Здесь только море

      Утро после той ночи вышло странным.       Шарлотта проснулась в своей каюте — она всё-таки ушла к себе под утро, когда за окном посерело и плечо капитана перестало его беспокоить. Ушла на цыпочках, стараясь не разбудить, но он всё равно проснулся. Чарли поняла это по тому, как изменилось его дыхание. Сириус не окликнул её, а она не обернулась. Так было правильнее.       А потом начался обычный корабельный день, и всё пошло наперекосяк.       Сириус вёл себя… странно. Он постоянно смотрел на неё. На палубе, когда она проходила мимо с журналом под мышкой. За обедом, когда она сидела с Марлин и Джо. На шканцах, когда она записывала вахтенные распоряжения. Смотрел и отворачивался, едва она поднимала глаза. Как мальчишка, которого застукали за подглядыванием.       Но самое удивительное случилось, когда пришло время менять повязку.       Хвост явился к нему с чистыми бинтами и всей своей суетливой готовностью, но Сириус выставил его за дверь с такой скоростью, что Питер только пискнул.       — Позови мисс Эйвери, — бросил он.       — Но капитан, я же…       — Ты отлично штопаешь, Хвост, но повязку будет менять мой писарь. Это приказ.       Шарлотта, когда ей передали, только вздохнула и пошла к нему в каюту. Он сидел на койке, без рубахи, с таким выражением лица, будто это не он её вызвал, а она сама ворвалась без спросу.       — Вы невыносимы, — сказала она, принимаясь за повязку.       — Знаю, — ответил он. И добавил тише: — Но вы лучше справляетесь.       Она сделала вид, что не услышала. Он сделал вид, что не говорил.       А вечером Шарлотта сидела в своей каюте, и Марлин, решившая составить компанию, сидела рядом, закинув ноги на сундук. Шарлотта смотрела в стену и молчала. Потом сказала — тихо, задумчиво, будто размышляя вслух:       — Не знаю, получится ли у меня с Бродягой…       Марлин поперхнулась ромом.       — С кем?! — она уставилась на подругу так, будто та только что предложила завербоваться в королевский флот. — С Бродягой? С нашим Бродягой? С капитаном?!       — Ну да, — сказала Шарлотта и тут же поняла, что совершила ошибку.       — А ну-ка, погодь, — Марлин отставила кружку и повернулась к ней всем корпусом. — Ты чавой-то удумала, Роза-Мимоза? Ты вообще в курсе, кого ты себе выбрала?       — Я никого не выбирала, я просто…       — Вот и не выбирай! — Марлин ткнула пальцем в её сторону. — Я тебе щас такого порасскажу, ты сама передумашь. Ты знашь, как Бродягу в портах встречают? Его ж в каждом борделе от Тортуги до Нассау как родного ждут! Девки по нём сохнут, ровно паруса в штиль! Он туда заходит, а они гурьбой: «Бродяга, Бродяга вернулся!». И он им лыбится, и они на ём виснут, и это… якорь мне в глотку, это ж на всю ночь!       Шарлотта побледнела — хотя, казалось бы, куда уж бледнее.       — Я не знала, — сказала она тихо.       — А ты думала, он святой? — Марлин фыркнула. — Он мужик, Чарли. Пират. Ему без баб нельзя, он так сам баит. Ну не то шоб прям нельзя, но сама понимашь. Я уж молчу про то, что он орёт, как оглашенный, рубит с плеча и вообще характер у него врагу не пожелашь. Ты ж его сама чертилой кликала! И правильно кликала! Вот и кумекай теперича, оно тебе надобно?       Шарлотта опустила глаза. Пальцы её теребили край рубахи.       — Я просто… подумала об этом, — сказала она. — Теперь передумала.       — Вот и славненько, — Марлин удовлетворённо кивнула и снова взялась за кружку. — А то я уж испужалась за тебя. Ты ж у нас кто? Роза-Мимоза, нежная вся такая. Тебе б кого попроще. Ну там… не знаю. Римуса, што ль.       — Лунатика? — Шарлотта подняла брови.       — А чаво? Спокойный, рассудительный, не орёт. И книжки читает, вам было б о чём потолковать.       — Марлин!       — Ладно, молчу, — Марлин подняла руки. — Но про Бродягу ты это… выкинь из башки. Он тебе не пара. Ты ж говорила, что его крестом чуть не прибила, а он тебя на острове грозился бросить. Вы ж друг дружку поубиваете.       Шарлотта вздохнула.       — Ты права. Я просто… устала. И накрутила себя. Ничего не будет. Мы просто капитан и писарь.       — Вот и ладушки, — Марлин хлопнула её по плечу. — А теперича давай спать. Завтра Тортуга! Готовься, там такого наглядишься, что Бродяга со своими замашками тебе ишшо ангелом покажется.       Шарлотта легла, но долго не могла уснуть. Слова Марлин звучали в голове. «Девки в борделях, бегают гурьбой, улыбается им, на всю ночь»… Она понимала, что Марлин права. Что Сириус — капитан, пират, человек, который никогда не будет принадлежать одной женщине. Что она сама себе всё придумала. Что надо выкинуть из головы.       Но, засыпая, Эйвери всё равно вспоминала его руку на своём плече. Его шёпот: «Тише, маленькая». Его пальцы, сплетённые с её. И ничего не могла с собой поделать.

