«Последний завет глины и стали»

Вечер в Бейкон-Хиллс выдался удушливым. Гроза ходила кругами по округе, никак не решаясь разразиться, и воздух в комнате Стайлза стал тяжёлым, наэлектризованным. Каждый вдох давался с трудом, будто вместо кислорода лёгкие наполнялись свинцом. После тренировки и разговора со стаей внутри каждого из них дрожала натянутая струна. Слишком много людей. Слишком много вопросов, на которые нельзя ответить правдиво. Слишком много тишины там, где должен был звучать голос Ньюта — колкий, насмешливый, живой. Минхо сидел на краю кровати, тяжело опустив голову на руки. Пальцы вцепились в жёсткие тёмные волосы, локти упирались в колени. В такой позе он напоминал сломанную пружину — готовую либо распрямиться с убийственной силой, либо лопнуть окончательно. Стайлз подошёл сзади бесшумно — в Лабиринте они все научились двигаться без звука. Осторожно, почти благоговейно, коснулся напряжённых плеч Минхо. Под пальцами — каменные мышцы, нагретые за день, с едва заметной дрожью усталости. Минхо вздрогнул от прикосновения. Но не отстранился. Напротив — резко развернулся, перехватил руки Стайлза своими, сжал запястья так, что косточки хрустнули, и притянул его к себе. Сильно. Отчаянно. Уткнулся лицом в живот Стайлза, прямо в мягкую ткань старой футболки, и замер. Стайлз почувствовал, как чужие пальцы дрожат на его поясе. Как горячее, прерывистое дыхание прожигает хлопок. — Мы здесь, — прошептал он, и его голос был тише, чем шум листвы за окном. Пальцы сами собой запутались в жёстких тёмных волосах Минхо — не гладили, нет, просто держались, будто за спасательный трос. — Мы живы, Минхо. Минхо поднял голову. В его глазах была такая невыносимая смесь — боли, которая не заживёт никогда, и голодной, почти звериной жажды жизни, что у Стайлза перехватило дыхание. Секунда — и они смотрят друг на друга в упор. Вторгаются в личные пространства, стирают границы. — Ньют просил нас жить, — сказал Минхо хрипло, почти неслышно. — А что значит — жить, Томас? Дышать? Есть? Или чувствовать? Стайлз не ответил. Потому что ответ был очевиден. Он сам наклонился — и их губы встретились. --- Это был не первый их поцелуй. Вчерашний — робкий, вопросительный — словно проба пера. Сегодняшний — иной. Отчаянный. Как последний глоток воды в пустыне. Минхо целовал жадно, грубо, без нежности — словно пытался выпить весь кислород из лёгких Стайлза, вытянуть из него боль, отчаяние, всё, что копилось месяцами в бетонных стенах Лабиринта. Его язык требовательно скользнул внутрь, и Стайлз застонал — тихо, сдавленно — и ответил с той же готовностью. Он раскрылся навстречу, позволил себя затянуть в эту воронку, где не было мыслей, только ощущения. Минхо толкнул его на кровать — резко, нетерпеливо. Стайлз упал на спину, матрас прогнулся под тяжестью двоих тел, пружины жалобно скрипнули. Тонкая ткань футболки затрещала, когда Минхо рванул её вверх, обнажая бледную, исцарапанную старыми шрамами кожу. — Слишком много одежды, — прорычал Минхо куда-то в шею Стайлза, и его зубы сомкнулись на нежной коже над ключицей. Стайлз выгнулся дугой, пальцы вцепились в плечи Минхо, ногти оставили красные полумесяцы на загорелой коже. Боль смешалась с удовольствием — тонкая, острая грань, которую они оба слишком хорошо знали. Минхо не отпускал. Он вжимал Стайлза в кровать всем телом — тяжестью своих мышц, жаром своего дыхания, пульсирующей яростью, которая никак не могла найти выхода. Поцелуй