Здесь только море

      Сириус проснулся рано, с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь кормовое окно. Голова была тяжёлой, во рту оставался привкус вчерашнего рома, а мысли путались, как снасти после шторма. Он сел на койку, поморщился от боли в плече (рана заживала, но напоминала о себе) и уставился в стену.       Вчерашний вечер не шёл у него из головы.       Она сидела в углу с Марлин. Смеялась, шепталась, дурачилась и смотрела на этих девиц из борделя с таким выражением лица, будто они лично оскорбили её до глубины души. А потом — он видел, он всë-всë видел! — она поцеловалась с Марлин прямо в губы и слишком долго для простого дружеского жеста. Или нет? Может, он просто ничего не понимает в женских обычаях?       И ещё эти девицы… Мари, Бесс, Сюзанна. Они всегда встречали его как родного, вешались на него, смеялись, тащили к себе. И ему это нравилось. Точнее, раньше нравилось. А вчера...       Вчера ему было не весело.       Он сидел в их окружении, пил ром, улыбался, но краем глаза следил за Шарлоттой. Видел, как она вспыхнула, когда Мари назвала её бледной, как она сжала кружку, когда Бесс упомянула, что груди у неё нет. И надо было — надо! — заступиться. Сказать: «Она не бледная, просто мало бывает на солнце». Или: «У неё отличная фигура, вам-то какое дело?». Или хотя бы отстранить этих девиц, пока они не обидели её ещё сильнее. А он промолчал. Идиот.       Сириус зарычал сквозь зубы и поднялся. Сон больше не шёл. Он натянул рубаху, пригладил волосы и вышел на палубу. «Мародёр» спал, только вахтенный кивнул ему с мостика, и капитан решил прогуляться по утренней Тортуге. Проветрить голову да подумать (над чем именно, думаю, вы догадались).       Улицы были пустынны. Ночные гуляки уже разошлись, дневные торговцы ещё не открыли лавки. Солнце только начинало припекать, и в воздухе пахло морем, водорослями и свежеиспечённым хлебом из какой-то дальней пекарни. Блэк брёл без цели, засунув руки в карманы, пока не заметил мальчишку.       Тот сидел на корточках у невысокой каменной ограды — той самой, что отделяла участок с тропическими цветами от дороги, — и деловито обрывал алые бутоны. Те самые цветы, что росли здесь в изобилии: крупные, с тёмной сердцевиной, цепляющиеся корнями за камни. Сириус подошёл ближе.       — Эй, парень, — окликнул его Сириус. — Ты что делаешь?       Мальчишка подскочил, прижимая цветы к груди, и уже собирался бежать, но, узнав Бродягу, замер.       — Я ничего! — выпалил он. — Я только... это... цветов нарвать хотел. Для девочки.       — Для девочки?       — Ага, — мальчишка шмыгнул носом. — Она красивая. Я за ней бегаю, а она не смотрит. Думаю, цветы подарю, может, глянет. Скажет: «Ой, какие красивые, спасибо», а я ей: «Это тебе, Мегги». И она, может, улыбнётся.       Сириус замер. Мальчишка — чумазый, тощий, в драной рубахе — смотрел на него с такой надеждой, будто эти цветы могли решить всё.       — Беги, — сказал он вдруг. — И подари своей Мегги прямо сейчас, не тяни.       Мальчишка просиял и рванул прочь, сверкая пятками, а Сириус остался стоять у ограды, глядя на цветы. Мысли его крутились вокруг одного: «Чем я хуже мальчишки?». Мальчишка нарвал цветов для девчонки, которая на него даже не смотрит, а он, капитан Бродяга, не может сорвать пару бутонов для своего писаря? Для женщины, которая ему...       Которая ему что?       Он не стал додумывать. Огляделся по сторонам, вокруг никого не было, да и лавка ещё закрыта. Цветы росли прямо здесь, яркие, свежие после ночного дождя. Он наклонился, быстро сорвал несколько штук и прижал к груди, чувствуя себя до глупого счастливым. Его Роза-Мимоза достойна цветов. Она же баба, а бабы любят всякое такое. И цветы эти отличаются от прочих, что росли на острове. Ей должно понравиться!..       — А ну стоять!       Сириус обернулся. Из-за угла вылетела старуха, которая держала лавку. Глаза её метали молнии, а в руке была клюка, которой она размахивала с явным намерением пустить её в ход.       — Воруешь?! — закричала она. — Среди бела дня?! Цветы мои воруешь, негодяй?!       — Сеньора, я не ворую, я просто...       — «Просто»! — передразнила она. — «Просто»! А ну верни на место! Это мои цветы, я за ними ухаживаю, я их поливаю, я их от солнца прикрываю! А ты рвёшь! Как какой-то... как какой-то матрос!       — Вообще-то я капитан.       — Да мне плевать, кто ты! — она ткнула клюкой в его сторону. — Цветы верни! Живо!       — Не могу, — он попятился, пряча цветы за спину. — Они для одной важной дамы.       — Для дамы?! — старуха презрительно фыркнула. — Какая дама? Эти шлюхи из борделя? Для них цветы рвёшь?! Чтобы они тебя ещё крепче любили?!       — Нет! — возмутился он. — Это не для шлюхи! Это для... — он осёкся. Для кого? Для писаря? Для дочери виконта? Для женщины, которая его крестом чуть не прибила? — Это для очень порядочной леди.       Старуха прищурилась.       — Порядочные леди на Тортугу не заплывают, — отрезала она. — Врёшь ты всё! А ну пошёл прочь! И чтоб я тебя здесь больше не видела! Узнаю, что ты ещё раз к моим цветам полез, — прокляну! И не посмотрю, что ты капитан. У меня знаешь, какие связи?!       Сириус, не дожидаясь продолжения, побежал. Клюка просвистела в воздухе, едва не задев его по спине. Он бежал по причалу, прижимая цветы к груди, как тот мальчишка, и простым счастливым дураком.       Зато цветы нарвал!..