***

      Через несколько дней «Мародёр» бросил якорь в бухте Тортуги ранним утром. Солнце ещё только поднималось над горизонтом, а порт уже кипел: корабли покачивались у причалов, грузчики таскали тюки и бочки, рыбаки выгружали утренний улов. Над водой разносились крики чаек, обрывки матросских песен и звон корабельных склянок.       Сириус выстроил команду на палубе.       — Значит, так, — объявил он, обводя всех взглядом. — На корабле остаются Лунатик и Грюм за старших. Матросы на борту, обращаюсь к вам. Бездельничать не советую: паруса перебрать, снасти проверить. Ежели что — шлюпку на воду и сигнал. В порт идут: Сохатый, Гидеон, Марлс и я. И вы, мисс Эйвери.       Шарлотта, стоявшая в стороне, подняла глаза.       — Я?       — Вы, — он чуть усмехнулся. — Вам нужно развеяться после всего. И заодно поможете мне не купить лишнего. У вас почерк ровный, список составите. А то Сохатый в прошлый раз вместо пороха купил бочонок каких-то сушёных моллюсков. Сказал, что перепутал. До сих пор не знаю, как можно перепутать порох с моллюсками.       — Они были в одинаковых бочках! — возмутился Джеймс.       — На одном был нарисован череп, на другом — рыба. Что тут одинакового?       — Ну… Они оба круглые!       Команда заржала. Шарлотта, сама того не замечая, улыбнулась.       — Ладно, — сказала она. — Я составлю список. Но если вы купите не то, тогда это будет ваша вина.       — Идёт, — Сириус кивнул. — Тогда вперёд.       Они спустились по сходням на причал. Тортуга встретила их шумом и гамом. Вокруг пахло солью и водорослями, жареной рыбой и специями, ромом и табаком, мокрым деревом и чем-то сладким — не то фруктами, не то духами портовых девиц.       Шарлотта шла рядом с Марлин, стараясь не отставать и не натыкаться на прохожих. В Лондоне на неё всегда смотрели, даже когда она выходила в простом платье, без украшений и старалась быть незаметной — её выдавали осанка, походка, поворот головы. Дочь виконта. А здесь…       Здесь на неё не смотрел никто.       Пираты в пёстрых банданах тащили тюки. Торговка с корзиной манго кричала что-то по-испански. Уличный мальчишка пробежал мимо, едва не сбив её с ног, и даже не обернулся. Двое матросов спорили у лотка с саблями, размахивая руками. Где-то играла скрипка, где-то звякали кружки. И ни единого взгляда в её сторону. Ни оценивающего, ни осуждающего, ни любопытного.       Она была просто женщиной в бриджах и простой рубахе. Одной из многих.       И от этого странного, неожиданного ощущения — невидимости, свободы — у неё перехватило дыхание. Будто она всю жизнь ходила в корсете, а сейчас его вдруг расшнуровали. Будто она вынырнула из-под толщи воды и впервые вдохнула полной грудью.       — Мисс Эйвери? — Сириус обернулся. — Вы в порядке?       — Да, — Чарли сглотнула. — Просто… здесь так шумно.       — Это Тортуга, — усмехнулся он. — Тут всегда шумно. Привыкайте.       Марлин, шедшая рядом, покосилась на неё и хмыкнула:       — Чарли, ты вся сияшь, ровно новенький дублон.       — Я не сияю.       — Сияшь-сияшь. И улыбашься.       Шарлотта не нашлась с ответом. Она и правда улыбалась, сама того не замечая. И это было странно, ново и совершенно, абсолютно прекрасно.       Рынок Тортуги гудел, как улей. Лотки ломились от товаров: горы пряностей, связки сушёной рыбы, бочонки с порохом, рулоны парусины, сабли, пистолеты, диковинные фрукты. Торговцы зазывали покупателей на всех языках Карибского моря — английском, испанском, французском, голландском, — и каждый третий норовил всучить «самый лучший товар по самой честной цене». Упустим, что «самый» и «лучший» вместе ставить нельзя…       Сириус уверенно лавировал между лотками, пока не остановился у лавки с порохом. Хозяин — тощий, смуглый, с бегающими глазами и золотым зубом — расплылся в улыбке, узнав капитана.       — Бродяга! Давненько тебя не было! Порох нужен? У меня как раз отличная партия — сухой, мелкий, испанский. Лучше не найдёшь на всём острове!       — Сколько? — коротко спросил Сириус.       — Пятнадцать пиастр за бочонок.       У Сириуса глаза полезли на лоб.       — Пятнадцать?! — Он всплеснул руками с таким возмущением, что проходившая мимо торговка манго обернулась. — Ты что, с неба упал?! Пятнадцать пиастр за порох, который у тебя валяется с прошлого сезона? Да он у тебя отсырел уже, я по запаху чую!       — Не отсырел! — возмутился торговец. — Сухой, как песок в пустыне! Испанский порох, лучший!       — Испанский порох — это прошлогодние опилки с селитрой! — парировал Сириус. — Я его в деле видел, он стреляет через раз. Мне нужен нормальный порох, а не это… это недоразумение.       — Ну, могу уступить. Двенадцать.       — Шесть.       — Шесть?! — теперь у торговца глаза полезли на лоб. — Ты меня по миру пустишь! Десять!       — Семь. И то только потому, что ты мне нравишься. У тебя золотой зуб — я питаю слабость к людям с золотыми зубами.       — Восемь, и это последняя цена! Клянусь матерью!       Сириус изобразил глубокую задумчивость. Почесал подбородок. Тяжело вздохнул, будто прощался с последними деньгами. А потом — на секунду, пока торговец не видел, — быстро и по-заговорщицки подмигнул Шарлотте. «Смотри и учись».       — Ладно, восемь. Но только ради твоей матери, которая, не сомневаюсь, была святой женщиной. Беру четыре бочонка. И заверни получше — у меня на борту одна дама, которая не любит, когда вещи болтаются.       Торговец закивал и бросился упаковывать товар, пока сумасшедший капитан не передумал. А Шарлотта смотрела на Сириуса и пыталась спрятать улыбку. Получалось плохо.       — Вы торгуетесь как бабка на рынке, — шепнула она, когда они отошли от лавки.       — Благодарю, — отозвался он с достоинством. — Это высший пилотаж. С пятнадцати до восьми, видали? А вы говорили, я только и умею, что орать да саблей махать.       — Я такого не говорила.       — Говорили на джиге. «Что вы умеете, кроме как орать и размахивать саблей?». Вот, извольте видеть, торговаться умею. И неплохо.       — У вас талант.       — У меня талантов много, — он чуть улыбнулся. — Некоторые вы ещё не видели.       — Какая скромность.       — А скромность — не талант. Это недостаток.       Марлин, шедшая позади с Гидеоном, хмыкнула:       — Гляди, Гид, наш Бродяга прям павлином распушился. Раньше он так не красовался.       — Раньше он не ходил на рынок с писарем, — ответил Гидеон. — Новый опыт.       — Новый опыт, — повторила Марлин задумчиво и покосилась на Шарлотту. Та шла рядом с Сириусом и всё ещё улыбалась — сама того не замечая. Как и капитан.

***

      Шарлотта шла по рынку чуть позади Сириуса, всё ещё сжимая в руке список, но уже не глядя в него — слишком многое происходило вокруг. Гидеон и Марлин задержались у лотка с канатами — Рыжий Гид придирчиво щупал пеньку и ругался с торговцем. И только Сохатый шагал рядом, насвистывая какой-то неприличный мотивчик, и, казалось, совершенно не интересовался происходящим.       Шарлотта его почти не замечала. Ну, Сохатый… А что говорить? Вечно орёт, вечно смеётся, вечно хлопает всех по плечу. Она привыкла считать его кем-то вроде корабельного шута — с той лишь разницей, что шут при капитане, а этот сам по себе.       Эйвери и не заметила, как к ней приблизился мальчишка.       Чья-то рука скользнула к её поясу. Шарлотта не носила кошелька, потому что все деньги были у капитана, но у неё на шее висел крест Аврелия, а на поясе, в маленьком чехле, который смастерила Марлин, лежал складной нож. Видимо, карманник принял чехол за что-то ценное.       Она не успела ни вскрикнуть, ни отдёрнуться.       Но успел Джеймс.       Сохатый, который только что громогласно обсуждал с Гидеоном достоинства какой-то сабли на соседнем лотке, вдруг оказался рядом. Его рука сомкнулась на запястье карманника с такой силой, что тот взвизгнул.       — А ну погодь, приятель, — произнёс он, и голос его был совсем не таким, как минуту назад. Никакого дурачества. — У дамы-то ничего ценного нема, токмо святые мощи. А святотатство, знашь ли, карается.       Шарлотта замерла. Она смотрела на Джеймса и не узнавала его. Вечно хохочущий, вечно валяющий дурака Сохатый исчез. Перед ней стоял человек, который двигался быстрее, чем она успела заметить, и говорил с такой холодной, спокойной угрозой, что карманник — щуплый парнишка лет четырнадцати — побледнел и задрожал.       — Не хотел я, сэр, ей-ей, не хотел! — залепетал он. — Жрать нечаво, мамка хворая, я токмо…       — Мамку брось, — перебил Джеймс, но хватку чуть ослабил. — Мамке своей скажи, что воровство до добра не доведёт. Особливо на Тортуге. Тута за такое руки рубят, — он помолчал и вдруг сунул парнишке мелкую монету. — Купи мамке хлеба. И шоб я тебя боле не видал. Усёк?       Парнишка закивал, сжал монету в кулаке и исчез в толпе быстрее, чем появился.       Джеймс выпрямился и повернулся к Шарлотте. Лицо его снова стало прежним — открытым, улыбчивым.       — Ну что, мисс Эйвери, целы? Ничего не пропало?       — Нет, — ответила она, всё ещё ошарашенная. — Благодарю вас, мистер Поттер.       — Да ладно вам, — отмахнулся он. — Зовите меня Джеймс. Или Сохатый, ежели так привычнее. Это моя работа — следить, шоб никто не стащил у наших то, что им дорого.       — Я думала, вы… — Шарлотта запнулась, подбирая слова. — Простите, я думала, вы больше по части абордажей. И шуток.       — Одно другому не мешает, — он усмехнулся. — Шутки — это для расслабления, а абордажи — для дела. А вот это, — он кивнул в сторону, где скрылся карманник, — для души. Не люблю, когда слабых обижают.       