переместился на подбородок, на уголок губ, на ямку под ухом, и каждый новый поцелуй оставлял за собой влажный, горячий след. Одежда летела на пол — футболки, штаны, нижнее бельё. Лишняя броня, которая больше не нужна. Стайлз помогал Минхо избавиться от его куртки, провёл ладонями по голой груди, чувствуя под пальцами каждый шрам — карту Глэйда, вырезанную на человеческой плоти. — Раздевайся, — приказал Минхо, отстраняясь ровно настолько, чтобы стянуть с себя остатки одежды. Стайлз послушался. В полутьме комнаты, освещённой только далёкими вспышками зарниц, их тела казались вырезанными из слоновой кости и бронзы — бледная кожа Стайлза, испещрённая сеткой старых шрамов, и смуглая, гладкая кожа Минхо с тёмной дорожкой волос от пупка и ниже. Минхо опустился на колени между ног Стайлза, раздвинул его бёдра широкими, сильными ладонями. И наклонился. Поцелуй на внутренней стороне бедра — там, где кожа тоньше всего, где билась голубая жилка. Стайлз вздрогнул и прикусил губу. Минхо поднял взгляд — тёмный, тяжёлый — и медленно, с нарочитой тщательностью, провёл языком по чувствительной коже. — Минхо... — выдохнул Стайлз, и это имя прозвучало как молитва. Минхо не ответил. Он продолжал свой путь — поцелуи, укусы, влажные дорожки языка — от колена до паха, обходя то место, где напряжение достигло предела. Стайлз выгибался под ним, пальцами сжимая простыни, дыхание сбивалось, становилось всё чаще и поверхностнее. — Пожалуйста, — прошептал он, и в этом «пожалуйста» не было унижения. Только правда. Только желание — не сексуальное, нет, но животное, первобытное — почувствовать себя живым, настоящим, не призраком. Минхо наконец коснулся губами его плоти — и Стайлз вскрикнул, закусив кулак, чтобы не слишком громко. Голова откинулась назад, глаза зажмурились, и в этой тьме, за плотно сжатыми веками, взрывались фейерверки. Но Минхо не стал доводить дело до конца. Он поднялся, навис над Стайлзом, и тот потянулся к нему — обхватил лицо ладонями, притянул для поцелуя. Вкус собственного тела на чужих губах был странным — но правильным. Настоящим. — Смазка, — выдохнул Минхо в губы. — В тумбочке, — так же тихо ответил Стайлз. Минхо потянулся, не разрывая поцелуя, нашарил вслепую флакон, щёлкнул крышкой. Холодная, скользкая жидкость полилась на пальцы — и Стайлз непроизвольно сжался, когда первое прикосновение коснулось самого сокровенного места. — Ш-ш-ш, — прошептал Минхо, целуя его в уголок рта, в щёку, в висок. — Расслабься. Это я. — Я знаю, — ответил Стайлз. И расслабился. Доверился. Пальцы Минхо были осторожными — намного осторожнее, чем его поцелуи. Он готовил Стайлза медленно, терпеливо, каждый новый толчок сопровождал поцелуем или шёпотом. Один палец. Два. Лёгкое растяжение, жжение, которое быстро сменилось тягучим, почти болезненным удовольствием. — Ещё, — выдохнул Стайлз, когда Минхо замер. — Хочешь большего? — Хочу тебя. Всего. Минхо убрал пальцы, нанёс новый слой смазки на себя. Стайлз видел его — тёмный силуэт на фоне окна, напряжённые мышцы живота, блеск влаги на коже. И почувствовал, как сердце пропустило удар, когда Минхо навис над ним, приставил головку к входу. — Смотри на меня, — приказал Минхо. — Не закрывай глаза. Стайлз посмотрел. В полумраке — только очертания лица, блеск глаз, тяжёлое дыхание. Минхо вошёл. Медленно. Плавно. Дюйм за дюймом. Стайлз закусил губу, на глаза навернулись слёзы — не от боли, нет, от переполненности. От того, что внутри