проверяемо и фальсифицируемо

Потеря одного из чувств часто обостряет другие. Веритас отмечал это в ряде своих исследований. У слепой женщины слух тоньше, чем у зрячей, а та, кто не слышит, знает: нужно быть внимательнее к миру. Равновесие. Компенсация. Попытка живого существа обрести баланс. Обычно Веритас не ставит опыты на себе, хотя это сложно назвать полноценным экспериментом. Он просто ничего не видит — и всё. Темная ткань закрывает лицо от бровей до скул. Не видно даже, открыты его глаза или закрыты. Это скорее не эксперимент, а возможность понаблюдать. Слышно, как шуршат простыни, когда они сдвигаются. Чувствуется, как прогибается матрас. Прикосновение к его колену сквозь две ткани: его брюки и перчатка, холодный металл колец, когда нажим становится чуть настойчивее. Дыхание Авантюрина. Тот наваливается всем весом на руку. Колено Веритаса. Авантюрин сидит к нему лицом, положив ладонь на колено — об этом можно судить по положению пальцев. «Ты ужасно молчаливый», — говорит Авантюрин. Когда он говорит, трудно сосредоточиться на чём-то ещё — и это бесит. «Я сосредоточен», — отвечает Веритас. И правда сосредоточен: на ощущении его руки, на гладком шёлке у щёк, на звуках, на дыхании. На чём-то отдалённо похожем на смех. Прикосновение Авантюрина исчезает. Веритас теряет себя в темноте — странно, как легко это происходит. Пусть все чувства обострены, он всё равно потерян. Возможно, со временем придёт равновесие: привыкнет, адаптируется. Веритас прожил с этим зрением всю жизнь — конечно, без него он не в своей тарелке. «На чём?» — почти шёпот, с придыханием. В голосе слышится улыбка. Веритас потерял нить мысли. «На ощущении, — пытается он. Ровно, взвешенно. — Усиленном или нет». «Веритас». Дрожь. «Пожалуйста, воздержитесь от использования моего имени». «Веритас», — повторяет Авантюрин. Веритас чувствует его дыхание. Пальцы под подбородком. Ни звука, ни давления — ничего, что могло бы предупредить. Авантюрин разворачивает Веритаса к себе. «Тебе нравится», — говорит он с самодовольным и в то же время удовлетворённым видом. Такие моменты бесят. Веритас позволяет ему так себя вести. Позволяет быть правым. Потому что он прав: Веритасу нравится, как его имя звучит в устах Авантюрина. «Нет». «Я и не думал, что вы лжёте, доктор». Пальцы с подбородка скользят вниз: по шее, воротнику, по открытой груди — и разжимаются. Ткань вместо кожи. И всё же Авантюрин по-прежнему холоден. Так часто бывает. Матрас шевелится. По тому, как качнулась кровать, можно предположить, что он встал на колени. Веритас может только гадать. «Ложь порождает лишь невежество, не так ли?» — Авантюрин отстёгивает цепочку, стягивающую грудь Веритаса, и тянется к пуговицам жилета, расстёгивая первую. «Похоже, высокомерие — тоже», — говорит Веритас, перехватывая его руку, пока та не зашла слишком далеко. Запястье Авантюрина тёплое — в отличие от пальцев. «Но вы же признаёте, — говорит тот. Веритас его не видит, не видит ухмылки, которая наверняка играет на его лице. У него слишком много власти. Веритас всегда даёт ему слишком много власти. — Вам нравится, когда я произношу ваше имя». «Я не это имел в виду». «И всё же…» Авантюрин высвобождает запястье. Веритас сильнее физически: выше, массивнее. Но он не пытается удержать Авантюрина. Странно. Тот так бесит, и его было бы легко подмять, но Веритас никогда этого не делает. Стоит изучить. Матрас снова сдвигается. Авантюрин садится на Веритаса верхом, обеими руками расстёгивая ремень на его талии. Пара быстрых движений — и ткань, облегающая торс, сползает вниз, ничем не удерживаемая. Авантюрин прижимает ладонь к груди Веритаса, толкая того обратно на подушки. Кольца наверняка оставят синяки. «Ты дрожишь, когда я так говорю», — снова шепчет он, совсем тихо и слишком близко. Веритас не видит его, но чувствует дыхание, присутствие, узкие бёдра под своими ладонями. «Веритас». Это рискованно. Но Авантюрин, как любой хороший игрок, точно знает, когда сделать ход, а когда придержать карты. Веритас старается не дрожать, не выдавать его правоту. Но сжимает пальцы слишком сильно, вдавливая их в ладони. Возможно, ему больно. Авантюрин ничего не говорит. Даже не смеётся. «Веритас», — снова повторяет он. Его губы находят шею Веритаса, зубы впиваются в кожу, губы улыбаются. Ещё одна пуговица расстёгнута. «Веритас Рацио. Как ты хочешь, чтобы я с тобой сегодня обращался? Нежно?» «Нет», — цедит Веритас. До остроты хочется сорвать повязку. Посмотреть. Увидеть. Быть на равных. «Сосредоточься». «На чём?» «Сосредоточься, — повторяет Авантюрин. — На ощущениях, доктор. Разве не для этого ты хотел это попробовать? Проверить теорию?» Он расстёгивает последнюю пуговицу на жилете, всё ещё целуя шею, всё ещё улыбаясь. Ладони скользят по животу Веритаса к груди, кольца цепляются за соски, и — вот так. «Мне быть грубым? Выдать тебе себя, пока не сможешь думать