***

      Шарлотта сидела на койке, поджав ноги, и хмурилась на лист бумаги так, будто тот был виноват во всех её бедах. Перо то и дело замирало, а затем снова принималось скрипеть. Она бормотала строки, зачёркивала, переписывала и снова зачёркивала.       Марлин сидела на полу, привалившись спиной к сундуку. В последнее время она чаще начала захаживать к Шарлотте просто так — посидеть, помолчать, иногда поболтать. Вот и сейчас она лениво перекатывала акулий зуб на красной нити и наблюдала за мучениями подруги.       — Чаво ты там строчишь? — спросила она наконец. — Третий лист уж портишь. Бумага-то не казённая, чай. Пожалей деревья.       — Стихи, — коротко ответила Шарлотта, не поднимая головы.       Марлин аж приподнялась.       — Стихи? — переспросила она. — Ты стихи пишешь? Вот уж не думала, что наша Роза-Мимоза ещё и поэтка.       — Не поэтка. Просто... мысли в порядок привожу. И рифма у меня не идёт. Вот послушай.       Она откашлялась и тихо, но отчётливо прочла:       — «О, Спаситель мой, постойте! Я солгала вам трижды, без стыда. Вы не велели: «К рыбам её, в воду!», И я осталась — странно — навсегда...»       Марлин притихла. Шарлотта, не замечая её реакции, продолжила:       — «Вы старше, строже, сдержанней на слово, и шрам у плеч от выстрела, увы. Я помню ночь, как молча, бестолково молилась, чтоб дышали снова вы».       — Дальше пока нет, — призналась она. — Но главная беда — в первой строфе. «Постойте» и «в воду» не рифмуются. Совсем. Я уже думала заменить «в воду» на «в беду», но это меняет смысл. Или «постойте» на «простите». Или...       — Погодь-погодь, — перебила Марлин и села совсем прямо. — Это кто ж такой «Спаситель»? Спаситель со шрамом у плеча, который не велел тебя к рыбам кидать? Это ж... — она осознала и ахнула. — Это ж Бродяга?!       Шарлотта покраснела и уткнулась в бумагу.       — Ну... да.       Марлин тяжело вздохнула. Потрясла головой. Потом ещё раз вздохнула — так тяжело, будто на неё взвалили бочонок пороха.       — Якорь мне в глотку, — пробормотала она. — Любовные стихи про Бродягу. Ты хоть понимашь, чаво творишь, а?       — Я не специально. Оно само написалось.       — Само оно не пишется. Само токмо море волнуется, — Марлин потёрла лицо ладонями и вдруг спросила в лоб: — Ты любишь ёго?       Шарлотта замерла. Пальцы её сжали край бумаги.       — Кажется, да, — ответила она, и голос её дрогнул. — А кажется, и нет… Я запуталась!.. Я не знаю.       — Ну, знаешь што, Роза-Мимоза, — Марлин решительно хлопнула себя по коленям. — Чёрт с тобой, упрямой девкой. Делай, как я скажу. Пару дней избегай ёго. Не подходи, не заговаривай, не гляди. Ежели он тебе на самом деле без разницы — ты и не заметишь. А ежели нет... сама поймёшь. И он поймёт. Бродяга не дурак. Он забеспокоится, начнёт искать тебя, глазами шарить. И вот тогда и увидишь — любит или так просто.       Шарлотта подняла глаза. В них была надежда и страх.       — А если он не заметит?       — Заметит, — Марлин усмехнулась. — Он на тебя вчера так смотрел, когда мы целовалися, што я думала — прям щас встанет и меня за борт выкинет. Ох, заметит, Чарли. Ты токмо сама не сдавайся раньше времени. Поняла?       — Поняла, — тихо ответила Шарлотта.       — Вот и ладушки, — Марлин поднялась, потянулась до хруста в костях. — А стихи свои... это... не бросай. Хорошие стихи. Токмо рифму поправь. И это... не говори ему пока. Пусть сперва помучается.       — Ты жестокая.       — Я справедливая, — Марлин подмигнула. — Ладно, пойду. А ты думай давай. И это... не реви. Всё у тебя сладится.       Она вышла, оставив Шарлотту одну. Та ещё долго смотрела на лист бумаги и думала о капитане. А потом снова взялась за перо и попыталась подобрать рифму к «постойте». Получалось плохо. Но она старалась.       Шарлотта ещё десять минут мучилась над рифмой, перебирая варианты: «постойте» — «на койке», «постойте» — «не троньте», «постойте» — «запомни». Ничего не подходило. Она зачеркнула последний вариант с такой силой, что перо брызнуло чернилами. А потом вдруг — будто кто-то свыше нашептал — она отложила рифму в сторону и записала новую строфу, целую, готовую, явившуюся целиком:       Сидела рядом, слушала дыханье, Считала шторм по скрипу корабля, И в этом зыбком, тесном колыханье Вдруг дом нашла — без имени, без «я».       Она перечитала — раз, другой, третий — и прижала ладонь к губам. Это было... прекрасно. Нет, правда прекрасно. «Считала шторм по скрипу корабля» — она не просто слышала море, она научилась чувствовать его через звук, как дышит «Мародёр», как стонут его снасти. А последняя строка — «дом нашла — без имени, без "я"» — это ведь про него. Про неё. Про них. Дом — не место. Дом — это капитанская каюта, запах соли и рома, серые глаза и тихое «тише, маленькая». Дом — это когда она теряет себя, своё имя, свою прежнюю жизнь и находит что-то большее.       — Я второй Шекспир, — прошептала она, глядя на бумагу. — Ей-богу, второй Шекспир.       В дверь постучали.       Шарлотта подпрыгнула на койке, схватила листок со стихами и сунула его под подушку. Сердце заколотилось где-то в горле. Она пригладила волосы, одёрнула рубаху и только потом ответила:       — Кто там?       — Это я.       Голос Сириуса звучал иначе, чем обычно. Никакой усмешки, никакого «архангела Михаила» — он давно перестал так шутить, поняв, что для неё это не шутка, а неуважение. Просто «это я». И от этой простоты у Шарлотты перехватило дыхание.       — Войдите.       Она отодвинула засов. Дверь скрипнула, и на пороге возник капитан — слегка растрёпанный, в рубашке, которая намокла на плечах не то от пота, не то от утренней росы. Вид у него был такой, будто он пробежал через весь остров. А в руках...       Цветы.       Крупные, алые, с тёмной сердцевиной, ещё хранящие капли влаги на лепестках. Один лепесток был примят, другой надорван — видно, что их сжимали слишком сильно, пока бежали. Такие цветы не покупают. Такие срывают украдкой, оглядываясь по сторонам, а потом несут, прижимая к груди, как сокровище.       — Это вам, — сказал Сириус и протянул букет. Голос его звучал глухо, будто слова застревали в горле. — С Тортуги. То есть... они тут растут, на острове. Я увидел и подумал... ну, вы же женщина. Женщины любят цветы. Вот.       Шарлотта стояла, не в силах пошевелиться. Пальцы её невольно потянулись к цветам, коснулись влажных лепестков.       — Вы купили их? — спросила она, хотя уже знала ответ.       Сириус отвёл глаза. Потёр затылок. Потом тяжело, обречённо вздохнул, понимая, что врать бесполезно.       — Нет. Я их украл.       — Что?!       — Там был участок у старой лавки с амулетами. Ну, той самой, где вы вчера покупали акулий зуб… Цветы росли у каменной ограды. Я сперва увидел, как мальчишка рвёт их для своей девчонки. А потом подумал: чем я хуже мальчишки? — он криво усмехнулся. — Нарвал. И тут из-за угла явилась старуха, представляете? Та самая, что торгует амулетами. С клюкой. Орала на меня так, что чайки с причала сорвались. Кричала, что я вор, что у неё нет управы на пиратов, что она меня проклянёт и всех моих потомков до седьмого колена.       Шарлотта слушала, приоткрыв рот. Алая краска заливала её щёки — но не от гнева или стыда, а от чего-то совсем другого.       — И что вы сделали?       — Бежал, — он пожал плечами, как будто это было самой естественной вещью на свете. — Бежал через весь остров с цветами в руках, как дурак. Старуха грозилась меня проклясть, а я думал только об одном: «Зато цветы нарвал».       Повисла тишина. В каюте было слышно только, как плещут волны о борт «Мародёра» да где-то наверху перекрикиваются матросы. Шарлотта смотрела на цветы — украденные, примятые, сорванные второпях, — и чувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. Не просто благодарность или радость, а что-то огромное, тёплое, пугающее своей силой.       — Вы украли цветы, — медленно произнесла она, — для меня.       — Ну да, — он снова потёр затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Глупо, наверное. Но я подумал: вы тут сидите одна, пишете свои записи, а на берегу такое... И вообще. Вам, наверное, никто никогда цветов не дарил. Кроме того подагрика, но его цветы не считаются.       — Лестрейндж не дарил мне цветов, — тихо сказала Шарлотта. — Он дарил только долговые расписки моему отцу.       — Вот видите, — Сириус кивнул, будто это всё объясняло. — А у меня долговых расписок нет, зато есть украденные цветы. Берите, пока старуха не нагнала.       Шарлотта протянула руки и приняла букет. Пальцы её дрожали. Она прижала цветы к груди и вдохнула их аромат — тонкий, сладковатый, с лёгкой горчинкой морской соли. И вдруг поймала себя на том, что улыбается — широко так, открыто, как не улыбалась уже много лет. Может быть, никогда.       — Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — За цветы. И за то, что рассказали. Я... Я очень ценю это.       Сириус смотрел на неё — на то, как она прижимает цветы к груди, как сияют её зелёные глаза, как дрожат ресницы, — и чувствовал, что всё это было не зря. И старуха с клюкой, и бег через половину острова, и чувство неловкости, с которым он стоял сейчас на пороге её каюты. Всё было не зря.       — Я рад, — сказал он просто.       И в этот момент с палубы раздался громовой голос Сохатого:       — Бродяга! Бродяга, ты где?! Мы с Лунатиком и Хвостом в «Три чайки» собрались! Ты с нами или как?!       Сириус выдохнул. Момент был разрушен, но он не злился. Наоборот — испытывал что-то похожее на облегчение.       — Меня зовёт долг, — сказал он, отступая на шаг. — Долг и Сохатый. Срочно в таверну.       Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг замер и добавил, не оборачиваясь:       — Мисс Эйвери, если та старуха вдруг появится на корабле и спросит про цветы... Вы меня не видели. Договорились?       — Договорились, — ответила она, всё ещё улыбаясь.       И он исчез за поворотом. А Шарлотта осталась стоять в дверях каюты, прижимая к груди краденые цветы, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Потом она бережно поставила цветы в лучший кувшин, который нашёлся в каюте, и ещё долго смотрела на них, лёжа на койке. Наверху гремели шаги, и Сохатый орал что-то про то, что Бродяга сегодня рассеянный и вообще какой-то подозрительный.       А она улыбалась. И знала — теперь точно знала, — что избегать его у неё не получится. Как бы Марлин ни настаивала.