Сириус, наблюдавший за сценой со стороны, хмыкнул и подошёл ближе.       — Сохатый у нас, мисс Эйвери, в порту незаменим. Он чует засаду или воришку раньше, чем Грюм заметит парус на горизонте. Просто он слишком громко орёт, и все думают, что он дурак.       — Эй! — возмутился Джеймс. — Не ору я! Я громко разговариваю!       — Ты в прошлый раз так громко разговаривал, что у меня в ушах звенело три дня.       — Это было не разговаривание! Это была команда!       — Команда была: «Поднять паруса». Ты её орал так, что, клянусь, чайки попадали.       Шарлотта слушала их перепалку и улыбалась. А про себя думала: как же много она ещё не знает об этих людях. Даже о самом шумном и, казалось бы, простом из них. Джеймс, который прикидывается балагуром, а на деле — страж, всегда начеку, всегда готовый защитить. Человек, который только что стальной хваткой скрутил вора и тут же дал ему денег на хлеб.       Марлин, проходившая мимо с мешочком сушёных ананасов, бросила:       — Сохатый у нас добрый. Слишком добрый для пирата. Когда-нибудь это ёго и погубит.       — Когда-нибудь — может, и погубит, — отозвался Джеймс. — Но не нынче. Нынче я просто не дал стащить у нашей Розы-Мимозы её святые мощи.       — Крест, — поправила Шарлотта. — Святые мощи — это немного другое.       — Во-во, крест! Всё равно вещь ценная. Нечаво всяким оборванцам на ёго руки тянуть.       Шарлотта коснулась креста на груди и кивнула. Ей вдруг стало очень спокойно. Не потому, что карманника прогнали. А потому, что она была среди своих. Среди тех, кто присмотрит. Кто поймает за руку. Кто защитит — даже не ради благодарности, а просто потому, что это правильно.       Ощущение семьи и дома, несомненно, было одной из самых ценных вещей в её жизни.       Двинувшись дальше, Гидеон, шедший впереди, вдруг остановился и кивнул куда-то вправо:       — Бабы, глядите-ка, тама украшения продают. Всякие бусы, амулеты, побрякушки разные. Может, вам надобно?       Сохатый, который как раз пытался выудить из бочки с солёными орехами горсть, не глядя, застонал:       — Ну зачем ты им показал-то, Гид? Всё, теперь мы отсюда не уйдём до заката.       Но Марлин уже вцепилась в руку Шарлотты и потащила её вперёд:       — А ну, Роза-Мимоза, двигай! Чего стоишь, ровно статуя? Там, может, чего полезное есть!       — Я не думаю, что мне нужны украшения, — запротестовала Шарлотта, но Марлин уже тащила её через толпу с такой силой, что спорить было бесполезно.       Сириус, оставшись позади, только закатил глаза и перехватил поудобнее бочонок с порохом.       — Ждём здесь, — бросил он Гидеону. — Если через час не вернутся — считайте, что их завербовали в какой-нибудь культ.       — А если вернутся, но с покупками?       — Тогда считайте наш бюджет пострадавшим.       Лавка, к которой притащила их Марлин, оказалась не обычным лотком с бусами. Это был маленький, крытый пальмовыми листьями прилавок, за которым сидела старуха с таким лицом, будто она знала о каждом посетителе больше, чем он сам. На верёвках и крючках висели амулеты всех мастей: крошечные мешочки с травами, высушенные лапки каких-то зверей, стеклянные шары, перья попугаев, деревянные фигурки и, конечно, зубы. Акульи. На кожаных шнурках, на нитках, просто так, горкой.       Шарлотта невольно поёжилась.       — Это же суеверие, — сказала она, понизив голос. — Магические лавки, амулеты, зубы… Это всё не по-христиански.       — А по-христиански — это как? — Марлин уже вовсю перебирала подвески. — Сидеть и ждать, пока беда сама придёт? Не-е, Роза-Мимоза, так дело не пойдёт. Я человек простой: ежели чего защищает — я в это верю. Хоть зуб, хоть крест, хоть сушёная жаба. Лишь бы работало.       — Сушёная жаба не работает.       — Значит, просто жаб не те попадались.       Старуха за прилавком, не поднимая глаз, усмехнулась беззубым ртом. Марлин тем временем выудила из кучи две подвески с акульими зубами — небольшие, но острые, с аккуратно просверленными дырочками. Взяла в руки, взвесила.       — Глянь, — сказала она, показывая Шарлотте. — Акула никого не боит. Ни в море, ни на берегу. Плывёт себе и плывёт. Никто её не трогат, потому как знают, что себе дороже. Вот и тебе такой надобен. Чтоб чуяла себя… не знаю, как акула. Сильной.       Шарлотта смотрела на зуб — маленький, кривой, но почему-то внушающий странное, необъяснимое уважение, — и молчала.       — Я рада, что тебя нашла, — сказала Марлин вдруг, и голос её изменился. Стал тише, мягче. — Полтора годочка я одна на этом корабле была. А потом ты свалилась на нашу голову, и я сперва думала: ну, нежная барышня, долго не протянет. А ты… — Она хмыкнула. — Ты не токмо протянула, а ещё и всем характер показала. Я горжусь тобой, Чарли. Правда горжусь.       Шарлотта сглотнула. Глаза её защипало.       — Марлин…       — Короче, — перебила Марлин, возвращая себе деловой тон, хотя щёки её чуть порозовели. — Берём две штуки. Один зуб — мне, другой — тебе. И ещё… — Она пошарила по прилавку и вытащила две красные нити, сплетённые из грубой шерсти. — Вот это. На удачу. Тут говорят, ежели двое такую нить носят, то связаны будут. Где бы ни были. Ну, знашь, вроде как чуять друг друга.       — Это колдовство, — тихо сказала Шарлотта.       — Это дружба, — поправила Марлин. — Колдовство тут ни при чём. Просто когда глядишь на нить и вспоминаешь. А когда вспоминаешь, то становится легче. Бери.       И Шарлотта взяла. И нить, и акулий зуб. Надела их на шею, прямо поверх креста Аврелия. А Марлин надела свои и улыбнулась так широко, как никогда раньше.       — Ну вот! Теперича мы с тобой сёстры не токмо по духу, а и по амулетам. Двойная защита.       — Двойная, — эхом отозвалась Шарлотта и сжала акулий зуб в ладони. — Спасибо, Марлин.       — Не за что, — Марлин хлопнула её по плечу и оставила старухе монеты на прилавке за покупку. — А теперича пошли, а то Бродяга небось уж думает, что нас украли. Или того хуже, что мы ему весь бюджет растратили.       — А мы и растратили.       — Ну, значится, он правильно думает.       Они вернулись к мужчинам, сияя, как два новеньких дублона. Марлин вышагивала впереди, гордо выпятив грудь, на которой красовался акулий зуб на красной нити. Шарлотта шла чуть позади, смущённо теребя край рубахи, но и её амулет висел на шее поверх креста Аврелия, поблёскивая на солнце.       — Ну? — Марлин широко развела руками и покрутилась на месте, как заправская трактирщица перед гостями. — Глядите, каковы красавицы! Зубья акульи на удачу! Нити красные на защиту! Теперича нас никакая хворь не возьмёт, никакой испанец не одолеет!       Сохатый присвистнул. Гидеон одобрительно хмыкнул.       — Ну, ежели акулий зуб от испанцев защищат, — заметил он, — то надо было два брать. Для усиления.       — Два и взяли, балда, — фыркнула Марлин. — Один мне, один Чарли. Парные.       Сириус молчал. Он смотрел на Шарлотту — именно на неё, что стоит отметить, а не на амулет или красную нить. На то, как она стоит в лучах тропического солнца, ещё не привыкшая к такой яркости, чуть прищурившись, с лёгким румянцем на щеках. На то, как акулий зуб лежит поверх её креста. И на то, как она смущëнно, но счастливо улыбается.       Эйвери была красива по-своему. Ей не нужно было наряжаться в яркие тряпки, сыпать тонну пудры на лицо и затягивать корсет потуже, дабы формы казались выразительнее. Его писарь — разумеется, лишь в глазах Сириуса — была воплощением женской изящности. Его писарь. Его Роза-Мимоза.       — Всё, — сказал он наконец, прокашлявшись. — Пойдёмте. У нас ещё половина рынка не пройдена.       Но сам не двинулся с места и продолжал смотреть.       Марлин это заметила сразу. Она хищно сузила глаза и шагнула ближе к Шарлотте, приобняв её за плечи и прижав к себе весьма… собственническим жестом.       — Ну, Бродяга, — сказала она громко, с явным вызовом, — долго ишшо пялиться будешь? Может, тебе тоже акулий зуб нужен? Глаза-то беречь надобно. А то высмотришь чего и ослепнешь.       Сохатый, стоявший рядом, переводил взгляд с Сириуса на Марлин и обратно. На лице его расползалась медленная, понимающая улыбка.       — Гид, — шепнул он, не оборачиваясь, — ты погляди. Это ж лучше, чем в театре.       — Ага, — согласился Гидеон. — Щас драка будет. Или свадьба. Я пока на свадьбу ставлю.       — А я на драку. У Марлс кулаки чешутся, я чую.       Сириус наконец медленно и нехотя отвёл взгляд. Встретился глазами с Марлин. Та смотрела на него с откровенной враждебностью: «Даже думать забудь. Она моя подруга. Не тронь».       Он усмехнулся и покачал головой. Потом развернулся и зашагал вперёд, бросив через плечо:       — Идёмте уже. Рынок закроется, пока вы тут красоваться будете.       — Иди-иди, — пробормотала Марлин ему в спину и чуть крепче прижала Шарлотту к себе. — А ты, Чарли, держись от ёго подале. Он сёдни какой-то… подозрительный.       — Подозрительный? — переспросила Шарлотта, всё ещё не понимая, что только что произошло.       — Ага. Глазами пялится. Я таких взглядов знаешь скока повидала? Ох, не к добру это. Ох, не к добру.       Сохатый, проходя мимо, фыркнул:       — Марлс, да ты б его самого акульим зубом отогнала. Или крестом Чарлиным. Двойной удар — и нет капитана.       — Я тебе щас устрою «двойной удар», — пообещала Марлин, но без злости. — Пошли, Роза-Мимоза. Не отставай.       И они двинулись дальше — две женщины, прижавшиеся друг к другу, за ними Гидеон и Сохатый, довольные, как коты, объевшиеся сметаной, и впереди капитан, который старался не оборачиваться. Но всё равно обернулся. Один раз. И Шарлотта это заметила.