ни о чём, кроме того, что чувствуешь… или…» — его прикосновения становятся почти ласковыми, он целует Веритаса от подбородка до ключиц. — «Может, быть нежным и свести с ума от ожидания?» «Ты себя переоцениваешь», — говорит Веритас, но в голосе нет нужной твёрдости — из-за того, как Авантюрин впивается зубами ему в плечо. «Правда?» — тот отстраняется, проводит большим пальцем по отметине, словно изучая свою работу. Шорох ткани. Что-то с грохотом падает на пол. Пальто Авантюрина. Осталась только бирюзовая майка, тёплая от его тела. Металл колец и пряжки ремня. Его дыхание, его звук. Прохладные пальцы. Тишина. Авантюрин стягивает с Веритаса жилет, отводит его руки от бёдер, снимает перчатки. Оставляет ослеплённым и обнажённым до пояса. Беззащитным перед грудой ощущений. «Что выбираешь?» — спрашивает Авантюрин. Тяжесть его тела на коленях Веритаса. Он тоже снял перчатки. Только холодные голые пальцы. И немного тепла — украденного чужого тепла. «Выбирай с умом, доктор. Я всё равно выиграю». Он так умело нажимает на кнопки. Играет с людьми. Любит риск. Веритас видел его в деле. Он слишком честен — и при этом ему ни в коем случае нельзя доверять. Его улыбка — это покерфейс. Проходит мгновение. Руки Авантюрина замирают на груди Веритаса, ладони лежат плашмя. Обвивают его шею. Слишком интимно. Веритас чувствует, как близко они друг к другу. Кажется, достаточно чуть наклонить голову — и их губы соприкоснутся. А может, это обман. Он не может знать — не видит. И то, как это заставляет его реагировать, почти… пугает. Веритас любит то, что можно познать, понять. Но это — Авантюрин — не вычислить парой уравнений. Их бёдра плотно прижаты друг к другу. Может быть, если бы он мог рассчитать точные углы, но… «Ты опять замолчал», — замечает Авантюрин. «Это не я так много говорю, что никто в комнате не может думать», — огрызается Веритас. Он слишком многое чувствует. Пальцы Авантюрина играют с волосами у него на затылке. Его дыхание с запахом мяты и дыма. «Неужели вы действительно такого обо мне мнения, доктор?» — внезапно невинным голосом спрашивает Авантюрин. Он совсем близко. Проводит большим пальцем по соску Веритаса. «Неужели я вам так не нравлюсь?» Веритас шипит, снова хватая Авантюрина за бёдра. Возможно, ошибка — потому что Авантюрин только сильнее прижимается, словно его подначивают. Пытка. Веритас не может сосредоточиться ни на чём, кроме ткани, воздуха, прикосновений к коже. Авантюрина. Пахнет казино. «Что ты пытаешься доказать?» — цедит он сквозь зубы. Авантюрин смеётся. Безвкусный, высокомерный, отвратительный павлин… Он наклоняется снова. «Ты мне доверяешь, Веритас?» Рубашка мнётся в руках Веритаса. Он едва сдерживается, чтобы не разорвать её, но вместо этого начинает искать пуговицы. Пальцы толстые и неуклюжие — с ним такое редко бывает. «Значит, нет», — заключает Авантюрин, направляя руки Веритаса к следующей пуговице, потом к следующей, пока не стягивает рубашку, оставляя Веритаса в одних трусах. Он невероятно мягкий. Веритас всегда так думал: кожа как шёлк. «Ты мне не доверяешь — но позволяешь всё это? Скажите, доктор, у вас привычка расплачиваться собой с каждым, кто достаточно смел, чтобы возразить?» «Нет», — рычит Веритас. Авантюрин снова смеётся над ним — бесит, выглядит глупо, и Веритас это ненавидит. Ненавидит, что Авантюрин каким-то образом всегда был его слабостью. Мысль о том, что Веритас мог бы… с другими… что он мог бы… «Нет?» — повторяет Авантюрин. «Значит, только я?» Он прикусывает край челюсти Веритаса, целует в шею. «Я особенный?» «Заткнись…» Ещё один укус. Обычно Авантюрин не оставляет следов. Смех. Этот чёртов смех. Авантюрин кладёт голову ему на плечо и тянется расстегнуть брюки Веритаса. «Я сегодня щедрый, доктор, — говорит он. — Что-то конкретное хочешь?» Пальцы быстро работают. «Может, мой рот? Или…» — руки опускаются ниже, обхватывают ягодицы Веритаса и сжимают. «Давай уже». «Да?» Авантюрин шевелится. Убирает руки Веритаса, слезает с его колен. Вес исчезает. Можно было бы подумать, что он ушёл — если бы не вмятина на матрасе слева от Веритаса, не шорох простыней, не его дыхание и всё тот же запах дыма. Может, это иллюзия, призрак его близости. Он оставил после себя холод. «Тогда переворачивайся». Веритас не видит его лица. Обычно это не смущает. Он даже предпочитает не видеть. Но сейчас он вообще ничего не видит — и это заставляет его колебаться. «Давай», — подбадривает Авантюрин, заметив это. В его голосе нет ни грубости, ни насмешки. И не нежности, но… и не злости. «Подумай о своём эксперименте. Об ощущениях, верно? Как ты поймёшь, усилились ли они, если не…» Он замолкает, когда Веритас переворачивается, хватается за простыни и встаёт на четвереньки. Внезапная тишина заставляет его нервничать. Веритас — уверенный в себе человек. Только Авантюрин может так выбить его из колеи. Вдох. Веритас пытается унять