***

      Таверна «Три чайки» встретила их привычным шумом и гамом. Дневной народ ещё не разошёлся, и за столами сидели вперемешку пираты, торговцы, портовые грузчики и пара сонных зевак, которые, кажется, остались здесь со вчерашнего вечера. Лили, как всегда, разливала эль за стойкой, а Петуния сидела в углу с приходной книгой и смотрела на посетителей с видом королевы, которую заставили мыть полы.       Четверо друзей заняли стол у окна. Сириус, всё ещё думающий о цветах и о том, как удачно сбежал от расспросов, рассеянно крутил кружку. Римус, как всегда, был спокоен и немногословен, но в глазах его читался тот самый мягкий юмор, с которым он наблюдал за друзьями ещё с юности. Хвост, суетливый и вечно дёргающийся, пытался участвовать в разговоре, но его то и дело перебивали. А Сохатый...       Сохатый, как обычно, говорил громче всех.       — Я вам точно баю, — размахивал он кружкой, расплёскивая эль, — она на меня вчерась иначе глядела! Не так, как раньше! Раньше глядела, мол, «Поттер, ты мне должон». А вчерась — «Поттер, ты мне, конешно, должон, но...» Понимаете? Вот это «но»! В энтом «но» всё дело!       — Может, тебе показалось? — предположил Римус, делая глоток.       — Не показалось! Я такие вещи носом чую! Вернее, сердцем! Вернее...       — Вернее, ты просто хочешь, чтобы так было, — закончил Сириус, не отрывая взгляда от кружки. — Ты уже который год вокруг неё ходишь. То должен, то не должен. То письма пишешь, то не пишешь. Определись.       — Я определился! — Джеймс стукнул кружкой по столу. — Я женюсь на ней.       Римус поперхнулся. Хвост уронил ложку. Сириус наконец поднял глаза и уставился на друга.       — Ты… что?       — Женюсь, — повторил Джеймс с непоколебимой уверенностью. — Как токмо деньжат подкоплю. И куплю колечко. И дом. И всё, что ей надобно. Будет она моей женой, и пусть кто-нибудь токмо попробует мне помешать.       — Ты хоть у неё спросил? — уточнил Римус.       — Зачем? Я и так знаю.       — Что ты знаешь? — поинтересовался Сириус.       — Что она согласится.       — Откуда?       — У неё глазищи такие, — мечтательно протянул Джеймс. — Зелёные. Как у твоего писаря, Бродяга. Токмо у моего писаря нету, у меня Лили.       Сириус поперхнулся и закашлялся. Римус, заметив это, приподнял бровь.       — Кстати, о писаре, — начал он, но Джеймс не слушал. Он уже открыл рот, чтобы продолжить, как вдруг Хвост, который до этого тихо сидел в углу и нервно ковырял ногтем край стола, неожиданно пискнул:       — Эт-та... Парни. Тама к Лили какой-то мужик пристаёт.       Джеймс замер на полуслове. Кружка в его руке остановилась в воздухе. Он медленно, очень медленно повернулся.       У стойки, в двух шагах от Лили, стоял здоровенный мужик в грязной тельняшке и с саблей на поясе. Он нависал над девушкой, уперев одну руку в стойку, и явно не собирался уходить. Лили стояла, скрестив руки на груди, и отвечала ему что-то резкое — по губам читалось: «Отвали, я сказала». Но мужик не отваливал. Наоборот, он протянул руку и схватил её за запястье.       Джеймс поднялся без резких движений и крика, только кружка, которую он поставил на стол, звякнула чуть громче обычного. Он подошёл к стойке, остановился в шаге от незнакомца и тихо, почти дружелюбно сказал:       — У тебя какие-то вопросы к энтой леди?       Мужик обернулся. Был он выше Джеймса на полголовы и шире в плечах. Лицо его, обветренное и загорелое, пересекали три старых шрама — один через бровь, второй через щёку, третий уходил под челюсть. Он расплылся в пьяной ухмылке:       — А тебе чаво, пират? Это твоя, што ль? Я просто поговорить хотел. Девка-то видная. Чего ей с таким, как ты, стоять? Со мной пойдёт.       — Она никуды не пойдёт, — ровно ответил Джеймс. — Отпусти её руку.       — А то что? — мужик хмыкнул и повернулся к нему всем корпусом, выпуская запястье Лили. Та тут же отступила за стойку, потирая руку. — Ты мне што сделаешь, а? Ты ж мелкий. Я таких, как ты, на завтрак жру.       — Я спрашиваю ишо раз, — сказал Джеймс, и голос его стал ниже. — У тебя есть вопросы к леди?       — Да пошёл ты, — мужик грубо и сильно толкнул его в плечо, явно провоцируя.       И тут началось.       Джеймс не стал ждать. Он был быстрее — всегда был быстрее, — и его кулак врезался в челюсть незнакомца раньше, чем тот успел моргнуть. Мужик пошатнулся, но устоял и рванулся в ответ. С грохотом упала кружка. Кто-то закричал, а кто-то засвистел.       Сириус и Римус вскочили одновременно.       — Сохатый! — рявкнул Римус, хватая друга за плечо. — Остынь!       — Он первый начал! — огрызнулся Джеймс, уворачиваясь от удара.       — Ты его спровоцировал!       — И что?! Он к Лили полез!       Сириус попытался вклиниться между дерущимися, но в этот момент мужик двинул Джеймса локтем в скулу, и Сохатый отлетел на соседний стол. Кружки покатились на пол. Эль разлился. И Сириус передумал быть миротворцем.       — Ах ты ж, — процедил он и, не дожидаясь, пока мужик обернётся, вмазал ему в ухо. От души. Так, что у того голова мотнулась в сторону.       — Бродяга! — в один голос воскликнули Римус и Хвост.       — Что?! — рявкнул Сириус. — Он моего друга ударил!       Тут подоспела компания того самого мужика — трое, может, четверо. Они вынырнули из дальнего угла, как крысы, и бросились в драку. Хвост с писком нырнул под стол. Римус, вздохнув, как человек, который очень надеялся, что до этого не дойдёт, поднялся и аккуратно, почти лениво, двинул ближайшему нападавшему в челюсть.       Драка сделалась всеобщей. Сириус орудовал кружкой как дубиной — после ранения он берёг плечо, но двигался всё равно отлично. Джеймс, разгорячённый и счастливый, бил с двух рук. А шрамолицый мужик — тот, что первым полез к Лили, — схватился за саблю.       — Стоять! — рявкнул Римус, заметив это, и перехватил его руку. — Оружие убрал! Живо!       — А то что? — прорычал мужик. — Я твоего дружка на куски порежу!       — Не порежешь, — спокойно ответил Римус и коротким, точным движением вывернул ему запястье. Сабля со звоном упала на пол. — А вот без руки остаться можешь. Оно тебе надо?       Мужик взвыл от боли и отшатнулся. Его компания, увидев, что главарь обезоружен, дрогнула. В этот момент Сириус добавил кому-то ещё, Джеймс отправил в полёт последнего смельчака, и драка кончилась так же внезапно, как началась. Дверь распахнулась, и на пороге появился Роберт Эванс — хозяин таверны, крупный мужчина с седыми висками и тяжёлым взглядом. Он обвёл зал взглядом, оценил масштаб разрушений и рявкнул:       — Все вон! Живо! На улицу!       Драчунов как ветром сдуло. Компания шрамолицего, подхватив своего побитого главаря, выкатилась на улицу. За ними четверо с «Мародёра». Дверь захлопнулась за их спинами, и они оказались на утоптанной земле перед таверной, тяжело дыша, с разбитыми костяшками и синяками.       Сириус выпрямился и ткнул пальцем в сторону незнакомцев:       — Ещё раз увижу вас рядом с этой таверной, и вы у меня на рее болтаться будете. Усекли?!       Шрамолицый мужик, держась за разбитую челюсть, сплюнул кровь и злобно зыркнул в ответ:       — Я тя запомнил, Бродяга. Вот эти шрамы, — он ткнул пальцем в своё лицо, — мне твой прежний капитан оставил, Флинт. Давно дело было, но я не забыл. И брат мой не забыл. Он тебя сыщет. За меня ответишь, за всё ответишь.       — Какой брат? — холодно спросил Сириус.       — Узнаешь, — буркнул мужик. — Скоро узнаешь.       Враги, ворча и огрызаясь, скрылись в переулке. Четверо друзей остались стоять посреди улицы — растрёпанные, побитые, но довольные.       — Ну? — спросил Римус, потирая ушибленную челюсть. — Оно того стоило?       — А то ж, — ответил Джеймс и широко улыбнулся. — Ты видал, как он грохнулся? Это ж было прекрасно.       — Я видал, как ты своротил два стула и расколошматил кружку, — заметил Сириус. — За которую, между прочим, теперича платить.       — Я заплачу, — отмахнулся Джеймс. — Из своих. Лили мне счётец выставит — я оплачу. Всё, что она скажет.       