Василиса и Змей.

День стоял ясный, почти праздничный. Солнце поднялось высоко, и лёгкий ветерок гнал по небу редкие белые облака, похожие на клочья овечьей шерсти. В деревне с утра было неспокойно, люди стекались к околице, туда, где князь велел поставить виселицу. Небольшую, на двоих, но крепкую, из свежего леса. — Ну и поделом, — говорила толстая баба в засаленном платке, подталкивая локтем соседку. — Не след родителям ведьму растить. — Ага, — вторила та. — Говорят, сама к змею ушла. Добровольно. На всю деревню позор. — А мать с отцом — туда же. Предатели. Князь правильно решил, от таких избавляться. Мужики стояли поодаль, хмурые, с опущенными глазами. Многие молчали. Кто-то покручивал бороду, кто-то переминался с ноги на ногу. Среди них был и кузнец — тот самый, что кричал громче всех на собрании. Сейчас он не кричал. Просто смотрел на виселицу и думал о чём своём. — Князь идёт! — пронеслось по толпе. Владимир выступил из своего шатра в парадном кафтане, при мече, с лицом каменным, как скала. Рядом шли двое дружинников — за ними, со связанными за спиной руками, бледные, осунувшиеся за ночь Андрей и Вероника. Вероника Петровна не плакала. Она шла, глядя прямо перед собой, и губы её беззвучно шевелились в молитве. Андрей спотыкался на каждом шагу, старая рана давала о себе знать, но он не просил пощады. Только искал глазами в толпе знакомые лица — и не находил. — Вот они, — громко сказал князь, останавливаясь у виселицы. — Родители ведьмы. Те, кто отпустил её на погибель. Кто предал родную землю, веру и народ свой. — Брешешь! — вдруг выкрикнул кто-то из толпы. Тонкий, старческий голос. Князь резко обернулся, но кто крикнул, так и не понял. Люди стояли с опущенными глазами. — По закону, — продолжал Владимир, — за такое предательство — смерть. Пусть все видят, что бывает с теми, кто переходит на сторону нечисти. Он кивнул палачу, молодому парню из его дружины, который явно не горел желанием выполнять приказ. Парень подошёл к старикам, накинул петли на шеи. — Прощай, Андрюша, — прошептала Вероника. — Прощай, — ответил он. Толпа замерла. --- В этот самый момент высоко в небе Василиса вдруг схватила Горыныча за гребень. — Стой, — сказала она. — Стой! Вернись! Правая голова обернулась. — Что случилось? — Не знаю, — голос Василисы дрожал. — Я... я чувствую. Сердце щемит. Плохое что-то. Мама... папа... — Мы улетели далеко, — напомнила центральная голова. — Им ничего не грозит. — ВЕРНИСЬ! — почти закричала Василиса. — Пожалуйста... прошу тебя... Горыныч тяжело, протяжно вздохнул, как паровоз перед дальней дорогой. Но спорить не стал. — Держись, — сказал он, разворачиваясь. Полет обратно занял не час и даже не полчаса. Горыныч гнал, как мог, сжигая километры с такой скоростью, что ветер свистел в ушах и сбивал слёзы с глаз Василисы. Горы приближались, потом лес, потом знакомая река, потом — крыши родной деревни. Василиса глянула вниз, и сердце её остановилось. Околица. Толпа. Виселица. Двое стариков с верёвками на шеях. — МАМА! — закричала она. — ПАПА! Горыныч увидел всё мгновенно. Князь. Палач. Связанные руки. Лица родителей белые, готовые к концу. Центральная голова рыкнула так, что внизу, в деревне, задребезжали стёкла. — ДЕРЖИСЬ! И он спикировал. Огромная тень накрыла площадь. Толпа взвыла — кто от ужаса, кто от восторга. Палач отшатнулся и выронил верёвку. Князь схватился за меч, но не успел обнажить. Когти Горыныча молниеносно подхватили Андрея и Веронику. Вздёрнули вверх, вместе с петлями, которые соскочили с шеи, не успев затянуться. Старики взвизгнули — от неожиданности, от страха, от боли и повисли в воздухе, болтая ногами. Напоследок левая голова выдохнула в толпу короткую, но жаркую струю пламени. Никого не сожгла, так, опалила землю перед самыми ногами. Люди бросились врассыпную. Бабы визжали, мужики падали, крестились, плевались, кричали проклятия. — Спасайся, кто может! — Антихрист! — Господи, помилуй! Дружина опомнилась первой. Копья