дрожь. Воздух не холодный. Дело в другом. Он чувствует на себе чужой взгляд — взгляд, на который не может ответить. Он даже не знает, как выглядит сейчас. Наверняка развратно. Неподобающе для человека его положения. «Вы загляденье, доктор», — говорит Авантюрин. «Веритас. Вы знаете это?» Кровать сдвигается. Одна из его тёплых рук ложится на талию Веритаса. Тот не вздрагивает, но остро ощущает прикосновение. Отпечатки каждого пальца Авантюрина. «Я бы не знал, — говорит Веритас, — учитывая, что меня лишили моего зрения». Вздох с придыханием. Кровать сдвигается, давление смещается с бока на спину. Авантюрин обеими руками хватает его за обтянутую тканью задницу. «Стыд и позор», — говорит он. На этот раз Веритас вздрагивает. То, как Авантюрин с ним обращается, унизительно. То, как он позволяет с собой обращаться. «Полагаю, мне придётся восхищаться тобой за нас двоих». «Тебе что, неприятно не говорить ничего унизительного?» — шипит Веритас. Авантюрин продолжает бесцеремонно его лапать. «Тебе неприятно принять комплимент?» — спрашивает Авантюрин, скользя руками вверх: по бёдрам, по спине. Ложатся на талию — и тут Веритас чувствует давление. Член Авантюрина в одежде. Тот лениво водит им по его заднице — трение не доставляет удовольствия, но всё равно… немного пугает Веритаса. «Простите, что усомнился в правдивости ваших слов». На секунду воцаряется тишина. Прикосновение Авантюрина снова исчезает. «Доктор, — говорит он, — ну же. Когда я вам лгал?» Веритас молчит. Шорох простыней. Матрас прогибается — Авантюрин встаёт, но куда он направляется? Неужели Веритас так сильно его обидел, что он решил уйти? «Ты куда…» «Расслабься», — говорит Авантюрин. Снова не грубо, не дразня. «Просто беру смазку». Он возвращается — как улика. Веритас ощущает стыд как нечто осязаемое. Пальцы Авантюрина цепляются за его пояс. «Можно снять?» — спрашивает он. «Кончай уже», — натянуто говорит Веритас. Он внезапно чувствует себя неуютно в собственном теле. В том, как оно отзывается, когда Авантюрин прикасается к нему. «Возможно, я не стал бы торопиться, — говорит ему Авантюрин. — Ты так и не ответил. Тебе нужны мои пальцы, Веритас? Или мой рот?» Они никогда раньше такого не делали. В гигиене Веритаса сомневаться не приходится, но сама мысль… Это отвратительно. Он приспускает штаны. Авантюрин по очереди хлопает его по коленям, давая знак поднять их, — и вот он уже в одном белье. Столько кожи открыто воздуху, темноте. Взгляду Авантюрина. «Ну?» — подначивает тот, проводя пальцем по краю белья Веритаса, впиваясь ногтями во внутреннюю сторону бедра. «Пальцы, — говорит Веритас. — Не прикасайся губами к моему…» Авантюрин стягивает с него бельё, стараясь не задеть член, и оставляет его лежать на коленях. «Видение, доктор», — повторяет он, раздвигая ягодицы Веритаса и проводя большим пальцем по складке между ними. Свободной рукой скользит вверх по спине, с силой надавливает — и Веритас переносит вес с рук на предплечья, слегка выгибаясь. Веритас Рацио не выгибается. «Воистину. Жаль, что ты не даёшь мне себя попробовать». Веритас даже представить себе не может, зачем ему это. Пальцы Авантюрина больше не холодные. Его прикосновения тёплые, и он сильнее, чем Веритас его помнит, сильнее, чем он сам себя считает. И всё же на удивление мягок. Его ладони. Его кожа. Его губы, когда он целует основание позвоночника Веритаса. Его руки опускаются. Веритас слышит, как откручивают крышку, а затем холодный скользкий палец проводит по его анусу. «Проклятый игрок», — ругается Веритас, рефлекторно сжимаясь. «Сначала разогрей». «Игрок», — повторяет Авантюрин, игнорируя замечание, и погружает палец внутрь. «Ты так обо мне думаешь?» «Игрок, — повторяет Веритас, стараясь сохранять спокойствие и не реагировать слишком остро. — Павлин, идиот — выбирай сам». Второй палец проскальзывает рядом с первым, раздвигая, раскрывая настолько, чтобы слегка уколоть. «Вы слишком суровы, доктор!» — протестует Авантюрин. «А я-то думал, у нас с вами что-то особенное». Особенное. Мысль кажется нелепой, но то, как Авантюрин сегодня прикасается к нему, этот странный, добрый тон его голоса, то, как он то и дело называет Веритаса видением, — это… что-то. Это определённо что-то. «Особенное» — не совсем то слово, но это что-то. Нужно быть идиотом, чтобы этого не признать. Только не вслух. Только не сейчас. «Авантюрин». «А. Значит, ты всё-таки знаешь моё имя». И то ненастоящее. Веритас не знает его настоящего имени — только это выдуманное, которое Авантюрин использует, когда лжёт, что-то скрывает или притворяется кем-то другим. Это беспокоит Веритаса. И не должно иметь для него значения. «Авантюрин», — повторяет он. Слишком серьёзно для человека, у которого в заднице пара пальцев. Веритас думает, что теперь понимает, что происходит. Что они делают. Почему Авантюрин так странно с ним обращается. «Скажите мне, доктор. Вы уже собрали