Нота тишины

Через месяц Хёнджин стал другим. Он по-прежнему присылал машину, по-прежнему выбирал лучшие рестораны, по-прежнему смотрел на Феликса так, будто видел впервые. Но между бровями залегла глубокая складка — та, которую Феликс хотел разгладить кончиками пальцев, но не решался. И телефон Хёнджина вибрировал каждые пять минут. — Извини, — бросал он, отходя в сторону. — Срочный звонок. Феликс не спрашивал, что случилось. Он видел новости. Напряжение на границе нарастало. Вражеские войска подтягивали технику. Президент выступал с тревожными заявлениями. Противник требовал территорий, которые страна Х не могла отдать без войны. — Ты уйдёшь? — спросил Феликс однажды, когда они сидели в ресторане «Эрмитаж», и Хёнджин в пятый раз за час вышел поговорить по телефону. Вернулся он хмурым, залпом допил остывший кофе и кивнул: — Скоро. Может, через неделю. Может, через три дня. Точно не знаю. Но... да, уйду. Феликс положил вилку. Есть расхотелось. — Я хочу попросить тебя об одном, — сказал Хёнджин, глядя на него в упор. — О чём? — Если я уйду... если начнётся война... сыграй для меня. Одну вещь. Феликс нахмурился. — Какую? — Детскую песенку. — Хёнджин улыбнулся — виновато, почти стыдливо. — Ты знаешь? «На круглой планете играет круглый ветер». Феликс не удержался от удивлённого смешка. — Это же примитив! Там три аккорда, её в первом классе учат. — Знаю. — Хёнджин накрыл его руку своей. — Моя мать пела мне её, когда я боялся темноты. Если я буду далеко и услышу её... я пойму, что ты рядом. Что всё не зря. Феликс сжал его пальцы в ответ. — Не говори так, будто ты не вернёшься. — Я не говорю. Я просто... предусматриваю варианты. — Ты главнокомандующий. Ты не имеешь права погибать. — Главнокомандующие гибнут первыми, — горько усмехнулся Хёнджин. — Такова традиция. Вечер испортился. Они доели молча, и когда машина привезла Феликса домой, он долго сидел за роялем, не касаясь клавиш. Просто смотрел на них. Белые и чёрные. Как его волосы и глаза Хёнджина. •᷄‎ࡇ•᷅ Война пришла в среду, в два часа ночи. Феликс спал, когда небо над городом озарилось красными вспышками. Сначала он подумал — салют. Потом завыли сирены. Потом задрожали стёкла, и с верхней полки упала стопка нот. Он вскочил с кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Телефон — где телефон? Нашёл под подушкой, дрожащими пальцами разблокировал. Тридцать семь пропущенных. Десять сообщений. Два от Хёнджина. Первое: «Началось. Я уезжаю на фронт. Не выходи из дома. Береги себя». Второе: «Помни, что ты обещал. Круглая планета. Круглый ветер. Я тебя слышу». Феликс набрал его номер. Гудки. Один, два, три, четыре. Сброс. Попробовал снова. Гудки. Ничего. Он писал сообщения: «Хёнджин, ответь!», «Хёнджин, пожалуйста!», «Ты где?». Ничего. За окном рвало тишину на куски. Самолёты гудели так низко, что казалось, они задевают крышами антенны. Где-то ухнул взрыв. Потом ещё. И ещё. Феликс спустился в подвал — на ватных ногах, с телефоном в одной руке и пледом в другой. Подвал был сырым, пахло цементом и плесенью. В углу стояла старая раскладушка, на которой прошлым летом спал его племянник. Он сел на неё, подтянул колени к груди и закрыл глаза. В голове гудело. Мысли путались. «Обещал». Что он обещал? Играть. Детскую песенку. Но играть здесь, в подвале, не на чем. Пианино осталось наверху. Он просидел в подвале три дня. На третий день кончились вода и печенье. Гул самолётов стал реже, но взрывы — ближе. Феликс понял, что больше не может. Он выполз наверх. Квартира