взметнулись вверх, стрелы засвистели в небо. Одна вонзилась в хвост Горыныча, вторая — отскочила от чешуи, третья чиркнула по крылу. Дракон даже не вздрогнул. — Князя защищайте! — орал кто-то из толпы. — Да куда там, ему копья — как комары! Горыныч взмыл вверх, набирая высоту, унося с собой троих. Василиса прижимала к себе родительский узел, глядя вниз, где остался князь — бледный, с обнажённым мечом, потрясённый, уничтоженный. — Ты пожалеешь, змей! — крикнул Владимир в небо, но ветер унёс его слова. А Горыныч летел выше, выше, туда, где облака уже не казались такими далёкими, где холодный воздух обжигал лёгкие, где не было виселиц, князей и толп, которые плюются и проклинают. — Они летели долго — дольше, чем когда-либо прежде. Горыныч держал курс строго на юго-восток, пересекая горные хребты, бескрайние степи, реки, которые внизу казались тонкими серебряными нитями. Они миновали последний горный хребет, и перед ними открылась долина, каких Василиса никогда не видела. Террасами, спускающимися к реке, тянулись рисовые поля, похожие на гигантскую зелёную лестницу. Маленькие фигурки крестьян в широкополых шляпах суетились внизу, погоняя буйволов. Над полями поднимался туман — лёгкий, молочный, почти прозрачный. — Что это за земля? — спросил Андрей, забыв о страхе. — Боже мой, какие поля... у нас таких нет. — Китай, — ответила Василиса. — Горыныч, мы в Китае? Центральная голова молча кивнула. Впереди, на самой высокой скале, окружённой клочьями облаков, показался храм. Древний. Величественный. Не человеческого размера — драконьего. Черепичные крыши с загнутыми вверх углами, красные колонны, покрытые золотой резьбой, каменные ступени, шириной в добрый деревенский двор. Вдоль дороги, ведущей к храму, стояли каменные драконы, охраняя вход, скалили каменные пасти, сжимали в лапах каменные же шары. Горыныч пошёл на посадку. Он опустился на огромную площадку перед храмом, аккуратно спусил путников на землю и сам встал следом — тяжело, устало, но с какой-то незнакомой, почти торжественной осанкой. Все три головы подняли вверх, оглядывая храм. Ветер трепал их гребни, и в этот момент Горыныч казался не чудовищем, а чем-то древним, священным, вернувшимся домой после долгих странствий. — Вероника Петровна оглядывалась, разинув рот. Деревья с причудливо изогнутыми ветвями — сосны, каких она никогда не видела, росли прямо из расщелин скал. Колокольчики на крышах храма позвякивали на ветру тонко, печально, нежно. Пахло здесь не лесом и сыростью, а чем-то сухим, пряным, смолистым. Где-то внизу, далеко под облаками, слышались крики петухов и редкий лай собак. Дорожка к храму была выложена камнем, но не булыжником, как в деревне, а ровными серыми плитами, идеально пригнанными друг к другу. Вдоль дорожки — маленькие каменные фонари, покрытые мхом. Над входом висела табличка с непонятными значками — иероглифами, которые изгибались, как танцующие змеи. — Что за письмена? — прошептал Андрей, касаясь пальцем деревянной таблички. — Не наши. Не греческие. Не латынь. — Китайские, — сказала Василиса, подходя ближе и разглядывая иероглифы. — Это язык. Очень древний. — Ты знаешь его? — удивилась мать. — Нет. Но теперь выучу. Андрей покачал головой. Он чувствовал себя не в своём мире, будто попал в сказку, только незнакомую, чужую, где всё было устроено иначе. Даже воздух здесь был другим, влажным, густым, с привкусом цветов, которых он не мог узнать. — Куда нас занёс-то, Господи... — вздохнула Вероника, крестясь. — Прости нас, грешных. — Не крестись, мать, — сказал Горыныч, и голос его звучал мягче обычного. — Здесь другие боги. Вероника убрала руку. — Храм внутри оказался ещё величественнее. Высокий, уходящий вверх, с деревянными колоннами, покрытыми тёмным лаком. Вдоль стен древние свитки с каллиграфией, бронзовые курильницы, из которых всё ещё тянулся тонкий, едва уловимый аромат ладана. Пол — из полированного камня, тёплого, даже босой ногой не холодно. А в центре, на возвышении, стояла