«Последний завет глины и стали»

Школа Бейкон-Хиллс ничем не напоминала Лабиринт, но для Стайлза и Минхо она казалась не менее опасной ловушкой. Здесь не было стен, которые смыкались по ночам, зато были бесконечные коридоры, набитые подростками, чей смех казался слишком громким, а проблемы — слишком ничтожными. Стайлз стоял у своего старого шкафчика, чувствуя на себе десятки взглядов. Он вернулся. Спустя лет «пропавший мальчик» снова стоял здесь, но это был уже не тот Стайлз Стилински, который когда-то воровал ключи у отца. У этого Стайлза взгляд стал холодным, как сталь клинков, которые он привык держать в руках. Под ногтями навечно въелась грязь Тихой Гавани, а в зрачках застыла такая тишина, что её можно было резать ножом. — Ты в порядке? — тихо спросил Минхо, прислонившись к соседнему шкафчику. Его кожаная куртка и жёсткая осанка выделяли его из толпы. Он выглядел как хищник, запертый в клетке из дешёвого гипсокартона и чужих улыбок. — Просто дежавю, — соврал Стайлз, проведя языком по сухим губам. — Как будто я снова «новичок» в Лифте. Только вместо Фрайпана нас ждёт директор, а вместо гриверов — контрольная по истории. Минхо усмехнулся — коротко, без тепла. Но его рука инстинктивно скользнула к внутреннему карману куртки, туда, где рядом с сердцем лежало сложенное вчетверо письмо Ньюта. Они договорились носить их с собой. Бумага нагревалась от тела, и если сильно прижать ладонь, казалось, что Ньют всё ещё где-то рядом. Это был их якорь. Единственная верёвка, удерживающая их в реальности, где больше нет бетонных стен и скрежета гриверов. В этот момент двери в коридор распахнулись, и вошла группа ребят. Впереди шёл парень с взъерошенными тёмными волосами и челюстью, которая, казалось, была вечно напряжена. Скотт Макколл. Скотт замер на месте, его ноздри едва заметно расширились, втягивая воздух. Он почувствовал запах. Но это был не запах страха или болезни — с этим он сталкивался каждый день. От этих двоих пахло порохом, засохшей кровью, старым металлом и… чем-то ещё. Болью. Настолько глубокой, что она, казалось, имела физический вес, оседала свинцом в лёгких. Скотт сделал шаг вперёд, его лицо озарилось надеждой и недоверием одновременно. — Стайлз? Чувак, это правда ты? Стайлз натянуто улыбнулся — так улыбаются люди, которые разучились это делать по-настоящему. — Привет, Скотт. Давно не виделись. Скотт рванул обнять друга, но Стайлз непроизвольно напрягся. Тело приняло боевую стойку раньше, чем разум осознал это: плечи развернуты, вес на передней ноге, пальцы чуть согнуты — в любой момент схватить невидимое оружие. Минхо мгновенно сделал полшага вперёд, закрывая собой плечо Стайлза. — Полегче, приятель, — голос Минхо прозвучал как предупреждающее рычание вожака, защищающего свою стаю. Скотт отпрянул, подняв руки в примирительном жесте. В его глазах на секунду вспыхнуло золотое сияние, но он тут же подавил волчью сущность, задвинул её глубоко внутрь, подальше от этих двоих с их прозрачной, как лёд, жестокостью. Лидия Мартин, стоявшая за спиной Скотта, внимательно разглядывала Минхо. Она видела не просто красивого азиата с острыми скулами. Она видела выжившего. Того, кто не колеблется, когда нужно убивать. — Ты, должно быть, Минхо, — сказала она, прищурившись. — Шериф говорил, что вы нашли друг друга… там. — Мы не просто «нашли друг друга», — отрезал Минхо, оглядывая стаю Скотта с нескрываемым подозрением. В Глэйде ты либо доверял человеку жизнь, либо он был мёртв. Среднего не дано. — Мы выжили. Он выделил последнее слово так, что по коридору будто прошёлся сквозняк. Несколько первокурсников поёжились, сами не зная почему. Вечером того же дня в лофте Дерека Хейла было неспокойно. Горели только свечи на низком столе, и их жёлтые языки отбрасывали на стены огромные, искажённые тени. — От них пахнет смертью, — прорычал Питер Хейл, расхаживая по комнате, как зверь по клетке. — И я не имею в виду обычное кладбище. Они пахнут как люди, которые прошли через ад и принесли его частичку с собой. Эта вонь не выветривается годами. — Они просто травмированы, — возразил Скотт, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности. — Стайлз мой лучший друг. — Твой лучший