была разрушена не полностью, но стёкла вылетели, мебель поломана, стены в трещинах. Рояль стоял в углу, покрытый пылью и штукатуркой, но — целый. Открыв крышку, Феликс провёл пальцами по клавишам. Несколько западали, но в целом инструмент был жив. — Сыграть? — спросил он у пустоты. — Сыграть, как обещал? Ответом был очередной взрыв — где-то за квартал. Феликс сел за пианино. •᷄‎ࡇ•᷅ Пальцы дрожали. Не от холода — от страха. Но Феликс заставил себя успокоиться. Он закрыл глаза, представил клавиатуру — белую, ровную, знакомую до каждой царапины. И начал играть. На круглой планете, — первая нота, до мажор, простая, как утренний свет. Играет круглый ветер, — аккорд, безобидный, почти глупый. Круглый ветер разносит — арпеджио, детское, неуклюжее. Круглые песни по кругу. Феликс играл медленно, как в детстве, когда бабушка держала его за руку и подпевала. Он не думал о войне, о сиренах, о смерти. Он думал только о Хёнджине. О том, как тот сидел напротив в ресторане «Серебряный ключ» и улыбался краем губ. О том, как держал его руку на набережной. О том, как сказал: «Если я буду далеко и услышу эту песню — я пойму, что ты рядом». — Я здесь, — прошептал Феликс вслух. — Слышишь? Я здесь. Он играл эту глупую, безобидную песню снова и снова. С каждым повтором пальцы двигались увереннее. С каждым повтором вой сирен становился чуть тише — или просто переставал иметь значение. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность? Закончив, он уронил руки на клавиши — громкий, диссонирующий аккорд, похожий на крик. В наступившей тишине он услышал, как подъезжает машина. Шины заскрежетали по битому стеклу. Хлопнула дверца. Тяжёлые шаги по лестнице. — Господин Ли? — чужой голос, незнакомый. Феликс обернулся. На пороге стоял офицер — молодой, лет двадцати пяти, с перевязанной рукой и в помятой форме. — Вы Феликс Ли? — переспросил он. — Да, — голос сел от пыли и слёз. — Что... что случилось? Офицер опустил глаза. Помолчал. Потом сказал — очень тихо, почти шёпотом: — Главнокомандующий Хван Хёнджин... он... Он погиб сегодня на рассвете. Прикрывал отход наших войск. Ценой своей жизни обеспечил победу на западном направлении. Феликс смотрел на него и не понимал слов. Они были чужими, неправильными, фальшивыми. Как если бы кто-то сыграл Бетховена с ошибкой в каждой ноте. — Он... — начал Феликс и замолк. — Он просил передать вам, — офицер достал из кармана сложенный вчетверо листок, — что любит вас. И что слышал вашу песню. Круглую. Феликс взял листок. На нём было всего три слова, написанные дрожащей, почти детской рукой: «Феликс. Я люблю тебя». И маленькая приписка внизу: «Круглый ветер — это ты». •᷄‎ࡇ•᷅ Феликс не помнил, как офицер ушёл. Не помнил, как закрыл дверь. Не помнил, как снова сел за рояль. Он помнил только клавиши. Белые и чёрные. И то, что внутри — где-то глубоко, там, где раньше жила музыка — теперь была дыра. Такая большая, что в неё могла провалиться целая планета. Он положил руки на клавиши. И начал играть ту же самую песню. Сначала тихо, потом громче, потом — разрывая в клочья тишину, заливая квартиру звуком, который был криком и молитвой одновременно. На круглой планете играет круглый ветер... Он играл для того, кто не услышит. И для того, кто, может быть, слышал — там, где нет войны, нет сирен, нет погон. Там, где есть только бесконечная музыка и бесконечная тишина. А за окном всё ещё выли сирены. Война продолжалась. Но Феликс играл. Потому что обещал. И потому что это было единственное, что у него осталось.