золотая статуя. Трёхглавый дракон. В точности как Горыныч. Та же гордая посадка голов, те же сложенные крылья, те же когти, сжимающие священную жемчужину. Глаза статуи были инкрустированы рубинами — огромными, алыми, горящими даже в полумраке. Василиса ахнула. Андрей перекрестился, и тут же отдёрнул руку, вспомнив предупреждение дракона. Вероника Петровна просто села на пол, потому что ноги её не держали. — Это... — прошептала она. — Это что ж такое? — Это я, — сказал Горыныч. Тишина. Даже ветер затих за стенами. — Ты? — переспросила Василиса. — Давно, очень давно, — центральная голова поднялась, глядя на статую, и в её голосе вдруг проступило что-то человеческое — ностальгия, боль, гордость. — Я жил здесь. Люди этих земель поклонялись мне. Приносили дары. Просили дождя, хорошего урожая, защиты от врагов. Я был для них... божественным драконом. Правая голова добавила: — Не чудовищем. Не врагом. Божеством. Левая вздохнула: — Давно это было. Тысячу лет назад. Андрей поднялся с колен — сам не заметил, когда опустился. — Как же так? Ты — и бог? — Не бог, — поправила центральная голова. — Дракон. Но для них — да. Они верили, что я приношу удачу. Строили храмы, слагали стихи, вырезали мои лики на драгоценных камнях. — А потом? — спросила Василиса. — А потом я улетел, чтобы узнать мир за пределами этих земель. Но храм остался. Никто не разрушил. Слишком священное место. Горыныч обошёл зал, с тихим шорохом чешуи по камню. Когти его оставляли едва заметные царапины на древнем полу. Он остановился у статуи, поднял центральную голову и замер. Вероника Петровна, которая всё это время сидела на полу, вдруг поднялась, отряхнула юбку и подошла к дракону. Осторожно, робко, но не от страха — от благоговения. — Значит, ты не просто змей, — сказала она. — Ты — священный? — Был когда-то. —--- До самого вечера они бродили по храму. Вероника Петровна рассматривала шёлковые ткани, расшитые драконами — оказывается, в этой стране драконов очень любили, изображали везде, на одежде, на посуде, на стенах. Андрей восхищался бронзовыми мечами — лёгкими, изогнутыми, такими острыми, что можно было бриться. Василиса забралась в маленькую библиотеку — отдельное помещение с тысячами свитков, рисовой бумагой, тушью и кистями для письма. Горыныч устроился у входа, положив все три головы на лапы, и смотрел на них. На этих странных людей, которых когда-то считал надоедливыми, мелкими, глупыми. В древнем китайском храме, на высокой горе, где облака лежали ниже, чем подоконник. —-- Прошёл месяц. Месяц, за который Андрей и Вероника Петровна успели забыть, что такое страх. Месяц, за который их дочь выучила первые сотни иероглифов и теперь могла сносно объясниться с местными. Долина внизу, у подножия горы, оказалась удивительно гостеприимной. Крестьяне в широкополых шляпах, которые поначалу шарахались от Василисиных родителей, как от чужаков, быстро привыкли к странной паре. Андрей, хоть и не знал ни слова по-китайски, оказался мастером на все руки: мог починить плуг, наладить телегу, подковать буйвола. Работал он молча, но с такой сосредоточенной добросовестностью, что местные мужики сначала удивлялись, а потом начали кивать с уважением. — Хороший человек, — говорил старый Ли, показывая Андрею большой палец. — Руки золотые. Жаль, не понимает, что я говорю. Андрей в ответ улыбался, кивал и совал в руки старику только что выструганную деревянную ложку. — Вероника Петровна освоилась ещё быстрее. Её привели в восторг местные рынки. Всё было не так, как дома: овощи — продолговатые, зелёные, с пупырышками (огурцы, объяснила Василиса, только местные), фрукты — жёлтые, мягкие, с огромными косточками внутри (манго, иначе не назовёшь), рыба, которая плавала в деревянных чанах прямо на улице, и её можно было выбрать живьём. — Мама, не смотри так, — смеялась Василиса. — Ты как дитя малое. — А я и есть дитя малое, — отмахивалась Вероника, разглядывая шёлковые ткани. Золото, пурпур, синий, как