Здесь только море

      — Я сказала нет.       Голос Шарлотты рассёк гостиную, словно шпага пополам. Позолота на лепнине дрогнула, или это только показалось: пламя свечей в тяжёлом бронзовом канделябре метнулось в сторону, точно живое.       Джеральд Эйвери, виконт Калпеппер, стоял у камина и не обернулся. Его рука, до того спокойно лежавшая на каминной полке красного дерева, едва заметно побелела в костяшках. Больше ничем он себя не выдал.       — Ты сказала достаточно, — произнёс он ровно, будто речь шла о перемене погоды. — И сказанного более чем хватит, чтобы слуги до утра перешёптывались на кухне. Сядь.       — Не сяду.       — Сядь, Шарлотта. Я не потерплю театра в собственном доме.       Дом, впрочем, давно не был его собственным — в той мере, в какой человек вроде Джеральда Эйвери вообще способен владеть чем-либо, кроме собственной гордости. Поместье на Гросвенор-сквер принадлежало ему по праву рождения, но долги… Долги висели на карнизах, точно паутина, и разрастались с каждым сезоном.       Шарлотта знала о долгах. Знала — и всё равно стояла посреди гостиной, выпрямив спину, и не делала ни шагу к креслу.       — Я не выйду за Лестрейнджа, — повторила она, на этот раз тише. Тишина вышла страшнее крика.       Джеральд медленно обернулся.       Сходство между ними в этот миг сделалось почти невыносимым — точно природа, не мудрствуя лукаво, отлила дочь по тому же слепку. Те же каштановые кудри: у него — тронутые серебром и стянутые в хвост чёрной лентой, у неё — уложенные в высокую причёску, из которой уже выбились непослушные пряди. Те же зелёные глаза, узко посаженные и яркие, как бутылочное стекло на просвет.       — Ты выйдешь за того, на кого я укажу, — сказал он. — И ты прекрасно знаешь почему.       — Потому что вы промотали состояние на карточные долги и лошадей? Или потому что граф Лестрейндж достаточно стар и слеп, чтобы не заметить, что приданое моё состоит исключительно из неоплаченных счетов портного?       Она улыбнулась. Улыбка была эйвериевская — та самая, от которой у собеседников возникало желание проверить, на месте ли кошелёк.       Джеральд отдёрнул руку от каминной полки, словно обжёгся.       — Ты забываешься.       — О нет, отец, я просто вспоминаю. Вспоминаю, как вы год назад обещали, что я смогу отклонить предложение Бёрка, потому что он вам не по нраву. Я отклонила. А теперь выясняется, что нрав мой не стоит и ломаного шиллинга, если на горизонте появляется граф с титулом древнее Вестминстера и подагрой, которая обещает сделать меня вдовой раньше, чем я разучусь краснеть.       — Лестрейндж — не просто граф. Его род…       — Его род старше вашего, я помню. Вы напоминаете мне об этом с тех пор, как мне исполнилось тринадцать и я имела неосторожность спросить, почему милорд граф так странно пахнет. Теперь я знаю: то был запах гниения.       Джеральд шагнул к ней. Два шага — и он остановился, потому что Шарлотта не отступила. Стояла на прежнем месте, глядя снизу вверх (она была ниже на полголовы, но никогда этого не замечала), и подбородок её был вздёрнут ровно под тем углом, под каким держала его мать — царствие ей небесное, — когда сообщала мужу, что карета подана и он опоздает в Парламент, если сию же секунду не прекратит спорить.       — Ты выйдешь за Лестрейнджа, — сказал Джеральд с расстановкой, — потому что у тебя нет выбора.       В гостиной повисло молчание. За окном — декабрьский Лондон, серый и промозглый; карета проехала по булыжнику, цокот копыт прозвучал словно чьё-то нетерпеливое: «Ну же, ну».       Шарлотта смотрела на отца. На складку меж его бровей — глубокую, как шрам. На то, как подрагивает жилка на виске. На то, как он сжимает челюсти — совсем как она сама, когда слышит слово «долг», а подразумевает «клетка».       — Выбор у меня есть, — произнесла Шарлотта, и каждое слово упало отдельно, точно капля воска на паркет.       Губы Джеральда дрогнули. То ли усмешка, то ли гримаса.       — И какой же, позвольте полюбопытствовать?       Вопрос повис в воздухе — увесистый, обманчиво вежливый.       Шарлотта ничего не ответила. Вместо ответа она медленно, с безупречным изяществом — так, как учил её старый месье Дюпон, которого выписали из Парижа за бешеные деньги как раз затем, чтобы она умела выходить из гостиной, точно королева, — сделала реверанс.       Ладонь не коснулась пола. Взгляд не опустился. Спина осталась прямой, точно мачта.       А затем она развернулась и пошла прочь. Шаги — лёгкие, но твёрдые. Юбки цвета тёмного шартреза шуршали о ковёр: прочь, прочь, прочь.       Дверь закрылась за ней бесшумно, потому что истинное бешенство, как и истинное воспитание, не хлопает дверьми.