достаточно данных, чтобы подтвердить гипотезу?» Его пальцы скользят наружу и снова внутрь, разводя в стороны, раскрывая Веритаса с… осторожностью. Вот оно что. Авантюрин относится к нему бережно. Он прикасается к Веритасу так, словно заботится о нём. Это что-то новое? Он всегда так делал? Его прикосновения — уверенные, но осторожные. Голос — чуть мягче. То, как он пытается удержать Веритаса на земле. Как меняется его дыхание, учащается пульс, пылает кожа. Столько деталей. Как Веритас раньше их не замечал? Повязка на глазах, думает он. Веритас слишком полагается на зрение. Язык тела, мимика. В этом Авантюрин преуспел. Его улыбка — это покерфейс. Его тело никогда ничего не выдаёт — иначе это стоило бы ему победы. Но его голос, прикосновения, забота — это то, что он не научился скрывать. Веритас никогда не обращал на это внимания. По иронии судьбы, он был слишком ослеплён собственным зрением. Лишение одного чувства часто обостряет остальные. Теперь Веритас это понимает. Как он мог быть таким глупым? «Да, — говорит Веритас. — Теперь я понимаю». Авантюрин вздыхает у него за спиной. Замирает на мгновение, затем его пальцы разжимаются. Снова щелчок крышки. «Рассказывайте, доктор». «Нет, — говорит Веритас. — Не думаю, что буду». Что-то вроде смеха. Авантюрин засовывает три пальца внутрь Веритаса, другой рукой обхватывает его бедро выше колена. Он находит простату — словно по мышечной памяти. Возможно, так и есть. Возможно, это тоже в нём заложено — где-то в его странной светловолосой голове. «Ты же педагог, разве нет? Не пора ли избавить меня от моего невежества?» «Чтобы излечить такое невежество, как у тебя, потребуется гораздо больше времени». «Ты всегда такой или просто злишься на меня?» — спрашивает Авантюрин. Он сжимает кулаки до белых костяшек, выгибает пальцы, будто хочет что-то доказать. Веритас не дрожит. «Я всегда задавался этим вопросом». Любопытно. «Думаешь, я на тебя злюсь?» Тишина. Может быть, нерешительность. Рука Авантюрина на мгновение замирает. «А ты?» — спрашивает он. В голосе — усилие оставаться спокойным, ровным, беззаботным. Без подкрепляющей улыбки он звучит пусто. Как Веритас раньше этого не замечал? «Я ни разу не мог понять. Вас нелегко читать, Veritas Ratio. Возможно, моё мнение ошибочно». «И как же ты меня воспринимаешь?» «Мы что, играем в двадцать вопросов, доктор?» Веритас медленно приподнимается на руках. Стягивает повязку с глаз, щурясь от внезапного света. Одеяло и наволочки бирюзовые, простыни бежевые. Они смяты в тех местах, где он их сжимал. Когда он шевелится, пальцы Авантюрина выскальзывают, и он поворачивается к нему лицом. Авантюрин не улыбается. Это на него не похоже. Он выглядит серьёзным, потерянным. Его взгляд тревожит. Веритас всегда так думал. Они смотрят друг на друга. Авантюрин облизывает губы. «Что мы делаем, Веритас?» «Любопытно, — говорит Веритас, — не правда ли?» Авантюрин скрещивает руки, стараясь ни к чему не прикасаться влажной ладонью. Его бледная обнажённая грудь без единого изъяна. Худой. Веритас всегда считал его слишком худым. Странно, что ему нечего сказать. Что бы это ни было, оно слишком искренне. Искреннее всего, что они когда-либо говорили друг другу. Взгляд Авантюрина мечется, радужка переливается всеми цветами. Он ёрзает. Неуверен. По-прежнему не улыбается, чтобы это скрыть. Он выглядит растерянным. Веритас никогда не видел его таким уязвимым. «Я ни к чему вас не принуждаю, доктор. Вы…» — вопрос застыл на губах. «Нет, — говорит Веритас, пытаясь ответить на этот незаданный вопрос. — Мы можем продолжить». Авантюрин колеблется. «А повязка?» «Я собрал достаточно данных. Необходимость отпала». Авантюрин смотрит на него. Его глаза — это нечто. Веритас до этого не был так близко знаком со многими сигонианцами, но даже у тех, кого встречал, не было таких глаз. «Ладно, — говорит он. — Ладно, доктор. Ты хотел, чтобы было так?» Лицом к лицу. Они никогда раньше не занимались сексом лицом к лицу — потому что смотреть друг другу в глаза слишком интимно, слишком реально. Но Веритасу нужно проверить кое-что ещё, прежде чем делать вывод. «Да», — говорит он. Авантюрин медленно кивает. Не отрывая взгляда, встаёт с кровати, берёт с тумбочки презерватив. Веритас выбил его из колеи. Справедливо. «Ладно», — бормочет Авантюрин себе под нос — может, себе, может, Веритасу. Одной рукой он расстёгивает ремень, стягивает его, бросает на пол. «Ты готов?» — спрашивает он, стягивая штаны. В его словах нет обычного подтекста. Но Веритасу сегодня не до шоу. Он хочет услышать правду. «Да, — повторяет он. И, поскольку эксперимент никогда не будет точным без контрольных групп, добавляет: — Трёх пальцев более чем достаточно, чтобы учесть твой размер». Маска Авантюрина легко возвращается на место. «Вы слишком суровы, доктор, право же!» — восклицает он. «Когда я давал вам повод для недовольства?» «Как обычно», — отвечает