горное озеро — она никогда не видела такой яркости. — Ты посмотри, посмотри! Это ж как жар-птицы перья! Она купила себе новый халат — длинный, с широкими рукавами, расшитый драконами (кого же ещё). Сначала стеснялась, выглядывала в окно, не смея выйти на улицу. Потом надела и ахнула. — Лёгко то как! — сказала она, поворачиваясь перед мутным медным зеркалом. — И не жарко. И дышит. Эх, знали бы наши деревенские бабы, в каких тряпках их князь держит! — Кухня стала отдельным приключением. Первый раз, когда соседка, маленькая шустрая женщина по имени Мэй, принесла им угощение, Вероника Петровна долго крутила в руках палочки. — А это что? — спросила она. — Палочки, мама, — терпеливо объясняла Василиса. — Они вместо вилки. — А хлеб? Где хлеб? — Здесь рис, мама. — Как — рис? Я рис как гарнир знаю. А чтобы вместо хлеба... Она попробовала. Молча. Потом взяла добавки. На второй день уже ловко орудовала палочками, чем немало удивила Мэй. На третий — сама попросила рецепт «той зелёной штуки, что с острым соусом». — Острый, — кряхтела она, вытирая слёзы. — Но вкусный. Аж дух захватывает. — Андрей полюбил лапшу. Длинную, скользкую, в прозрачном бульоне с кусочками мяса и зеленью. Он съедал по две миски за раз, громко хлюпая, отчего Вероника Петровна стыдливо отворачивалась, а крестьяне улыбались — у них самих так ели все. — А всё-таки, — сказал он однажды, утирая рот рукавом нового халата, — у них тут еда вкуснее. Разнообразнее. Однообразная у нас была: щи да каша. А тут — пальчики оближешь. — Не говори «у них», — тихо поправила Вероника. — Мы теперь сами «у них». Андрей замолчал, подумал, потом кивнул. — Да. Наверное. — Слух о том, что Великий Дракон вернулся, разнёсся по округе быстро. Первыми пришли старики. Те, кто ещё помнил рассказы дедов о трёхглавом божестве, живущем на вершине горы. Они принесли благовония, сушёные фрукты, маленькие бумажные фонарики с написанными на них пожеланиями. Горыныч, который в это время дремал на солнце у входа в храм, проснулся от запаха ладана и чуть не чихнул. — Чего им надо? — спросила правая голова. — Молятся, — ответила левая, разглядывая двух согбенных старушек, которые кланялись статуе в глубине храма. — Мы здесь тысячу лет не жили, — напомнила центральная. — Они могли бы забыть. — Не забыли, — улыбнулась Василиса, стоявшая рядом. — Видишь? Для них ты не чудовище. И правда — старушки, закончив молиться, вышли на площадку перед храмом, увидели живого дракона, и... не закричали. Они упали на колени и заплакали от счастья. Центральная голова медленно наклонилась, коснувшись кончиком носа седой макушки самой смелой старухи. — Встань, — сказал он. — Я... вернулся. Старуха улыбнулась беззубым ртом: — Долго тебя не было, Хозяин Гор. — Новость разлетелась, как пожар. На следующий день пришли крестьяне с полей — с рисом, овощами, живыми курами. Потом — торговцы из соседней деревни, с шёлком и лапшой. Потом — монахи из разрушенного монастыря, с молитвенными барабанами и древними свитками. Храм ожил. Кто-то подмёл полы, кто-то зажёг курильницы, кто-то повесил новые красные фонари у входа. Горыныч наблюдал за этой суетой с высоты своей каменной лежанки и не верил своим шести глазам. — Они меня…помнят? — спросила левая голова. — Почитают, — кивнула Василиса, сидя рядом с книгой на коленях. — А ты думал, тебя забыли? — Я надеялся, — сказала центральная голова. — И боялся одновременно. Она посмотрела на мать и отца Василисы, которые возились во дворе храма: Андрей чинил сломанную скамейку, Вероника Петровна учила Мэй печь блины — муки насыпали, молока наливали, Мэй хохотала, когда тесто прилипало к пальцам. — Семья, — тихо сказала центральная голова. — У меня есть семья. Василиса услышала и улыбнулась, не поднимая глаз от книги. Внизу, в долине, зажигались первые огни. Китайские крестьяне расходились по домам, неся в руках угощения, подарки, истории о чуде, которое случилось на их веку. — Этот день ничем не отличался от предыдущих. Солнце