Хвост, всё ещё дрожащий, вылез из-за бочки, куда его занесло во время драки.       — А меня кто-нибудь видал? — робко спросил он.       — Ты был великолепен, — серьёзно ответил Римус. — Особливо когда башмаком запустил.       — Я попал?       — В меня, — признался Сириус, потирая затылок. — Метко. Уважаю.       Хвост покраснел, но было видно, что он горд. А Джеймс уже обернулся к таверне и помахал рукой в окно — Лили, стоявшая за стеклом, покачала головой, но улыбнулась. Чуть-чуть, едва заметно. Но он заметил!       И… этого было достаточно.       — Ну и куда теперича? — спросил Хвост, всё ещё прижимая к груди башмак, который подобрал с пола таверны. — Может, на корабль вернёмся? А то я это... инструменты хотел перебрать, бинты пересчитать, и...       — Хвост, — перебил Джеймс, хлопнув его по плечу так, что Питер пошатнулся, — ты токмо што запустил башмаком в капитана и попал, тебе положено выпить за это. И нам положено! Идём в другую таверну.       — В другую? — Хвост нервно оглянулся на «Три чайки». — А эта чем не угодила?       — Эта угодила, — ухмыльнулся Сохатый, — но туда мы ещё вернёмся, когда Лили остынет. А пока… есть тут одно местечко на другом конце острова. «Гнилой буй», слыхали? Тихо так, спокойно, никто не дерётся. Почти.       Римус, шедший чуть позади, вздохнул, словно он смирился с чем-то неизбежным.       — Начинать новую драку в другом конце острова, — пробормотал он себе под нос, — это несерьёзно, знаете ли. Абсолютно несерьёзно. Мы же взрослые люди, как-никак. У нас корабль, обязанности… Репутация, в конце концов.       — Какая репутация? — обернулся через плечо Сириус.       — Именно та, которую мы только что подтвердили, разнеся полтаверны.       — Мы не разнесли, — возразил Джеймс. — Мы слегка... переставили мебель.       — Стулья были сломаны, Сохатый. Три стула. И, если не ошибаюсь, кружка.       — Кружка была одна, да и она треснула ещё до нас, я видел!       — Ты не мог этого видеть, потому что в этот момент ты летел на стол.       — Я не летел! Я... тактически отступал. В горизонтальном положении.       Сириус фыркнул. Римус снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе слышалось что-то похожее на смех. Он был самым спокойным из них — всегда был, — но именно это спокойствие и делало его незаменимым. Римус не кидался в драку первым, как Джеймс. Не загорался гневом, как Сириус. Он был тем, кто просчитывал последствия, помнил о долгах и обязанностях, читал книги и мог поддержать разговор о чём угодно — от навигации до философии. Но при этом он никогда не осуждал друзей. Просто принимал их такими, какие они есть. И тихо, незаметно присматривал за ними, как старший брат.       — Знаете, — заговорил вдруг Хвост, который до этого молча плёлся позади и нервно тёр руки, — а я ведь чуть не попал в того здорового. Ну, который на Джеймса набросился.       — Ты в меня попал, — напомнил Сириус.       — Это случайно! Я вообще в него целился. Просто он двинулся, а ты нет.       — То есть ты хотел попасть в него, а попал в меня. И это, по-твоему, лучше?       — Ну... Ты же капитан. Ты выдержал. А он бы, может, обиделся.       Джеймс заржал. Сириус покачал головой, но уголок его рта дёрнулся. Хвост был странным — трусливым, суетливым, вечно трясущимся, — но в нём была своя, особая преданность. Он не был бойцом, красавцем или, на крайний случай, душой компании. Но он был своим! И когда приходилось штопать раны, считать припасы или тихо сидеть в углу и не отсвечивать, лучше Хвоста не было никого. Он знал корабль до последнего гвоздя. Знал, где что лежит, что скрипит, что требует починки. И пусть он никогда не полез бы в драку первым, но башмаком запустил. И это что-то да значило.       — Ладно, — сказал Сириус, сворачивая в переулок. — «Гнилой буй» так «Гнилой буй». Только без драк, у меня плечо ещё не зажило, а вы мне всю повязку сорвали.       — Это не мы, это тот мужик, — заметил Джеймс.       — Тот мужик сорвал повязку, а ты сорвал стул. Я считаю, вы квиты.