***

      Таверна называлась «Три чайки» — вывеска над входом изображала трёх птиц, подозрительно похожих на ободранных кур, но местные уверяли, что это именно чайки. Здание было большим, двухэтажным, и пристроенный к нему флигель с отдельным входом, увитым плющом, говорил сам за себя: там располагался бордель. Днём его обитательницы спали, но к вечеру жизнь там закипала.       Марлс рассказала, что этой таверной владеет семейная пара — Роберт и Элизабет Эвансы. Мужчина предпочитает работать с выпивкой, пока его жена хозяйничала в борделе. Чаще всего алкоголь разливали их дочери-красавицы — Лили (от её упоминания на лице Сохатого появилась широкая улыбка) и Петуния.       Едва Сириус толкнул дверь, как в таверне на мгновение стихло, а затем по залу прокатился гул узнавания.       — Бродяга! Глядите, Бродяга вернулся!       — Сколько лет, сколько зим, капитан!       — Живой, чёрт! А говорили, тебя испанцы на рее вздёрнули!       Сириус улыбнулся и приподнял руку в приветственном жесте.       — Испанцы старались, но пока безуспешно.       К нему тут же потянулись со всех сторон: старые знакомые хлопали по здоровому плечу, кто-то совал кружку, кто-то тянул руку для пожатия. Его знали здесь, уважали и считали своим.       Но не все.       В углу, в полумраке, сидели два мужика. Мрачные такие, в тёмных банданах, с явно недружелюбными взглядами. Пираты, видимо, из конкурентов или тех, с кем у Бродяги были старые счёты. Они не встали, не поприветствовали, только просверлили Блэка взглядами и отвернулись. Сириус их заметил и тут же забыл. Крысы в углу, ничего нового.       А несколько человек и вовсе не обратили на него внимания — молодые матросы, наверное, новички на Тортуге, которые ещё не знали ни кто такой Бродяга, ни почему его имя произносят с таким почтением.       За стойкой стояла та самая Лили, упомянутая ранее — рыжие волосы убраны под косынку, зелёные глаза горят, щёки раскраснелись от жары и работы. Она ловко разливала эль по кружкам, не проливая ни капли, и одновременно считала монеты, которые совали ей подвыпившие посетители.       Джеймс, едва завидев её, просиял, как начищенный дублон. Растолкал кого-то из матросов, подошёл к стойке и облокотился на неё с самым обворожительным видом, на какой был способен.       — Лили! — провозгласил он. — Солнце моего сердца! Свет моего горизонта! Ты стала ещё прекраснее с нашей последней встречи!       Лили подняла на него глаза и смерила таким взглядом, который не передать словами.       — Поттер, — сказала она, и голос её был ледяным, как вода в декабре. — Ты мне должен за три прошлых раза.       — Я помню, — ничуть не смутился он. — Именно поэтому я и вернулся. Чтобы расплатиться и увидеть тебя.       — Врёшь. Ты вернулся, потому что капитан привёз.       — И поэтому тоже… Но в основном из-за тебя!       Лили фыркнула и поставила перед ним кружку, но не с элем, а с водой.       — Эй! — возмутился он. — Это что?       — Аванс. Пока не расплатишься — эля не будет.       — Ты жестока, Лили Эванс! Жестока, как… как…       — Как кредитор, который ждёт свои деньги? — подсказала она. — Плати, Поттер. Или я тебя больше не обслуживаю.       Джеймс схватился за сердце, изображая смертельную рану, и осел на стойку. Лили смотрела на него без всякого сочувствия, но уголки её губ подрагивали.       — И ещё, — добавила она, понизив голос и наклонившись к нему, — ты обещал писать мне письма. Помнишь? «Я напишу, Лили, клянусь, я напишу». Я ждала три месяца, в итоге ни одного письма.       — Я писал! — запротестовал он. — Я писал, клянусь! Но почта в море работает… плохо.       — Почта в море не работает вовсе, — отрезала она. — Врёшь ты всё. Ладно, расплатишься — тогда поговорим.       И она отошла к другим посетителям, оставив Джеймса с кружкой воды и глупой улыбкой на лице.       — Она меня любит, — сообщил он Гидеону, который наблюдал за этой сценой с таким видом, будто смотрел любимую комедию.       — Ага, — кивнул Гидеон. — Прям видно. Особливо когда водой поила.       — Это она из заботы, чтобы я не напился.       — Ну да, исключительно из заботы.       Тем временем к стойке вышла вторая сестра — Петуния. Высокая, со светлыми волосами, убранными в строгий пучок, и длинной шеей, которая делала её похожей на цаплю. Она была старше Лили, тоньше и смотрела на пиратов с откровенным презрением, словно каждый из них был грязным пятном на её безупречном полу. Она не разливала эль, а вела счета и делала это так, будто находиться в таверне было для неё личным оскорблением.       Петуния скользнула взглядом по вошедшим, не проявив ни тени интереса, и вернулась к своим бумагам. Шарлотта поймала себя на мысли, что знала таких леди в Лондоне. Те же надменные взгляды, та же брезгливость, но там они прикрывались веерами, а здесь — приходными книгами. Разницы никакой, признаться честно.       От размышлений её отвлёк громкий голос. Сириус уже сидел за большим столом в центре зала, в окружении старых знакомых, и что-то рассказывал — размахивал кружкой, смеялся, видимо, травил очередную байку. Пираты вокруг гоготали.       — …И тут я ему говорю: «Конечно, я капитан, но это не значит, что я умею летать!» А он, дурак, всё равно полез на мачту с зонтиком! С зонтиком, вы представляете?!       Таверна грохнула от хохота. Шарлотта смотрела на Сириуса — такого здесь, на берегу, среди своих, — и понимала, что видит его с новой стороны. Легенду. Того, о ком слагали истории.       И он был прекрасен.       Марлин, сидевшая рядом с ней, пододвинула кружку:       — Пей, Роза-Мимоза. И не гляди на ёго так.       — Как?       — Сама знашь как.       Шарлотта покраснела и уткнулась в кружку. Марлин только хмыкнула. А Джеймс, сидевший напротив, всё ещё смотрел в сторону стойки, где Лили разливала эль, и улыбался, как дурак.       Каждому своё.       И тут, словно по сигналу, с лестницы, ведущей во флигель, донёсся топот босых ног и возбуждённый визг.       — Бродяга! Бродяга вернулся!       Три девицы — яркие, полуодетые, в перьях и кружевах, с подведёнными глазами и накрашенными губами — влетели в общий зал, как ураган. Они окружили Сириуса, будто пчёлы горшок с мёдом. Одна, самая бойкая, с копной рыжих кудрей и родинкой над губой, тут же прижалась к его здоровому плечу. Вторая, темноволосая и томная, обхватила его за руку. Третья, миниатюрная блондинка с огромными голубыми глазами, и вовсе плюхнулась к нему на колени.       — Мы скучали! Где ты пропадал?! Ты совсем про нас забыл, негодник!       Сириус расхохотался. Не отстранился, наоборот — откинулся на спинку стула и позволил им обнимать себя.       — Мари, Сюзанна, крошка Бесс, — перечислял он, явно польщённый таким вниманием. — Вы всё хорошеете. Честное слово, Тортуга без вас была бы просто островом.       — Льстец! — взвизгнула рыжая Мари и шутливо ударила его веером по плечу — здоровому, надо отдать ей должное, она заметила повязку.       А вот блондинка Бесс заметила и саму рану:       — Ой! Бродяга, что у тебя с плечом? Кто посмел?       — Крыса одна, — небрежно ответил он, отводя её пальцы от повязки. — Выстрелила со спины, но меня теперь лечит мой писарь. Отлично лечит, между прочим, так что жить буду.       — Писарь? — Мари игриво приподняла бровь. — Это что-то новенькое. И где же твой хвалёный писарь? Мы хотим на него посмотреть!       Сириус обвёл зал глазами — быстро, чуть заметно хмурясь, — но за большим столом, где он сидел со старыми знакомыми, своих людей было не разглядеть сразу.       Шарлотта сидела в стороне, за дальним столом, и наблюдала за всем этим с выражением лица, которое сама не могла определить. Ревность? Определённо. Ей хотелось встать и выйти. Или, наоборот, подойти и сказать что-нибудь язвительное. Но она сидела прямая, как стрела, сжимая в руке кружку с элем, и смотрела, как эти женщины вешаются на капитана, как он им улыбается и как позволяет себя трогать. Внутри у неё всё переворачивалось.       «Чем я хуже? — мелькнула предательская мысль. — Почему я должна сидеть здесь и делать вид, что мне всё равно? Почему они могут просто подойти и обнять его, а я…»       Она опомнилась и закатила глаза. Господи, о чём она думает? Марлин была права. Абсолютно, стопроцентно права. Проститутки встречают Бродягу как родного, а он и не против.       — Вот это, значит, любовь всей его жизни, — пробормотала она, пародируя одну из портовых девок.       Марлин, сидевшая рядом, услышала и хмыкнула. Она видела, как напряглась подруга и её взгляд, а потому решила вмешаться. Она подняла руку вверх и помахала, привлекая внимание девиц и капитана:       — Эй! Роза-Мимоза здеся! Вот она, наша писарша!       Три пары глаз уставились на Шарлотту. Рыжая Мари, сидевшая на подлокотнике капитанского стула, оценивающе оглядела её с ног до головы. Она переглянулась с блондинкой Бесс, и та чуть заметно кивнула, будто они без слов обменялись каким-то женским вердиктом. Темноволосая Сюзанна томно прищурилась и промурлыкала:       — Так это и есть твой писарь, Бродяга? Что-то она мелкая какая-то.       — И бледная, — добавила Бесс, склоняя голову к плечу. — Ты её вообще на солнце выводишь? Или в трюме держишь?       — И груди совсем нет, — добила Мари, уперев руки в бока. — Чем ты его там лечишь, а? Молитвами? — она хмыкнула. — Видно по тебе, что ты набожная, ну-ну. А мы тут, знаешь, больше телесным лечением занимаемся.       Она выразительно провела рукой по плечу Сириуса, и две другие девицы захихикали. Это был не просто смех, а гогот гиен. Они видели, как Сириус смотрит на эту бледную, тощую, скромно одетую девчонку, и это им явно не нравилось. Не нравилось, что он назвал её «своим писарем», что он позволил ей себя лечить. Да и вообще не нравилось, что она в принципе существует.       Шарлотта вспыхнула от гнева. Она медленно поднялась, выпрямилась во весь свой немаленький рост и посмотрела на Мари — прямо, не отводя взгляда. Отец учил её, чтобы она никогда не отводила взгляд от своих… Ну, врагов, что ли.       — Вы правы, — сказала она спокойно, почти ледяным тоном. — Я действительно лечу его молитвами. Ещё пресной водой и чистыми повязками. Можете спросить у капитана, помогает ли это.       