так же золотило черепичные крыши храма, ветер так же позвякивал колокольчиками на карнизах, а внизу, в долине, крестьяне так же неспешно возились на рисовых полях. Василиса вышла на площадку перед храмом, потянулась, щурясь на солнце, и замерла. У каменных ступеней, ведущих к храму, толпились девушки. Их было много. Десять. Или двенадцать. Василиса сбилась со счёта. Они стояли ровными рядами, словно на подбор — одна краше другой. Чёрные волосы уложены в замысловатые причёски, заколоты нефритовыми шпильками, золотыми гребнями, украшены нитями жемчуга. На них были шёлковые ханьфу — алые, лазурные, цвета утренней зари, расшитые золотыми драконами и фениксами. Тонкие пальцы сжимали веера из рисовой бумаги, запястья звенели браслетами, лица скрывались за полупрозрачными вуалями — загадочные, нежные, благоухающие сандалом и жасмином. Они смотрели на статую дракона. Нет, не так — они взирали на него с благоговением, делая реверансы, опуская глаза, складывая ладони в почтительных жестах. Василиса медленно перевела взгляд с девушек на дракона. Горыныч лежал на своей каменной лежанке и делал вид, что спит. Центральная голова лежала на лапах, глаза закрыты, дыхание ровное. Правая слегка подрагивала ухом. Левая нервно постукивала когтем по камню. — Горыныч, — позвала Василиса очень спокойным голосом. — М? — отозвалась центральная голова, не открывая глаз. — Почему у входа в храм толпа девушек? — Каких девушек? — удивилась правая голова, но уши её предательски покраснели. — Не прикидывайся, — Василиса упёрла руки в бока. В ярком утреннем свете она сама была похожа на богиню — растрёпанная, в простой льняной рубахе, с пятном муки на щеке (утром опять пыталась испечь лепёшки). Но глаза её метали молнии. Горыныч тяжело вздохнул. Пришлось открывать все шесть глаз. — Это... подношение, — сказала центральная голова. — Император узнал, что я вернулся. И прислал... э-э-э... знак своего расположения. — Знак расположения? — переспросила Василиса. В голосе её зазвенел лёд. — Ты хочешь сказать — наложниц? — Ну, если называть вещи своими именами... — НАЛОЖНИЦ?! Тишина взорвалась. Василиса подхватила первую попавшуюся под руку вещь, ею оказалась нефритовая ваза, подаренная каким-то дворянином на прошлой неделе, и запустила её в Горыныча. Ваза не долетеладолетела и разбилась о каменный пол в трёх метрах от драконьей морды, разлетевшись тысячей зелёных осколков. — КАКИХ НАХРЕН НАЛОЖНИЦ? — закричала она. — Я тут с тобой чай пью, книги читаю, квантовые флуктуации обсуждаю, посуду мою, а ты... ты... ДЕВУШЕК ПРИНИМАЕШЬ?! — Василиса, — попыталась урезонить центральная голова, приподнимаясь. — Это политический жест... — ПОЛИТИЧЕСКИЙ?! — Василиса схватила бронзовую курильницу и швырнула следом. Курильница с грохотом покатилась по полу, осыпая всё пеплом. — Я тебе покажу политический жест! Она заметалась по храму, хватая всё, что попадалось под руку: фарфоровую пиалу — вдребезги, деревянную шкатулку — об угол, свиток с каллиграфией — его она не бросила, свиток пожалела, но вместо этого запустила в дракона подушкой с вышитыми драконами. Горыныч уворачивался, как мог. Правая голова вжалась в плечи, левая прикрылась крылом, центральная пыталась поймать взглядом Василису, чтобы сказать что-то важное, но она носилась по храму, как ураган. — Остановись! — рявкнул он наконец. Василиса замерла. Грудь её тяжело вздымалась, волосы растрепались окончательно, на глазах блестели слёзы. — Ты ревнуешь, — сказала центральная голова тихо. — НИЧЕГО ПОДОБНОГО! — Ревнуешь, — повторила правая голова. — Это просто возмущение вопиющей несправедливостью! — И ревность, — добавила левая. Василиса открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Губы её задрожали. И тогда Горыныч поднялся. Он сделал шаг к ней. Второй. Огромный, чешуйчатый, тёплый, пахнущий серой и древностью. Центральная голова опустилась так низко, что их глаза оказались на одном уровне. — Ответь мне честно, — сказал он. Голос его