друг погиб в том Лифте, Скотт, — подал голос Дерек из тени, где он стоял, скрестив руки на груди. — Этот парень… он смотрит на нас как на цели. Я видел таких солдат. Он проверяет выходы из комнаты каждые десять секунд. И этот азиат… он не отходит от него ни на шаг. Они связаны чем-то более крепким, чем дружба. Дерек умолк, но все поняли, что он имел в виду: эти двое делили не только хлеб и кров. Они делили чью-то смерть. --- В комнате Стайлза в это время было темно. Только полная луна за окном заливала пол холодным, мертвенно-белым светом. Минхо сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и глядел на серебристый диск, который висел так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. В Глэйде луна была такой же — равнодушной, чужой. Стайлз лежал на кровати, сжимая в кулаке кулон Ньюта — маленький металлический кругляш, который тот носил на шее. Теперь металл хранил тепло пальцев Стайлза и ничьё больше. — Они другие, Минхо, — прошептал Стайлз в потолок. На побеленной поверхности трещина напоминала карту секторов, по которым они бегали когда-то. — Ты чувствовал? Скотт… он не совсем человек. — В этом городе все «не совсем люди», — отозвался Минхо, не отрывая взгляда от луны. — Но мне плевать, кто они — волки или призраки. Ньют просил нас беречь друг друга. Если кто-то из них попытается влезть в наши головы или навредить тебе, я лично затолкаю их в какой-нибудь лабиринт поглубже. Эти слова повисли в воздухе — не угроза, а обещание. Минхо не бросал слов на ветер. В Лабиринте пустые обещания убивали быстрее гриверов. Стайлз сел и посмотрел на Минхо. В полумраке его лицо казалось измождённым — тени залегли под глазами, губы потрескались, а на скуле ещё не до конца затянулся тонкий белый шрам. Ньют любил накрывать этот шрам ладонью, когда они сидели у костра. — Мы не можем просто сбежать, Минхо. Нам нужно понять, где мы. Ньют хотел, чтобы мы жили. Чтобы нашли покой. — Покой — это скучно, Томми, — Минхо спрыгнул с подоконника одним плавным движением. Бесшумно, как зверь. Он сел рядом на кровать, и матрас прогнулся под его весом. — Но ради него… я попробую не сломать челюсть твоему другу-щенку завтра на тренировке. Они сидели рядом, плечо к плечу, и чувствовали тепло друг друга — единственное реальное доказательство того, что всё с ними произошедшее не было сном. Жар тела сквозь тонкие футболки, едва уловимое движение воздуха при дыхании. Минхо пах потом, железом и тем особым запахом — острым, как хвоя, — который всегда был только его. Стайлз опустил взгляд на свои руки. Пальцы дрожали — мелко, нервно. С того момента, как они прочитали письма, прошло несколько дней, но комок в горле не рассасывался. — Минхо, — тихо позвал он. — М-м? — Ты… ты тоже скучаешь? Не просто по Ньюту. По… тому, как он смотрел на нас. У него был взгляд, будто мы — самое ценное, что у него есть. Минхо молчал так долго, что Стайлз уже решил: он не ответит. Но потом Минхо выдохнул — тяжело, протяжно. — Каждую секунду, — признался он. — И ещё злюсь. Потому что мы не успели. Потому что я не сказал ему… всего. А теперь он там, а мы здесь. Он провёл ладонью по лицу, отгоняя образы. Но они не уходили. Ньют в последний день — бледный, с чёрными венами под кожей, но глаза всё ещё ясные, и в них столько любви, что сердце разрывалось. Ньют, шепчущий: «Беги». Ньют, у которого хватило сил отдать капсулу. Стайлз повернулся к Минхо. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, расширенными зрачками. — Он любил нас, — сказал Стайлз. — Обоих. По-разному. Но одинаково сильно. Минхо кивнул, не открывая глаз. Тогда Стайлз сделал то, чего не решался сделать с того самого дня, как они выбрались из Лабиринта. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами щеки Минхо. Кожа оказалась горячей, чуть влажной от давно не пролитых слёз. Минхо дёрнулся, но не отстранился. Открыл глаза — в них плескалось что-то дикое, испуганное, отчаянное. — Что ты делаешь? — прошептал Минхо. — То, что должен был сделать раньше, — так же тихо ответил Стайлз. — Он просил нас жить. И заботиться друг о друге. И я… я не хочу больше терять время. Пальцы скользнули на затылок Минхо, запутались в жёстких волосах на загривке. Минхо замер — весь, от кончиков пальцев до бьющегося где-то в груди сердца. Он привык бежать, нападать, защищать. Но не привык, чтобы кто-то подходил так близко без оружия. — Томас… — начал он, но закончить не успел. Стайлз притянул его ближе и поцеловал. Поначалу это был просто контакт — сухие губы, лёгкое столкновение, прерывистое дыхание. Ничего, кроме вопроса. Но Минхо выдохнул в этот поцелуй, и вопрос превратился в ответ. Он обхватил лицо Стайлза обеими ладонями — грубо, жадно, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в лунном свете, как всё, что они когда-то любили. Стайлз принял эту жадность. Он раскрылся навстречу, позволил Минхо углубить поцелуй, впустил его тепло, его боль, его ярость, которая плавилась в нежность. Минхо целовал так же, как бегал по секторам: безрассудно, на пределе, с полной отдачей. Его пальцы дрожали на скулах Стайлза, а губы дрожали ещё сильнее, когда он отстранился на секунду, чтобы перевести дыхание. — Ты уверен? — прошептал Минхо, уткнувшись лбом в лоб Стайлза. Их дыхание смешивалось, горячее, сбивчивое. — Мы… это не будет предательством? Стайлз провёл большим пальцем по влажной от поцелуя нижней губе Минхо и покачал головой. — Это будет жизнью. Он хотел, чтобы мы жили. Не просто существовали. Он поцеловал уголок губ Минхо, потом щеку, потом ту точку за ухом, где билась тонкая синяя жилка. Минхо вздрогнул, но не отстранился — прикрыл глаза, откинул голову назад, позволяя, доверяя. В лунном свете его шея казалась вырезанной из мрамора, и Стайлз прижался губами к яремной впадине, чувствуя, как под кожей бьётся чужой пульс. — Я не умею… — начал Минхо и осекся. — Я не умею быть нежным. — Не надо уметь, — ответил Стайлз, обхватывая его лицо ладонями и прижимаясь лбом к его виску. — Просто будь здесь. Со мной. Минхо обнял его — сначала неуклюже, словно разучившись, а потом крепче, до хруста в рёбрах. Стайлз уткнулся носом в изгиб его шеи и выдохнул — первый настоящий, глубокий выдох за все эти недели. Он гладил Минхо по спине, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок, каждое напряжение, и постепенно, с каждым прикосновением, напряжение уходило. — Ньют бы обрадовался, — прошептал Стайлз куда-то в кожу на плече Минхо. — Сказал бы: «Наконец-то, шанки», — хрипло усмехнулся Минхо, и в этой усмешке не было горечи. Только светлая, щемящая грусть. Они лежали так долго — на узкой кровати, обнявшись, сплетясь ногами, как в первые ночи после побега из Лабиринта, когда каждый шорох пугал до смерти. Но теперь пугало другое: мысль, что завтра придётся снова притворяться. Идти в эту школу. Смотреть в глаза волкам и не показывать слабость. — Что мы скажем? — спросил Минхо, не открывая глаз. — Им. Твоему отцу. — Правду, — ответил Стайлз. — Что мы любим друг друга. Что Ньют нас связал. И что это не их дело. Минхо издал короткий смешок — почти настоящий. — Ты всё тот же упрямый новичок. — А ты всё тот же бегун, который бежит не оглядываясь. Минхо открыл глаза и посмотрел на Стайлза. В полутьме его взгляд смягчился — впервые за много месяцев. Он медленно, словно пробуя на вкус, поцеловал Стайлза ещё раз — нежно, почти благоговейно. Кончиками пальцев провёл по его шраму на скуле, коснулся приоткрытых губ. — Не оглядываясь, — повторил Минхо. — Значит, не будем. За окном светила луна — та же самая, что над Глэйдом, та же, что над Тихой Гаванью. Где-то там, за пределами этого мира, Ньют, возможно, наблюдал за ними. Улыбался. Или плакал, но уже от счастья. Они знали одно: пока они вместе, стенам их не раздавить. Ни тем, что из бетона. Ни тем, что из молчания и чужих ожиданий. Стайлз прижался щекой к груди Минхо, слушая ровное сердцебиение. И в этой простой вещи — стук сердца другого человека — оказалось больше покоя, чем во всех обещаниях, которые им давал этот новый мир. Они уснули так — обнявшись, не разжимая рук. Письма Ньюта лежали на тумбочке рядом, и краешек бумаги чуть шевелился от сквозняка, будто кто-то невидимый переворачивал страницу. Утро встретило их серым светом и запахом кофе из кухни внизу. Но это уже будет завтра. А сегодня была только ночь, луна и тёплое, живое доказательство того, что они ещё не сломались.