него — часть Минхо, часть их общей жизни, часть Глэйда, которая не умерла. — Хорошо? — выдохнул Минхо, замирая, когда вошёл до конца. — Хорошо, — прошептал Стайлз. — Двигайся. Начало было почти целомудренным — медленные, глубокие толчки, синхронные с дыханием. Минхо целовал его лицо — лоб, закрытые веки, скулы, подбородок — и шептал что-то бессвязное, то на английском, то на корейском, то на языке, который они придумали в Лабиринте. Стайлз гладил его спину, чувствуя каждое движение мышц под влажной от пота кожей. Но постепенно ритм ускорялся. Минхо стал жестче, глубже, откровеннее. Его пальцы впились в бёдра Стайлза, оставляя алые отпечатки. Стайлз вцепился в простыни, выгибаясь навстречу, ловя каждый толчок, каждый толчок, каждый… — Минхо! — вскрикнул он, когда движение попало в нужную точку, и внутри всё взорвалось белым огнём. Минхо зарычал — низко, гортанно — и задвигался быстрее, почти беспорядочно, срываясь на хриплые стоны. Он наклонился, припал губами к шее Стайлза, и начал оставлять следы — багровые засосы, которые будут гореть ещё несколько дней. На ключицах. На плечах. На груди, там, где сердце билось так сильно, что рёбра трещали. — Ты мой, — выдохнул Минхо между поцелуями, между толчками, между глотками воздуха. — Ты только мой. — Твой, — согласился Стайлз, и это слово не было унижением. Это было освобождением. Кульминация наступила внезапно — как обвал, как удар. Стайлз кончил первым, выгнувшись дугой, с криком, задушенным поцелуем, и его тело сжалось вокруг Минхо, вызывая цепную реакцию. Минхо вонзился в него в последний раз — глубоко, до боли — и замер, изливаясь горячей волной внутрь. Его тело била дрожь, крупная, неудержимая, и он уткнулся лицом в изгиб шеи Стайлза, тяжело дыша. Долгое время они лежали неподвижно, сплетённые в единый узел. Пот стекал по спинам, смешивался, пах солью и желанием. Сердце Стайлза билось где-то в горле, а сердце Минхо — под его ладонью, на мокрой от пота груди. Минхо первым пришёл в себя. Он медленно вышел — Стайлз поморщился от пустоты — и перекатился на бок, притягивая любовника к себе. Обнял со спины, уткнулся носом в затылок. — Ты как? — выдохнул он в волосы. — Живой, — ответил Стайлз, и это была чистая правда. — Впервые за долгое время — по-настоящему живой. Минхо поцеловал его в плечо — туда, где только что поставил засос. Потом в шею. Потом за ухо. — Я не хочу тебя терять, — признался он, и его голос дрогнул. — Не потеряешь, — ответил Стайлз, накрывая его ладонь своей. — Мы оба слишком упрямые. Они лежали так, переплетясь ногами, чувствуя тепло друг друга — единственное реальное доказательство того, что они не сны, не галлюцинации, не тени. На тумбочке, под слабым светом уличного фонаря, лежали два письма. Их края чуть шевелились от сквозняка, будто кто-то невидимый переворачивал страницы. --- Дополнительная сцена: Гроза За окном наконец-то разразилась гроза. Первый удар грома прокатился по небу, заставив стёкла задрожать в тонких рамах. Дождь хлынул стеной — не каплями, а сплошной водяной пеленой, затянувшей мир в серую кисею. Минхо сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его тело было всё ещё влажным после любви, на коже — красные следы от ногтей Стайлза, на шее — его засосы, симметричные и почти художественные. Он вдруг показался себе уязвимым — непривычно, почти до тошноты. — О чём ты думаешь? — спросил Стайлз, сидя на кровати и натягивая на голые ноги одеяло. — О Ньюте, — честно