дрожал — впервые за тысячу лет. — Если не ревность... то что? Василиса смотрела в его алые глаза. Вертикальные зрачки расширились, стали почти круглыми — как у кота, который смотрит на что-то очень важное. — Я... — начала она и запнулась. Она вспомнила всё: ночь в избушке знахарки, страх, слёзы, его огромную тень. Потом — чай и разговоры о квантовых флуктуациях. Потом — его рану, которую она промывала, чувствуя под пальцами бешеный пульс. Потом — полёт, впервые в жизни, когда она увидела землю с высоты и поняла, что это и есть счастье. Потом — библиотеку, где он засыпал рядом, положив все три головы на лапы, а она читала до утра, прижавшись спиной к его боку. Потом — спасение родителей. Потом — Китай. Потом — месяц тихого, незаметного, такого привычного счастья. — ...я люблю тебя, — выдохнула она. — Чёрт возьми. Я люблю тебя, Горыныч. И заплакала — от облегчения, от страха, от того, что сказала это наконец вслух. —- Василиса стояла посреди разбитой нефритовой посуды, растрёпанная, заплаканная, с мокрыми дорожками на щеках. Грудь её тяжело вздымалась, и она, кажется, сама не верила в то, что только что сказала. — Я люблю тебя, Горыныч. Чёрт возьми. Я люблю тебя. Повисла тишина. Даже ветер за стенами храма замер. Колокольчики перестали звенеть. Где-то внизу, в долине, умолкли птицы. Все три головы дракона смотрели на неё — и вдруг, впервые за всё время, глаза их стали одинаковыми. Не центральная — главная, не правая с левой — помощницы. Все шесть глаз горели одним и тем же светом: удивлением, узнаванием, и чем-то огромным, древним, что тысячу лет спало в глубине его существа. — Скажи ещё раз, — попросила центральная голова. Голос её дрожал — дракон, который сжигал армии и рушил города, дрожал как мальчишка. — Люблю, — твёрдо сказала Василиса, вытерая слёзы тыльной стороной ладони. Он развернулся к выходу, где всё ещё стояли девушки, и рявкнул — так, что с крыш посыпалась черепица: — ВСЕМ ВЕРНУТЬСЯ К ИМПЕРАТОРУ! НАЛОЖНИЦЫ МНЕ НЕ НУЖНЫ! Дракон закрыл глаза. И начал меняться. Василиса охнула и сделала шаг назад. Ей показалось, что она ослепла — воздух вокруг Горыныча засиял, замерцал, наполнился золотыми искрами, как будто внутри дракона зажглось солнце. Чешуя пошла рябью, потемнела, стала осыпаться, как старая штукатурка, а под ней... под ней оказалась кожа. Человеческая кожа. Смуглая, с золотистым отливом, словно сам солнечный свет замесили в тесто. Крылья втянулись в лопатки, исчезая, оставляя на спине две длинные линии, похожие на шрамы — или на татуировки. Шеи — три — слились в одну, широкую, мускулистую, с выступающим кадыком. Лапы превратились в руки и ноги — длинные, сильные, пальцы с едва заметными когтями, которые тут же втянулись, став обычными ногтями. Хвост сократился, исчезая в копчике, оставив лишь смутное воспоминание о себе. Горыныч открыл глаза. Он стоял перед ней на коленях — потому что в момент превращения потерял равновесие и рухнул на каменный пол храма. Но теперь это был не дракон. Это был мужчина. Высокий — под два метра, широкий в плечах, с узкой талией и длинными ногами. Волосы — чёрные, как вороново крыло, с синеватым отливом, падали на плечи тяжёлыми прядями, в которых кое-где запутались золотые нити — окаменевшая чешуя, застывшая память о драконьем прошлом. Лицо — резкое, скуластое, с высокими бровями и прямым носом. Глаза — огромные, миндалевидные, цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, которые медленно расширялись, привыкая к новому — человеческому — взгляду. Он был прекрасен. Василиса не могла отвести взгляд. Ни одна книга, ни один сон, ни одна самая смелая фантазия не рисовали ей такого. Горыныч поднялся с колен. Он был выше неё на голову, и когда встал в полный рост, ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. – Кто ты такой? – прошептала она. — Василиса, — сказал он. И голос его — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой больше не был тремя голосами сразу. Он стал одним. Человеческим. Но в нём всё ещё слышался далёкий гром и треск драконьего пламени.