***

      «Гнилой буй» оказался таверной поменьше и поспокойнее. Здесь не было ни ярких вывесок, ни девиц из борделя, ни толпы. Несколько столов, пара тусклых фонарей, стойка, за которой скучал пожилой трактирщик с таким лицом, будто он видел всё на свете и уже ничему не удивлялся. Посетителей было немного — местные рыбаки, двое матросов с какого-то брига, старик, дремавший в углу.       Когда четверо вошли, трактирщик поднял голову — узнал Сириуса и спокойно кивнул.       — Бродяга. Давненько тебя не было.       — Дела, — коротко ответил Сириус. — Рому на четверых. И чего-нибудь пожрать.       — Сделаем.       Никто не вскакивал, не кричал, не бежал обниматься. Здесь Бродягу знали, но знали иначе. Не как легенду или героя борделей, а просто как капитана, который иногда заходит выпить. И это было... приятно. Спокойно. По-домашнему, если так вообще можно было назвать.       Они заняли стол у стены. Хвост тут же принялся раскладывать на коленях содержимое своих карманов — он всегда таскал с собой моток ниток, пару игл и какую-то мелочь на случай, если что-то понадобится. Римус, устроившись поудобнее, достал из-за пазухи небольшую книгу в потёртом кожаном переплёте — он умудрялся читать даже в тавернах.       — Что читаешь? — спросил Джеймс, заглядывая через плечо.       — Трактат о навигации по звёздам. Очень увлекательно.       — Звёзды — это скучно. Вот драка — это увлекательно.       — Драка — это не увлекательно, — возразил Римус, не поднимая глаз от страницы. — Это хаотичное расходование ресурсов и энергии. Звёзды, в отличие от драк, предсказуемы. И они не ломают стулья.       — Стулья — расходный материал, — авторитетно заявил Джеймс.       Сириус, слушая их перепалку, откинулся на спинку стула и улыбнулся. Плечо ныло, костяшки саднили, но на душе было хорошо. Рядом сидели его люди. Его друзья. Его семья — та, которую он выбрал сам. Сумасшедший Сохатый, рассудительный Лунатик, трусливый, но верный Хвост. Им ничего не стоило разнести таверну, пробежать через весь остров и сидеть теперь в тихом углу, подкалывая друг друга.       Это было правильно.       Это было… его домом.       А трактирщик тем временем уже нёс им четыре кружки и тарелку с чем-то, отдалённо напоминающим жареную рыбу. Римус, отложив книгу, задумчиво разглядывал потолочные балки. Хвост снова перебирал свои нитки. Джеймс вертел головой по сторонам, как всегда высматривая что-нибудь интересное. И, разумеется, нашёл.       — Глядите, — сказал он, понизив голос, и кивнул в дальний угол. — Вон тама, у окна. Видаете? Ничего так, а? Симпатичная.       Сириус лениво скосил глаза в указанном направлении. У окна сидела молодая женщина — одна, без спутников, — и задумчиво крутила в пальцах глиняную кружку. Одета была скромно: тёмное платье, никакой косметики, никаких украшений, волосы убраны в простую причёску. На портовую девку не походила — скорее на жену или возлюбленную какого-то пирата, которая ждала своего мужчину.       — А знаете, на кого она похожа? — вдруг оживился Хвост, щурясь. — На нашего писаря!       — И то правда! — подхватил Джеймс. — Такая ж бледная, сидит так же прямо. И глазищи такие же здоровые.       Сириус прищурился. Посмотрел на женщину, потом перевёл взгляд на друзей, потом снова на женщину и медленно, с расстановкой произнёс:       — Ни капли.       — Чего?! — возмутился Джеймс. — Да ты глянь!       — Я глянул, — Сириус отпил рому и поставил кружку на стол. — И говорю: ни капли не похожа.       — Да чем же?       — Во-первых, лицо. У этой дамы личико слишком доброе, мягкое. А мисс Эйвери смотрит твёрже. У неё взгляд такой, будто она сейчас начнёт читать тебе псалмы, и ты не отвертишься. Во-вторых, нос. У этой дамы нос курносый, аккуратный. А у моего писаря нос... Ну, не курносый, а прямой. Более благородной формы.       — Благородной формы? — переспросил Римус, и бровь его поползла вверх. — Ты разглядывал нос мисс Эйвери?       — Я разглядывал всё лицо, — отрезал Сириус, не заметив подвоха. — И, в-третьих, глаза. У этой дамы глаза ярко-изумрудные. А у мисс Эйвери в тени кажутся карими, только на солнце понятно становится, что они зелёные. И оттенок другой — глубже и темнее, как мох.       Повисла тишина. Хвост замер с ниткой в зубах. Джеймс уставился на капитана, приоткрыв рот. Римус медленно закрыл книгу.       — Ты... — начал Джеймс и осёкся. — Ты это всё прям заметил?       — И это ещё не всё, — продолжал Сириус, не замечая их реакции. — Волосы. У этой дамы волосы чёрные. А у мисс Эйвери — каштановые. И не просто каштановые, а с рыжиной на свету. И когда она нервничает, она вот так поправляет прядь за ухо, — он показал жест, — хотя прядь там не мешается. Это привычка такая. Раньше, наверное, у неё были длинные волосы, а теперь она их стрижёт короче. И кудри у неё мелкие, не как у этой дамы, а тугие. Особенно на висках.       Тишина сделалась звенящей. Хвост переглянулся с Джеймсом. Джеймс переглянулся с Римусом. Римус молча поднял кружку и сделал большой глоток.       — Бродяга, — медленно произнёс Джеймс, — мы спросили, похожа ли та дама на твоего писаря.       — И я ответил, — сказал Сириус. — Не похожа.       — Ты ответил на десять минут. Ты описал её нос, её глаза, её волосы, её привычки… Ты даже знаешь, как она прядь поправляет, Бродяга!..       — И что? — Сириус нахмурился. — Я же капитан, я должен знать свою команду.       — Команду! — фыркнул Джеймс. — А ну скажи, какого цвета глаза у меня?       — Карие.       — А у Римуса?       — Серо-голубые.       — А у Хвоста?       — Водянистые.       — А у Гидеона?       Сириус открыл рот. Закрыл. Задумался.       — Ага! — торжествующе воскликнул Джеймс. — Не знаешь! А про писаря всё знаешь! Бродяга, да ты...       — Я… Заткнись, — перебил Сириус и схватился за кружку. — Просто... Она часто рядом. И я заметил. Ничего особенного.       — Ничего особенного? — Римус оторвался от кружки и посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Ты только что описал женщину так, как художник описывает натурщицу. Ты уверен, что это «ничего особенного»?       — Уверен, — буркнул Сириус. — Закрыли тему.       Но друзья уже не слушали. Джеймс откровенно ухмылялся, Хвост хихикал в кулак, а Римус, как всегда, молчал, но в его молчании было сказано больше, чем во всех шутках вместе взятых. Сириус сидел, злясь на себя, на них, на весь белый свет, и думал только об одном: как, чёрт возьми, он запомнил всё это? И почему ему хочется вернуться на корабль и проверить, всё ли у неё в порядке с этими дурацкими кудрями на висках?