Веритас. Он стягивает с себя бельё (оно всё ещё было на коленях) и устраивается поудобнее. Кровать слишком мягкая. Роскошная. Вычурная, как и сам Авантюрин. Гладкие, шелковистые простыни. Слишком много подушек. Одну он подкладывает под бёдра. Авантюрин усмехается, раздеваясь догола. «Почему-то я вам не верю, — говорит он, забираясь обратно на кровать. Тянется за смазкой, которую оставил на матрасе. — Если я вас не устраиваю, доктор, почему вы продолжаете возвращаться?» «И правда, почему?» Авантюрин обхватывает свой член рукой, несколько раз проводит, прежде чем надеть презерватив. Смазывает себя, подползает ближе, раздвигает ноги Веритаса, положив руку на внутреннюю сторону его колена. Три пальца другой руки скользят внутрь — смазанные, чтобы убедиться, что он достаточно растянут. Веритас этого не ожидает. Авантюрин опирается рукой на подушку рядом с головой Веритаса, сгибает пальцы, массируя простату. По спине — волна удовольствия. Он почти — но не совсем — стонет. «Можете пытаться лгать, доктор, но, похоже, вам нравится», — говорит Авантюрин. Его улыбка снова ленивая, взгляд тёмный и похотливый. Из-за позы ключица слегка выпирает. Веритас подумывает о том, чтобы укусить её. «Я думал, мы уже договорились, что я достаточно подготовлен», — говорит он. «Просто проверяю», — отвечает Авантюрин, растягивая губы в улыбке. Возможно, это уловка. Завуалированная забота. Способ подразнить, но при этом убедиться, что Веритасу не больно. Он слегка раздвигает пальцы, цепляясь за край Веритаса — и тот раскрывается чуть шире. Взгляд Авантюрина тёмный, похотливый, но… Веритас научился распознавать эти качества в его прикосновениях и голосе. Но его взгляд… Есть ли там что-то? Проскальзывает ли тревога или это мерещится? Их лица пугающе близко. Пальцы Авантюрина двигаются, издавая влажный, неприличный звук. Они никогда не целовались, но его глаза потемнели, а губы искусанны до крови. Возможно, он не стал бы сопротивляться, если бы Веритас попытался. Странная мысль. Веритас почти хочет проверить эту теорию: как далеко он сможет зайти с Авантюрином, прежде чем тот перестанет сдерживаться. Может быть, поцелуи для него ничего не значат — и он будет делать это грубо и пошло, как ещё один способ получить удовольствие. А может быть, он будет нежен — как его руки и пальцы — и будет говорить с Veritas Ratio без притворного поддразнивания. Странно осознавать, что кто-то способен на доброту. Или что у него может быть такая способность. Veritas не работает с абсолютными истинами. Наука редко строится на абсолютах. Всё может оказаться ложным — если провести ещё один эксперимент или найти новые доказательства. «Авантюрин». Веритас раздвигает ноги чуть шире, приподнимая бёдра. Ещё одно прикосновение к простате. Авантюрин создаёт иллюзию грубости: действует быстро и уверенно, но при этом очень осторожно. У него довольно длинные ногти, но он ни разу не поцарапал Веритаса. «Вам хорошо, доктор?» — он часто так спрашивает. Возможно, это ещё один признак заботы, который Веритас принял за высокомерие. Браваду. Уловку. Авантюрин так хорошо умеет притворяться. Веритас не думает, что когда-либо давал ему прямой ответ. Но по его лицу видно: он внимательно наблюдает за Веритасом. Всё ещё улыбается — но взгляд прикован к его лицу. Напряжённо. Тревожно. «Пять баллов», — говорит Веритас. Улыбка Авантюрина растягивается ещё шире — так что едва видны глаза. Должно быть, это искренняя улыбка. Веритас никогда раньше не видел, чтобы улыбка Авантюрина доходила до глаз. «Всего пять, профессор?» — Он засовывает пальцы до упора и вместо того, чтобы двигаться, массирует простату Веритаса, прижимаясь к его руке, лежащей рядом с головой, и придвигаясь ближе. Достаточно близко, чтобы Веритас почувствовал жар его тела. Достаточно близко, чтобы поцеловать. Веритас хватает его за бедро, другой рукой обхватывает запястье. «Всегда есть куда расти», — говорит он слегка хрипловато. Слишком честно. Но Авантюрин всегда честен — просто Веритас был слишком слеп, чтобы это заметить. Так что справедливо. Давление нарастает. Авантюрин трёт это место внутри с такой силой, что Веритас запрокидывает голову и ахает. Ошибка — потому что в следующее мгновение его горло оказывается во власти губ, зубов, улыбки. Золотистые волосы Авантюрина закрывают обзор. Они на удивление мягкие, как и его кожа, когда Веритас запутывается в них рукой. Он вдыхает запах дыма. «Скажи мне», — умоляет Авантюрин. «Веритас. Скажи мне». «Пять баллов», — снова говорит Веритас. Авантюрин стонет, его пальцы скользят вниз, яростно обхватывают собственный член — и головка прижимается к анусу Веритаса, всё ещё влажному, расслабленному, раскрытому. Другой рукой он сжимает подушку. Пальцы Веритаса сжимаются в его волосах. Он приподнимает бёдра. «Продолжай», — говорит он. Ещё один вдох. Губы Авантюрина прижимаются к его шее, влажный жар