лесу. — Врёшь. — Князь ударил. Коротко, скупо, тыльной стороной ладони. Андрей охнул, схватился за щёку, но устоял. — Говори правду, старик. Я войско собрал, я людей веду на смерть. А ты — отец той самой, врёшь мне в глаза? Вероника не выдержала. — Он улетел! — выкрикнула она. — Унёс её, далеко, за горы, за моря! Вы никогда их не найдёте! Князь медленно повернулся к ней. — Что ты сказала? — То, что слышал, — Вероника смотрела ему в глаза, хотя ноги её тряслись, а сердце готово было выскочить из груди. — Унёс дракон нашу дочь. Она жива и счастлива. Не надо их искать. Не надо войны. — Счастлива? — переспросил князь. — С ЧУДОВИЩЕМ? — А ты что хотел? — вдруг озлился Андрей. — Ты бы её запер в тереме! Ты бы ей жить не дал! А дракон — дал! Князь отшатнулся, будто его ударили. — Вы… вы предатели, — прошептал он. — Вы, старики, своего же князя… вы на сторону чудища… вы… Он замолчал. Потом повернулся к своим дружинникам. — Казнить их, — сказал он ровным, страшным голосом. — На рассвете. Чтобы вся деревня видела. Чтобы знали — измену не прощаю. Вероника охнула. Андрей обнял жену и прижал к себе. — Не имеешь права! — крикнул он. — Мы ни в чём не повинны! — Вы отпустили ведьму, — отрезал князь. — Вы её родители. Ответите за её грехи. Уведите. Их поволокли. Вероника плакала, но не вырывалась. Андрей шёл молча, только голову держал слишком прямо. Костёр догорал, и по лагерю разносился запах дыма и близкой беды.