— Ты полюбила меня в облике змея, Василиса. Прими же меня и в облике человека. Прими Лун Хуана, потому что ты посмотрела на него не как на чудовище. Василиса смотрела на его руку. Потом на лицо. Потом снова на руку. — Чешуйки остались, — заметила она. Лун Хуан усмехнулся уголком рта, впервые человеческой усмешкой. — Привыкай. Василиса несмело коснулась его ладони. Пальцы её скользнули по золотистым чешуйкам, гладким, тёплым, живым и подняла на него глаза — серые, заплаканные, но счастливые. Он наклонился, взял её лицо в обе ладони — осторожно, словно она была хрупче любой нефритовой вазы — и поцеловал. В первый раз. Не дракон. Лун Хуан. Но в этом поцелуе было столько тысячелетий одиночества, столько сдержанного драконьего огня, что у Василисы закружилась голова. Она вцепилась в его широкие, твёрдые, пахнущие солнцем и дальними дорогами плечи, и ответила. Когда они оторвались друг от друга, в дверях храма столпились все. Андрей с открытым ртом. Вероника Петровна, которая сначала хотела перекреститься, а потом передумала и просто всплеснула руками. Мэй с подносом, полным лепёшек. Старый Ли, опирающийся на клюку. --- Свадьбу играли через семь дней. Готовился к ней не только храм, вся долина гудела, как растревоженный улей. Весть о том, что Великий Дракон Лун Хуан не только вернулся, но и обрёл человеческий облик ради какой-то северной варварки, облетела окрестности быстрее пожара. Император прислал дары — десять тюков шёлка, сто нефритовых дисков и личное письмо с извинениями за «некоторое недоразумение с наложницами». Крестьяне несли кто что мог: рис, кур, вино, цветы. Храм убрали за ночь. Красные фонари — сотни, тысячи свисали с крыш, с колонн, с деревьев, с каменных драконов, охраняющих вход. Они качались на ветру, как огромные светлячки, и когда солнце село, храм превратился в море огней. Золотые иероглифы «счастье» и «долголетие» висели на каждом углу. Красные ленты обвивали колонны, трепетали на перилах, свисали с крыши до самой земли. — Ничего себе, — выдохнула Василиса, выглядывая из своей комнаты. — Это для вас, госпожа, — захихикала Мэй, которая вместе с Вероникой Петровной заканчивала её наряд. — Для вас и для нашего Хозяина Гор. Василису одевали всем миром, и это не было преувеличением. Сначала надели семь нижних юбок — одну за другой, шуршащих, как сухие листья — каждая из белого шёлка, и каждая следующая чуть длиннее предыдущей. Поверх них — платье. Свадебное ханьфу цвета «феникс-багряный» — самого глубокого, самого страстного оттенка красного, какой только можно было вообразить. Золотые нити вились по воротнику, по груди, по широким рукавам, складываясь в трёхглавых драконов с горящими рубиновыми глазами. Подол был таким длинным, что его несли пять служанок. — Тяжёлое, — пожаловалась Василиса, когда платье наконец закрепили на ней. — Красота требует жертв, — наставительно сказала Вероника Петровна, поправляя воротник. — Терпи. Выходишь не за кого-нибудь, а за самого Лун Хуана. Голову Василисы увенчала феникс-корона — фэнгуань. Шедевр ювелирного искусства, подарок императора: золото, жемчуг, синие и зелёные перья цапли, трепещущие при каждом движении. Тяжёлая, как шапка Мономаха, и в десять раз красивее. Мэй вплела в волосы Василисы нити жемчуга и золотые шпильки с драконами, а поверх всего укрепила красную вуаль — прозрачную, как утренний туман, и такую же зыбкую. — Готова, — сказала Вероника Петровна, и голос её дрогнул. Василиса взглянула в медное зеркало и не узнала себя. --- Лун Хуан ждал её у алтаря. Он был в человеческом облике — высокий, стройный, величественный. На нём был чёрный шёлковый халат, расшитый золотыми драконами, такими же, как на его собственной коже. Волосы, чёрные как ночь, были убраны в высокий пучок, скреплённый нефритовым гребнем с рубиновой каплей. На поясе — круглая нефритовая подвеска с вырезанным иероглифом «любовь». Когда он увидел