языка касается кожи — когда он проникает внутрь. Он двигается медленно, очень медленно, словно хочет прочувствовать каждый сантиметр Веритаса, который раскрывается перед ним, или проявляет болезненную осторожность, давая время привыкнуть. Их бёдра соприкасаются. Ощущение наполненности странное, но Веритас расслаблен и податлив. Никакой боли — потому что Авантюрин действовал осторожно. «Хорошо?» — спрашивает он, дразня губами пульсирующую точку на шее Веритаса. Слегка прикусывает передними зубами — и они прижимаются так близко, что его живот касается члена Веритаса. Это едва ли трение, но укус и то, как он втиснулся в Веритаса, заставляют того издать звук. Неприличный. Но Авантюрин и от него слышал и похуже. «Можешь двигаться», — говорит Веритас. Авантюрин не отрывается от его шеи. Веритас хочет посмотреть на него, но не хочет говорить об этом вслух — поэтому просто слегка тянет Авантюрина за волосы и сжимает его, чтобы тот хоть что-то сделал, проявил реакцию. Что-то вроде стона. Авантюрин отстраняется — так что внутри остаётся только головка — и снова насаживается. Медленно, глубоко. Это всегда был его стиль, его любимый способ заниматься сексом. Веритас не ожидал такого, когда они впервые попробовали. Он думал, Авантюрин будет действовать жёстко и быстро. «Эоны», — выдыхает Авантюрин. Он отстраняется, опираясь на предплечья. Его волосы в беспорядке. Веритас видит его лицо, его тревожный взгляд, искусанные красные губы. Честность в том, как он опускает глаза. Глаза Веритаса, его рот, его горло. Авантюрин слегка меняет угол при каждом толчке — пока не находит тот самый, от которого голова Веритаса снова запрокидывается, а из горла вырывается стон. На мгновение он забывается и закрывает глаза. Когда открывает снова — Авантюрин смотрит на него. На его лице нет улыбки, только какое-то ищущее выражение, что-то вроде желания. Веритас тянет себя за волосы, и его губы приоткрываются. Бёдра слегка подрагивают, когда он входит. Между их телами становится жарко. Веритас начинает потеть. Они цепляются друг за друга. Живот Авантюрина то и дело касается его члена — это сводит с ума. Даже Веритас в какой-то момент забывает обо всём, кроме секса. Ему, как ни странно, хочется, чтобы его поцеловали. Авантюрин позволил бы ему это сделать. Теперь Веритас почти уверен. Нужно было лишь наклонить голову на сорок градусов. «Авантюрин». Взгляд поднимается и встречается с глазами Веритаса. Член выходит. И снова входит. Веритас сжимается — и у Авантюрина напрягается челюсть. Он никогда особо не шумел в постели, несмотря на то, что обычно ведёт себя шумно. Он издаёт что-то вроде вздоха, когда Веритас ослабляет хватку и начинает перебирать его волосы. Почти нежно. Авантюрину тоже нравится, когда к нему прикасаются нежно. Не так уж сложно немного притянуть его к себе, чтобы Веритас смог приподнять его лицо. Авантюрин мог бы остановить — но не стал. Они впервые целуются вот так: Авантюрин глубоко внутри, а Веритас сжимает его волосы. Поцелуй не страстный, но и не нежный. Мокрый, голодный — и настолько отвлекает Авантюрина, что тот замирает, прижимаясь бёдрами. Его дыхание на щеке Веритаса. Он переносит вес на другую ногу, чтобы дотянуться до подбородка. Авантюрин хорошо целуется. Веритас не уверен, удивляет ли его это. Губы мягкие, язык не делает ничего лишнего. Зубы касаются нижней губы Веритаса — нежно, лишь слегка прикусывают, прежде чем он целует его в шею. Веритас замечает, что он улыбается. Авантюрин быстро приходит в себя и возобновляет движения. Ритм становится чуть быстрее. Их бёдра издают звук при каждом соприкосновении — ничего громкого или слишком вульгарного. Авантюрин по-прежнему осторожен. Он ругается себе под нос, прижимаясь к коже Веритаса. Его язык порхает. Он снова и снова ласкает простату. Он тёплый и близкий — и это кажется… Веритас уже испытывал подобное. Он не совсем уверен, как это назвать, но это не неприятное чувство — в отличие от многих других, которые вызывает в нём Авантюрин. Странно, как это работает: как Авантюрин может бесить и в то же время… В общем, возможно, он найдёт подходящее слово в книге. Авантюрин приподнимается, обхватывает рукой член Веритаса и начинает двигать рукой в такт своим толчкам. Слишком сухо, слишком много трения — но всё равно приятно. Веритас раздвигает ноги так широко, как только может. Авантюрин снова ругается. Они целуются — немного небрежно, слишком влажно, стучат зубами. Авантюрин смеётся. «Простите, доктор», — говорит он. В голосе больше воздуха, чем звука. Отчаяние. Честность. Он проводит большим пальцем по головке члена Веритаса, насаживаясь, двигая бёдрами, когда их тела соприкасаются. Сегодня он особенно возбуждён. Может, дело в позе, предвкушении или поцелуях. У Веритаса нет способа проверить, кроме как спросить напрямую. Или всё сразу. Он понимает, что ему всё равно. Напряжение нарастает. Авантюрин