***

      Парни вышли из «Гнилого буя», когда солнце уже начало клониться к горизонту, а небо из золотистого сделалось свинцовым. Ветер крепчал, гнал по улицам пыль и обрывки пальмовых листьев. Где-то вдалеке громыхнуло — пока негромко, предупредительно, как зверь, который только пробует голос перед охотой.       — Ох, не к добру это, — пробормотал Хвост, кутаясь в куртку и косясь на тучи. — Ох, не к добру...       — Кончай причитать, — отмахнулся Джеймс. — Подумашь, гроза. Мы в шторм на море выживали, а тута на суше. Чего нам сделатся-то?       — На суше тоже деревья валятся, — рассудительно заметил Римус. — И молнии бьют, крыши сносит. Так что предлагаю ускориться.       Ускорились.       До «Мародёра» добрались как раз к тому моменту, когда первые капли дождя застучали по палубе. Команда уже готовила корабль к непогоде: крепили снасти, убирали незакреплённые предметы, проверяли швартовы. У трапа их встретил Грюм, который был мрачнее тучи, с неизменной трубкой в зубах.       — Ну, — сказал он вместо приветствия, — нагулялись? Шторм будет знатный. Я б советовал в таверне переждать. На корабле мотать будёт, все внутренности повыворачиват. А в «Трёх чайках» стены толстые, проверенные, да и ром есть.       Сириус поморщился и потёр затылок.       — Боюсь, нас оттуда выгонят.       — Это с каких таких пирогов? — Грюм прищурил единственный глаз.       — Была небольшая... перестановка мебели. С участием посторонних лиц и наших кулаков.       — Четверо каких-то козлов к Лили полезли, — пояснил Джеймс с гордостью. — Ну мы им маненько всыпали, а хозяин временно нас выставил.       Грюм посмотрел на Сохатого. Потом на Сириуса. Потом на Римуса, который всем своим видом выражал «я предупреждал, что это дурная затея». Потом на Хвоста, который нервно хихикнул.       — Значится так, — произнёс он с глубоким философским вздохом. — Я тута стою, шторм высчитываю, карты перебираю, чтоб нас на рифы не вынесло, а вы в энто время таверны громите. У вас мозги-то есть? Или вы их на бережку оставили? Один капитан, другой старпом, третий квартирмейстер, и ни капли ответственности! Вы ж не сопляки с торгового судна, вы — экипаж «Мародёра»! Кто из вас за штурвал встанет, ежели меня волной смоет? Кто карты читать станёт? Кто припасы считать? Вот этому, — он ткнул пальцем в Хвоста, — я ишо доверяю. Он хоть башмаком швыряется, а не башкой.       — Я попал, — гордо заметил Хвост.       — В капитана, — уточнил Римус.       — Это ж случайно вышло!       Сириус слушал эту тираду, скрестив руки на груди, и вдруг поймал себя на странной мысли. Грюму было чуть за тридцать — старше их, да, но не настолько, чтобы говорить таким тоном. Аластор опекал их, как старый дед своих неразумных внуков. Вечно ворчал, вечно брюзжал, вечно качал головой. И ведь не из вредности, а из ответственности. Ему было не всё равно.       — Слушай, Грюм, — перебил он, — тебе вообще сколько лет?       — Тридцать два, — буркнул тот. — А чаво?       — Ты старше меня на семь лет, не на тридцать. А ведёшь себя как старик, который отвечает за четверых внуков-балбесов. У тебя седина раньше времени пойдёт.       — Уж пошла, — мрачно ответил Грюм. — И знашь, из-за кого?       — Из-за нас?       — Не, из-за испанцев. Но вы тож постарались, — он выдохнул дым и махнул рукой. — Лады, ступайте в таверну. Ежели выгонят — возвертайтесь, переждём на корабле. Но учтите: я вас упреждал. И не смейте боле драк затевать, у меня сердце слабое.       — У тебя сердце — камень, — заметил Джеймс.       — Камень тож трескатся, — парировал Грюм. — Особливо когда на ёго каженный день бочки с глупостью роняют. Всё, проваливайте. И прихватите остальных. Девок тож заберите. А то Марлс мне тута весь мозг выклевала — баит, пушки не тем калибром заряжены. Будто я не знаю, каким калибром пушки заряжать.       Сириус усмехнулся и хлопнул Грюма по плечу.       — Ты лучший, Аластор. Честное слово.       — Знаю, — отозвался тот. — Ступайте уж.