её, выходящую из боковой залы, его золотые глаза расширились. Пальцы — с золотистыми чешуйками на тыльной стороне — чуть дрогнули. — Ты... — он запнулся. Никогда раньше он не запинался. — Ты сводишь меня с ума, Василиса. Она улыбнулась из-под вуали, а он просто протянул руку. Она вложила свою ладонь в его — горячую, надёжную, родную. Старый Ли, облачённый в ритуальные одежды, начал обряд. Он пел на древнем китайском, тягуче, гортанно, временами срываясь на фальцет. Горели благовония, дым тянулся к потолку, как молитвы. Монахи били в барабаны, позвякивали колокольчиками. Василиса и Лун Хуан трижды поклонились. Первый поклон — Небу и Земле, которые свели их вместе. Второй поклон — предкам и духам, которые хранили храм все эти тысячу лет. Третий поклон — друг другу, потому что теперь они были одним целым. Их руки связали красной шёлковой нитью — тонкой, но неразрывной, как сама судьба. Им поднесли две половинки тыквы-горлянки, скреплённые той же нитью. Лун Хуан и Василиса выпили вино до дна, не отрываясь, глядя друг другу в глаза. — Теперь вы — муж и жена, — объявил старый Ли. — Что связал этот храм, не развяжет никто. И тут началось такое, чего никогда не видели ни в одной китайской провинции. --- Пиршество устроили прямо на площадке перед храмом и на всех террасах горы. Столов было так много, что они спускались уступами вниз по склону, теряясь в тумане. Свечи и фонарики горели на каждом из них, и казалось, что сама гора светится изнутри. Яства — не перечесть. Рисовая лапша долголетия с креветками, утка по-пекински с хрустящей корочкой, паровые булочки баоцзы с разными начинками, рыба целиком в кисло-сладком соусе, жареные цыплята с имбирём, осьминоги в кунжуте, грибы с устричным соусом, тофу по-мапо, которое Вероника Петровна попробовала и сразу потребовала рецепт, залив из ласточкиных гнёзд (это Василиса есть отказалась), женьшеневый суп (выпила), и бесконечное количество чая, вина, рисовой водки. Лун Хуан, как хозяин, лично обошёл все столы — в человеческом облике, но с такой статью, что каждый кланялся ему ниже, чем алтарю. Крестьяне дарили ему подарки; кто-то — вышитую подушку с драконами, кто-то — живого поросёнка (тут же принятого на кухню), кто-то — просто горсть риса, как символ достатка. — Никогда не думал, — сказал Лун Хуан, вернувшись к Василисе, — что мне будут дарить рис. Когда-то мне приносили быков и золото. Он засмеялся громко, открыто, совсем не по-божественному и поцеловал её в висок. --- Потом были танцы. Монахи, забыв о санях, плясали с крестьянками. Старый Ли играл на эрху так, что плакали камни. Мэй отплясывала с Андреем, который, выпив рисовой водки, уже не стеснялся, что не знает слов, и просто топал в такт и хлопал себя по бёдрам. Вероника Петровна сидела рядом с дочерью, держала её за руку и молчала. — Ты чего, мам? — спросила Василиса. — Счастлива я, — сказала Вероника. — Дождалась. И не стала плакать — потому что в красный праздничный день плакать нельзя. --- А потом начались фейерверки. Их запускали не с земли — с соседних гор. Огненные хризантемы и пионы распускались в небе, разбрасывая золотые и красные брызги, с шипением и грохотом. Из дыма и огня складывались драконы — живые, извивающиеся, с горящими глазами. Они плясали в небе ровно столько, сколько хватало дыхания у пиротехников, и рассыпались дождём искр, не долетая до земли. Лун Хуан поднял глаза к небу и улыбнулся чему-то своему. — Красиво, — сказала Василиса. — Не так красиво, как ты, — ответил он. — Льстишь. — Клянусь. Он обнял её за плечи и притянул к себе. Вуаль слетела, феникс-корона съехала набок, платье было измято тысячей объятий, но она была прекраснее любой наложницы императора. — Лун Хуан, — позвала она тихо. — Да? — Я люблю тебя. Не за то, что ты божество. Не за то, что красивый. А за то, что ты есть. Он замер. Золотые глаза потемнели, зрачки расширились. — Ваша магия, госпожа, — прошептал он, наклоняясь к её губам, — сильнее любой древней латыни.