Сириус, чувствуя, что между женщинами назревает спор, поднял руки в примирительном жесте:       — Дамы, прошу, не ссорьтесь.       — Мы не ссоримся, — промурлыкала Мари, снова прижимаясь к его плечу. — Мы просто знакомимся. Правда, девочки?       — Правда, — эхом отозвалась Бесс, буравя Шарлотту взглядом.       — Ну вот и познакомились, — подвела итог Сюзанна. — Очень… приятно.       Последнее слово прозвучало так, что означало ровно противоположное. Шарлотта холодно улыбнулась и села обратно. Марлин, сидевшая рядом, наклонилась к её уху и шепнула:       — Не ведись. Они просто чуют, что ты для него не просто писарь. Бабы такое за милю нюхают.       — Я для него просто писарь, — прошептала Шарлотта.       — Ага. Конечно, — Марлин фыркнула. — Поэтому он на тебя так смотрит, и поэтому они на тебя взъелись. Думай, Чарли. Ду-май.       Весь оставшийся вечер в таверне Шарлотта и Марлин вели себя примерно так, как не подобает вести себя уважаемой дочери виконта и грозному канониру. Но им было, мягко говоря, плевать.       Бабы сидели в углу, подальше от капитанского стола, и, пользуясь тем, что Сириус увлечённо общался со старыми знакомыми, а девицы из борделя облепили его, в лицах переигрывали сцену, которую только что наблюдали.       — Бродяга! — шептала Марлин, подражая рыжей Мари, и трагически заламывала руки. — Ты вернулся! Мы скучали! Где ты пропадал, негодник?!       Шарлотта, подыгрывая, сложила руки на груди и изобразила капитанскую усмешку. Получилось до того похоже, что она сама чуть не засмеялась.       — Дамы, прошу, не ссорьтесь, — произнесла она густым, как ей казалось, голосом Бродяги, и Марлин фыркнула.       — А ты бледная, — продолжала она, уже от себя, копируя Мари, и ткнула пальцем в плечо Шарлотты. — И тощая, толком груди нет. Чем ты его лечишь, молитвами?       — Молитвами, пресной водой и характером, — ответила Шарлотта. — Характер у меня большой. Больше, чем грудь.       Марлин захохотала так громко, что на них обернулись с соседнего стола. Она сползла со стула и плюхнулась на колени к Шарлотте, продолжая хихикать. Юбка её задралась, она взмахнула кружкой и заявила:       — Ой, не могу! Всё, Роза-Мимоза, ты меня уморила! Иди сюда, дай я тебя расцелую!       И, не дожидаясь ответа, она подалась вперёд и мягко поцеловала Шарлотту в губы, но дольше, чем требовал бы дружеский жест. Шарлотта замерла на мгновение, но не отстранилась. В конце концов, они пили весь вечер, а такой поцелуй между женщинами в их время не значил ничего дурного, только высшее доверие и нежность. И всё же…       Эйвери ответила на поцелуй так же мягко, так же чуть дольше положенного, и только потом отстранилась, чувствуя, как горят её щёки. Марлин же, ничуть не смущённая, усмехнулась и шепнула:       — Ладно, хорош смущать народ, а то Бродяга и так на нас глазеет, — Марлин подмигнула и наконец перебралась обратно на свой стул.       Шарлотта подняла глаза и увидела, что Сириус действительно смотрит на них. Не на девиц, которые всё ещё что-то щебетали ему на ухо, а на них. Вернее, на неё… И на Марлин, которая только что сидела у неё на коленях. Взгляд его был долгим, пристальным и до того красноречивым, что Шарлотта поперхнулась элем.       — Кажется, капитан всё видел, — прошептала она.       — И пусть, — фыркнула Марлин, даже не думая оправдываться. — Пусть смотрит. Может, ему понравится. А то привык, што все бабы — его. Не-е, Бродяга. Эта баба — моя.       — Марлин!       — Шучу, шучу, — она подмигнула. — Но ты гляди, как он на тебя уставился. Прям сверлит! Ох, чует моё сердце…       — Ничего твоё сердце не чует.       — Ага, конечно, так я тебе и поверила.       Шарлотта больше не оборачивалась, но спиной чувствовала этот взгляд на себе до самого конца вечера.

***

      До корабля они добрались уже затемно, все изрядно навеселе. Сохатый, насвистывая, тащил на плече мешок с какими-то покупками. Гидеон шагал рядом, качая головой. Марлин всё ещё посмеивалась. Шарлотта шла молча и думала о том, как быстро она перестала быть «леди Эйвери» и стала кем-то совсем другим.       На палубе их встретил Грюм — мрачный, как всегда.       — Шторм будет, — сообщил он, не здороваясь. — К утру. Может, раньше.       Сириус замер на полпути к своей каюте.       — Уверен?       — Жопой чую, — Грюм потёр плечо и покосился на горизонт, где уже сгущались тучи. — Ветер меняется, давление падает. Завтра в море лучше не соваться, переждëм.       Сириус выдохнул, явно борясь с желанием выругаться.       — Ладно, — сказал он наконец. — Переждём, чёрт с этим. Сколько?       — День. Может, два, — Грюм пожал плечами. — Как повезёт.       — Прекрасно, — Сириус потёр переносицу и бросил взгляд на команду. — Всем оставаться на борту, завтра бездельничаем. Послезавтра, если погода позволит, отплываем. Вопросы?       Вопросов не было. Шарлотта смотрела на капитана и думала о том, что ещё как минимум сутки ей придётся делить с ним один корабль и одно странное, непонятное, тревожное чувство, которое никак не желало уходить.