невероятно умело владеет телом. Каждый толчок точен, сопровождается влажным скольжением руки, собирающей предэякулят Веритаса. Даже Веритас Рацио не может устоять. Авантюрин заставляет его чувствовать… Он снова целует её. Авантюрин, похоже, воспринял первый поцелуй как разрешение, а второй — как подтверждение. Он целует Веритаса так, будто они занимаются этим столько же, сколько всем остальным. У него горячий рот. На вкус — чуть дымный, и пахнет так же. Кожа и волосы всё ещё мягкие. Дыхание учащённое, пульс частый. Столько деталей. Веритас складывает их в стопку вместе со всем, что заметил сегодня вечером. Беспорядочный, но важный каталог — который он попытается собрать воедино, когда немного успокоится. Они отстраняются. Глаза Авантюрина большие, тёмные и слишком близко. Всё кажется странным и невозможным. Веритас мог бы проанализировать сотню факторов и решить сотню уравнений — но он не знает, смог бы точно определить, что привело к этому моменту. Веритас что-то значит для Авантюрина. Авантюрин заботится о нём. Он что-то к нему чувствует. Вот в чём проблема. Чувства. Веритас хорош в математике, естественных науках и во всём, что можно проверить, решить или вывести логически. С эмоциями иначе. Их нельзя проверить или опровергнуть. Чтобы их понять, нужна гениальность другого рода. «Я близко», — говорит ему Авантюрин. Веритас тоже близок. Он так много чувствует. Странно, очень странно. Ритм Авантюрина сбивается, дыхание учащается — затем он глубоко входит и замирает, слабо подаваясь бёдрами с каждой волной оргазма. Когда всё заканчивается, он стонет, сжимает член Веритаса и устало двигается, пока тот не кончает вместе с ним, а потом просто обессиленно падает. Веритас переводит дыхание. Потолок над ним белый, без текстуры. Волосы Авантюрина кажутся почти золотистыми. Тишина — а затем смех. Нежнее и воздушнее, чем когда-либо, по мнению Веритаса. Грудь Авантюрина вздымается рядом с его собственной. Вес, тепло и давление исчезают — он отстраняется, переворачивается на спину, выбрасывая презерватив в мусорное ведро. Они лежат бок о бок. Веритас мокрая, пустая и зияющая. Всё тело болит. Весь живот в белых пятнах. Авантюрин молчит. Он закидывает руку за голову и смотрит в потолок. Веритасу, как ни странно, всё ещё хочется до него дотронуться. Но вот он уходит. Это кровать Авантюрина. Веритас — гость, и даже когда его приглашают, он не любит злоупотреблять гостеприимством. Обычно он приводит себя в порядок, одевается и сразу возвращается домой. Но сегодня ему любопытно. Сегодня он задерживается чуть дольше. Авантюрин лежит и дышит. Веритас тоже дышит. Сегодня у него день экспериментов — поэтому он терпеливо ждёт, что произойдёт, если он позволит Авантюрину прийти в себя первым. Жидкость на его животе начинает высыхать. Между ног всё ещё влажно и липко. Он начинает мёрзнуть — пот остывает на воздухе. Ему хочется поскорее привести себя в порядок, но уставшее тело так и тянет прилечь на мягкую постель. Ощущение податливости и комфорта после разрядки. Он позволяет себе расслабиться. Позволяет себе подождать. Мгновение — и его глаза закрываются. Он дышит медленно и глубоко, позволяя сердцу успокоиться. Приятно. Всё приятно. Шорох простыней. Авантюрин садится с другой стороны. Веритас снова открывает глаза и смотрит на него. Какое-то мгновение между ними ничего не происходит. Двое смотрят друг на друга. Затем Авантюрин слабо улыбается. «Нормально, доктор?» — спрашивает он. Веритас неопределённо мычит — не желая говорить ни «да», ни «нет». Авантюрин соскальзывает с кровати и на мгновение исчезает. Возвращается в свежем белье, с влажной салфеткой в руке. Смотрит на Веритаса, затем садится. «Ты всё ещё здесь», — говорит он. «Я могу уйти», — говорит Веритас. Он пытается сесть — но Авантюрин снова улыбается. «Нет-нет, доктор, — говорит он. — Пожалуйста, останьтесь. То, что вы всё ещё здесь, — большой стимул для меня. Наверное, я сделал что-то особенно хорошее, раз удостоился такой чести». Веритас медленно и нарочито откидывается на спину. Улыбка Авантюрина становится шире. Всё так же бесит. В этом он не изменился. По-прежнему выводит Веритаса из себя. «Тогда, — говорит Авантюрин, облизывая губы. Они всё ещё красные — на этот раз Веритас их прикусил. — С вашего разрешения, я помогу вам помыться?» Он поднимает салфетку, приподняв бровь. Вероятно, это и есть то, что произойдёт, если Веритас останется. Должно быть, он слишком долго раздумывает с ответом. Авантюрин придвигается ближе и начинает вытирать его. Аккуратно, очень аккуратно. Вода, которой смочена тряпка, — тёплая. «Я и сам могу», — говорит Веритас. Позволять кому-то вытирать сперму с живота — унизительно. И снова — слишком интимно. «Можешь, — соглашается Авантюрин. — Ты уже десяток раз это доказывал». Кажется, это прозвучало как упрёк — но Веритас уходит, потому что у него нет причин