***

      Свеча на туалетном столике оплывала, заливая воском розовое дерево. Шарлотта не замечала. Руки её двигались быстро, почти механически: сорочки — в саквояж, чулки — туда же, гребень, флакончик с нюхательной солью, маленький томик стихов, подаренный Луизой на Рождество. Всё, что поместится. Всё, что можно унести, не поднимая шума.       «Зря. Ты делаешь это зря».       Она отогнала мысль, как отгоняют надоедливую муху, — резко, почти зло. Нет. Не зря. Отец не слышит. Отец никогда её не слышал — только свои векселя, долги, геральдические справочники с подчёркнутыми именами выгодных женихов. Постель Лестрейнджа, его старческие руки, его дыхание, пахнущее лекарствами и упадком… Шарлотта скорее ляжет в землю, чем в эту постель. Честь? Какая честь в том, чтобы стать сиделкой при живом покойнике за право называться графиней?       — Шарлотта.       Она вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Луиза — в ночной рубашке, со свечой в руке, тёмные волосы распущены по плечам. Мать. Каждый раз, глядя на младшую сестру, Шарлотта видела мать: тот же тёмно-каштановый оттенок, те же мягкие черты, та же манера склонять голову чуть набок. Ничего от Эйвери. Зато от Эллин де Вильре — всё, до последней ресницы.       — Ты правда уходишь… — прошептала Луиза. Не спросила, а констатировала.       Шарлотта замерла с саквояжем в руках. Врать не было смысла: Луиза всегда знала всё раньше, чем ей говорили, — такое свойство младших сестёр.       — Правда.       Луиза вошла, плотно притворив за собой дверь. Поставила свечу на комод. Подошла ближе, вглядываясь в хаос на кровати — разрозненные чулки, смятая шаль, маленький кинжал, который Шарлотта собиралась спрятать в рукав.       — Я помогу, — сказала она.       — Лу, ты не понимаешь…       — Я понимаю, что через месяц в этом доме останусь я одна, — голос Луизы дрогнул, но она справилась с ним раньше, чем дрожь перешла в слёзы. — Одна с отцом, с долгами и с твоим проклятым графом, который, если ты сбежишь, может потребовать младшую сестру в качестве замены. Понимаю ли я? Я понимаю, Шарлотта.       Повисла пауза. Сёстры смотрели друг на друга, и в этот миг между ними встало всё, что они не говорили вслух: страх, любовь, несправедливость, в которой обе родились.       — Но ты хорошая, — тихо сказала Луиза. — Ты всегда была хорошая. Ты заступалась, когда меня дразнили. Ты отдала мне своё жемчужное ожерелье в день моего первого бала, хотя сама его обожала. Ты… — она перевела дыхание, — ты не заслуживаешь Лестрейнджа. Никто не заслуживает. Я помогу тебе, а потом разберусь с остальным. Что-нибудь придумаю.       Луиза взяла со стула дорожный плащ сестры, ловко свернула, сунула в саквояж. Её движения были куда спокойнее, чем у Шарлотты, — то ли оттого, что она не бежала, то ли оттого, что всегда была разумнее из них двоих.       Дверь скрипнула. Луиза и Шарлотта обернулись одновременно.       На пороге стоял Эдмунд — кузен, сын покойного брата Джеральда, Эшли. В рубашке, наспех заправленной в бриджи, в накинутом на плечи сюртуке, с выражением лица человека, которого разбудили посреди ночи и который немедленно понял: что-то не так.       — Вы что, — прошипел он, прикрывая дверь, — с ума сошли? Орать на весь дом в третьем часу ночи?       — Мы не орём, — возразила Шарлотта.       — Вы орёте шёпотом. Это куда хуже, — Эдмунд обвёл глазами разгромленную комнату, саквояж, плащ, две свечи и двух сестёр с лицами заговорщиц. — Так. Кто бежит и куда?       — Я, — сказала Шарлотта. — Куда — пока не решила.       Эдмунд сжал переносицу. Потом выдохнул, мотнул головой, как человек, который понял, что спорить с эйвериевским упрямством бесполезно, — он жил с этой семьёй уже два года и усвоил урок.       — Хорошо, — он подошёл к саквояжу, оценил его содержимое и добавил из шкафа тёплые чулки, забытые Шарлоттой впопыхах. — Плащ лучше взять другой — этот слишком новый, сразу видно, что из богатого дома. В кухне есть старый, который миссис Гримшоу всё грозилась выбросить. Подойдёт.       Луиза смотрела на него с благодарностью. Шарлотта — с удивлением.       — Ты нам поможешь?..       — Я помогу, потому что иначе ты влипнешь ещё до рассвета, — Эдмунд сунул в саквояж шерстяной шарф. — Так. Деньги?       — У меня немного. Драгоценностей не беру — слишком заметно.       Эдмунд кивнул каким-то своим мыслям, выпрямился и, помедлив долю секунды, извлёк из внутреннего кармана сюртука плоский кожаный мешочек. Взвесил на ладони и протянул Шарлотте.       — Здесь двадцать гиней. Не трать всё сразу. — Эдмунд, я не могу…       — Можешь. Умрёшь — не прощу, — он усмехнулся кривоватой фамильной усмешкой: он тоже был Эйвери. — Кроме того, у меня есть небольшой доход с имения, которое отец оставил мне в обход Джеральда. Прокормлюсь. А ты — нет.       Шарлотта сжала мешочек в ладони. Козья кожа была тёплой от чужого тепла.       — Куда ты пойдёшь? — спросил Эдмунд, понизив голос. — Есть план? Имя? Адрес?       — Да мне бы выжить хотя бы, — сказала Шарлотта, и впервые за весь вечер голос её прозвучал не как лезвие, а как живой, уставший, испуганный голос двадцатилетней девушки, которая в три часа ночи собирает саквояж и не знает, увидит ли ещё когда-нибудь эту комнату. — План будет потом.       Эдмунд посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.       — Слушай. Через три часа начнёт светать. Я провожу тебя в порт. У восточного причала стоит корабль — «Гордость Дувра», купеческое судно, отплывает завтра с утренним отливом на Лиссабон. Купцы и моряки — народ грубый, но чести в них больше, чем в иных пэрах. Если заплатить, они не спросят, от кого ты бежишь. Высадят тебя подальше отсюда, а там… — Он развёл руками. — А там уж как распорядится Господь и твой острый язык.       — Ты проводишь?       — До самых сходней. Одевайся теплее, на воде ветер.       Луиза порывисто обняла сестру — крепко так, до хруста рёбер.       — Я напишу… — прошептала Шарлотта в волосы сестры. — Как только смогу.       — Я знаю.       И они разомкнули объятия. Утро было уже близко, и времени почти не осталось.       Когда кузены Эйвери собрали вещи Шарлотты, они покинули особняк. Признаться честно, шли они долго. Очень долго.       Погода в марте выдалась прохладной. Небо на востоке ещё только угадывалось — серое на чёрном, точно разбавленные чернила. Город просыпался: где-то гремели ставнями, где-то телега торговца рыбой прогрохотала по булыжнику, оставляя за собой запах трески и соли.       Эдмунд шёл первым, Луиза — рядом с сестрой, плечом к плечу, изредка поправляя на ней съехавший капюшон. Шарлотта молчала. Молчала, когда саквояж оттянул руку. Молчала, когда старый плащ миссис Гримшоу принялся тереть шею. Молчала, когда башмаки — бальные, не для мостовых — натёрли пятку так, что каждый шаг отдавал болью. Только стискивала зубы и перехватывала саквояж из правой руки в левую. Эйвери не жалуются. Никогда не жалуются. Им гордость не позволяет этого сделать.             Эдмунд, впрочем, заметил. Не мог не заметить: хромота к концу второго часа сделалась очевидной, как ни прячь.       — Давай понесу, — сказал он, не оборачиваясь.       — Я справлюсь.       — Я не спрашивал, справишься ли. Давай сюда.       Она молча и без благодарностей отдала саквояж, но Эдмунду, впрочем, благодарность была и не нужна. Он забросил поклажу на плечо и ускорил шаг.       К восточным причалам вышли затемно. Мачты кораблей чернели на фоне светлеющего неба — лес, лишённый листвы, паутина снастей и канатов. Пахло дёгтем, солью, гниющим деревом и… свободой. Где-то скрипели блоки. Где-то матрос, сонный и злой, затягивал узел на причальном канате.       Эдмунд остановился, всматриваясь в ряды судов. В полутьме все они казались одинаковыми — тёмные остовы, покачивающиеся на ленивой волне. Он прищурился и кивнул на ближайший:       — Кажется, этот.       Шарлотта посмотрела на корабль. Деревянный борт, облупившаяся краска, на носу — выцветшая гордая надпись, которую не разобрать в сумерках. Никакой позолоты. Ничего общего с теми экипажами, в которых она привыкла ездить на балы.       Луиза всхлипнула сзади, а Шарлотта услышала этот звук — тихий, задавленный, — и он ударил больнее, чем натёртая нога.       Эдмунд перекрестил воздух перед нею — широко, истово, так, как крестил его самого в детстве отец, прежде чем отправить в школу. Пальцы коснулись лба Шарлотты, и она не отстранилась.       — Господь с тобой, — сказал он негромко. — Господь с тобой всегда, Чарли. Даже когда ты сама с собой не в ладу.       Полез за пазуху. Достал простой, без украшений, крест на потёртом шёлковом гайтане — деревянный, тёмный от времени, с затёртым до почти невидимости Распятием.       — Возьми.       — Откуда?..       — От дяди Аврелия. Брат отца, младший, ты его не застала. — Эдмунд помолчал, подбирая слова. — Он… одним словом, сбежал. Ещё до твоего рождения. Полюбил девушку из крестьян, а Джеральд ему, разумеется, сказал: «Не смей». Ну, он и посмел. Уехали куда-то на север. Отец говорил, что там и умер — лихорадка скосила обоих в одну зиму. Вот крест остался. Мне его мать отдала перед смертью, сказала: «Передай тому, кому он будет нужнее, чем тебе».       Эдмунд накинул гайтан на шею Шарлотты. Крест лёг поверх грубой шерсти плаща — невесомый, почти неощутимый.       — Мне кажется, ты — тот самый человек.       Шарлотта сглотнула. Пальцы сами сжались на деревянной перекладине.       Луиза подошла и молча взяла сестру за руку. Голубые глаза её были полны слёз, но лицо оставалось спокойным — эйвериевская выдержка, пришедшая в семью через брак, проявилась в младшей дочери немного иначе.       Над Темзой занимался рассвет — жидкий, блёклый, мартовский. Где-то на «Гордости Дувра» — или как там назывался этот корабль — начали поднимать паруса.       Пора.       Шарлотта резко шагнула к Луизе и горячо поцеловала сестру в щёку. Лу не успела ответить — только пальцы сжались на рукаве сестры и тут же разжались, отпуская. Затем — Эдмунд. Шарлотта привстала на цыпочки, коснулась губами его колючей от ночной щетины скулы и отстранилась раньше, чем он успел сказать хоть слово.       — Идите, — сказала она. — Не стойте. Хуже, когда стоите.       И пошла.       Сходни оказались испытанием. Не широким парадным трапом, по какому поднимаются знатные пассажиры, а шаткой доской с набитыми поперечинами — грузовой сходней, предназначенной для матросов с тюками на плечах. Доска прогибалась под каждым шагом, и Шарлотта, прижимая саквояж к груди, балансировала, как канатоходец. Юбки цеплялись за край доски, старый плащ норовил соскользнуть с плеча. Пахло тиной от мокрого дерева, и этот запах, смешанный с солью и чем-то рыбным, ударил в нос — запах другой жизни, в которой она пока ещё чужая.       Ступив на палубу, она едва не поскользнулась на мокрых досках. Ухватилась за канат, больно ободрав ладонь о пеньку, и на мгновение замерла: на палубе, шагах в десяти, двое матросов ворочали бочонок. Они не обернулись. Шарлотта выдохнула и двинулась дальше, пригибаясь, огибая бухты канатов и какие-то ящики — в тень, в укрытие, туда, где её не увидят до времени.       Убежище нашлось в кормовой части, под квартердеком — низкая дверца, за ней тесный трюмный закуток, пропахший копчёным мясом, мускатом и сушёными яблоками. Корабельная кладовая. К припасам не лазали без нужды: кок — только днём, боцман — когда проверял сохранность груза. Ночью сюда никто не сунется.       Шарлотта протиснулась внутрь. Втиснулась между мешками с мукой и связками вяленой рыбы, свернулась, поджав колени к подбородку, натянула старый плащ до самых глаз. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый скрип корпуса, каждый шаг над головой отдавался дрожью в спине.       Она нащупала под плащом крест — дядин, Аврелиев, — зажала в кулаке. Закрыла глаза. Дышать старалась ровно, медленно, как учила мать в детстве, когда маленькая Чарли просыпалась от кошмаров.       — Господи, — прошептала она одними губами, без голоса, — если Ты есть, если Ты там, наверху, и если Тебе есть дело до глупой женщины, которая бежит неизвестно куда… не оставь. Просто не оставь. Я больше ни о чём не прошу.       Корабль качнуло. Где-то наверху матросы перекликались грубыми голосами. Потом всё стихло, и только вода плескала о борт.       Шарлотта Эйвери — виконтесса, беглянка, женщина без будущего — сидела в темноте среди солонины и мускатных орехов и ждала рассвета.       Звучит как анекдот.       А на деле — суровая реальность.