оставаться. Авантюрин никогда его не поддерживал. Авантюрин делает паузу. Его улыбка сменяется чем-то более серьёзным. «Veritas», — говорит он. Без рубашки, с опущенной головой, он выглядит… молодо. «Сегодня всё по-другому». «Да», — говорит Веритас, садясь. Он забирает салфетку из ослабевших рук Авантюрина и сам вытирает смазку между ног. Авантюрин наблюдает за ним. Наблюдает, как он находит свои трусы в куче ткани на полу и надевает их. Это тоже унизительно. Странно, как обнажённость во время секса контрастирует с тем, что происходит после. «Не соблаговолите ли просветить такую бедную и невежественную душу, как я?» — спрашивает Авантюрин, когда молчание затягивается. Уязвимость, переданная из рук в руки. Странно, правда? «Возможно, ты знаешь об этом больше, чем я», — признаётся Веритас. Что-то заставляет его сесть обратно, приняв ту же позу, что и Авантюрин, и одеться так же — чтобы уравнять шансы. «Серьёзно», — говорит Авантюрин. Это не совсем вопрос. Он снова смеётся — тихо, воздушно. Проводит рукой по лбу. «Веритас. Ты меня поцеловал. Ты позволил мне поцеловать тебя. Несколько раз». «Да», — соглашается Веритас. «Ты хотел этого». «Да». «У тебя аллергия на чувства». Веритас хмурится. «Нет», — растерянно отвечает он. Авантюрин долго смотрит на него. Затем откидывается на руки, запрокинув голову к потолку. Веритас видит, как он улыбается. «Ты нечто, Веритас Рацио, ты действительно нечто», — говорит он. В голосе нет ни веселья, ни удивления. Он звучит… горько. «Я тебя разозлил», — замечает Веритас. В животе что-то сжимается. Чувство вины. Веритас не из тех, кто винит себя во всём. «Нет, не злюсь, — говорит Авантюрин, снова встречаясь взглядом с Веритасом. — Кажется, я понял. Позвольте спросить вас, доктор. Вы бы позволили мне поцеловать вас прямо сейчас? Это не имеет отношения к сексу?» Веритас смотрит на него. На этого странного, сбивающего с толку человека, которому он небезразличен. Подумав, он осторожно кивает. Авантюрин делает глубокий прерывистый вдох. Наклоняется и целует Веритаса в губы. Лёгкое, мимолётное прикосновение. Запах дыма. «А если бы я попросил тебя остаться, ты бы остался?» Он уже здесь. Веритас здесь, не так ли? Он снова кивает — и Авантюрин снова его целует, чуть дольше, чем в прошлый раз: целую секунду вместо половины. «И…» — ещё один вдох. Третья попытка. Три всегда было важным числом для Авантюрина. Три — это когда он побеждает. — «Если бы я сказал тебе, что испытываю к тебе чувства, выходящие за рамки того, что мы здесь делаем, что бы ты ответил?» Это уже не просто забота. Чувства. Сердце Веритаса делает нечто ужасное и постыдное. «Я бы хотел понять, почему ты так ужасно со мной обращаешься». Авантюрин не может сдержать смех. «Доктор, ну вы даёте, — говорит он. — Что должен делать такой парень, как я?» Веритас запускает руку в его и без того взъерошенные волосы и притягивает к себе для ещё одного поцелуя. На этот раз дольше. Авантюрин тяжело дышит ему в рот. Забавно, что он удивлён. Он сделал ставку — и должен был довериться. Ему требуется всего мгновение, чтобы прийти в себя, — и вот они уже целуются по-настоящему. Одной рукой он обхватывает щеку Веритаса, другой опирается на его плечо. Он улыбается — и это всё портит. «Ноль очков, — говорит Веритас, отстраняясь. — Не стоит улыбаться во время поцелуя». Авантюрин снова смеётся. Это какой-то некрасивый смех. Но искренний. Он кладёт руки на плечи Веритаса — и они оказываются близко, когда смотрят друг на друга. Его глаза странно блестят, в них есть какой-то свет, которого Веритас давно не видел. Улыбки Авантюрина чаще всего фальшивые. Настоящие кажутся… Веритасу придётся в этом разобраться. «Ты не можешь взять свои слова обратно, — говорит Авантюрин, придвигаясь ближе. — Я победил, ты не можешь…» — но то, что он собирался сказать, застревает у него в горле. Они целуются до тех пор, пока у него не перехватывает дыхание, а потом он отстраняется — раскрасневшийся, с растрепанными волосами и блестящими от слюны губами. Он ухмыляется. «Ты мой, Veritas Ratio». «Авантюрин», — устало произносит Веритас. «Ты бы не поцеловал меня только что, если бы я тебе не нравился», — замечает Авантюрин. «Я…» — Веритас колеблется. — «Полагаю, это не так уж далеко от истины». «Я тебе нравлюсь, — говорит Авантюрин, сбитый с толку. — Я тебе действительно нравлюсь. У вас странная манера это демонстрировать, доктор». «Не поймите меня неправильно, — говорит Веритас. — Вы сводите меня с ума». «Да?» — Авантюрин играет с волосами у него на затылке. Дразнит. В челюсти Веритаса дёргается мышца. «Да, — говорит он. — Это не то, чем можно гордиться». Авантюрин приподнимает бровь. «Я тебя сейчас беспокою?» «Да». «Да?» — снова говорит Авантюрин тем же застенчивым тоном. «Вы так пристально смотрите на мой рот, доктор». «Действуй, азартный игрок». «Да, — выдыхает Авантюрин, — да, хорошо», — и снова его целует.