ответил Минхо. — О том, что он сказал бы, если бы увидел нас сейчас. — Сказал бы: «Наконец-то, шанки, сколько можно было ходить вокруг да около», — усмехнулся Стайлз, но усмешка вышла грустной. Минхо повернул голову. В свете молнии его лицо казалось высеченным из камня — скулы, линия челюсти, тонкие губы. — Ты не чувствуешь себя виноватым? — спросил он. — Перед ним. Стайлз встал, подошёл к окну. Босые ступпи чуть шлёпали по старому паркету. Он прижался к спине Минхо, обхватил его руками за талию, положил подбородок на плечо. — Ньют хотел, чтобы мы были счастливы, — тихо сказал он. — В письме к тебе он написал: «Любил тебя так же сильно, как бег под открытым небом». Он не ревновал бы, Минхо. Он… он соединил нас. Его любовь — это клей, который держит нас вместе. Не вина, а любовь. Минхо закрыл глаза. Одна слеза — горячая, солёная — скатилась по щеке, упала на руку Стайлза, сжимающую его живот. — Я скучаю по нему, — прошептал он. — По его голосу. По тому, как он произносил моё имя. «Минхо, чертов ты шанк, если ты сломаешь ногу, я лично придушу тебя этой же ногой». Стайлз тихо засмеялся, уткнувшись носом в плечо Минхо. — А помнишь, как он рассмеялся, когда Чак впервые назвал рагу «похлёбкой для богов»? Он тогда подавился и кашлял полдня, но всё равно улыбался. У него была улыбка… такая редкая, что каждый раз хотелось запомнить её навсегда. — Мы запомнили, — сказал Минхо. — Она у нас в головах. И в письмах. Пока мы живы — он жив. Так ведь? — Так, — кивнул Стайлз. — Поэтому мы не имеем права ломаться. Молния разрезала небо пополам, и на секунду стало светло как днём. В этой вспышке Минхо увидел их отражение в стекле — двух полуголых парней, обнявшихся на фоне дождя. И понял, что они не выглядят сломленными. Они выглядят живыми. — Давай завтра съездим на кладбище, — предложил он. — Не знаю, есть ли у него могила, но… можно просто посидеть в тишине. Рассказать ему о школе, о волках, о том, как мы сломали челюсть Джексону. — Не сломали, а просто унизили, — поправил Стайлз, целуя Минхо в плечо. — Но да. Съездим. Ньют не любил церкви, но он любил открытые пространства. Найдём холм с хорошим видом. Минхо развернулся в кольце его рук, взял лицо Стайлза в ладони. Кожа на скулах была влажной — то ли от дождя, задуваемого в форточку, то ли от слёз. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. Просто. Без надрыва. Потому что это была правда, которая не нуждалась в украшениях. — Не так, как любил Ньюта. По-другому. Но тоже сильно. Стайлз посмотрел на него долгим взглядом. В зелёных глазах плескалась такая глубина, что Минхо захотелось провалиться туда и больше никогда не возвращаться. — Я тоже, — ответил Стайлз. — И, знаешь… мне кажется, что там, где сейчас Ньют, он улыбается. И говорит: «Наконец-то до вас дошло, придурки». Минхо усмехнулся — впервые за вечер не горько, а почти светло. И поцеловал Стайлза. Медленно. Нежно. Без требований и без отчаяния. Просто потому что мог. Гроза бушевала за окном, смывая с улиц грязь и чужие запахи. А в маленькой комнате в доме шерифа Стилински двое выживших держались друг за друга — как единственную точку опоры в мире, который так и не стал их домом. Но мог бы им стать. Может быть. Когда-нибудь. --- На тумбочке письма Ньюта лежали рядом, почти соприкасаясь уголками. Бумага впитала влажность ночи и чуть пожелтела на сгибах — но слова, выведенные дрожащей рукой, были всё такими же ясными. «Живите за нас троих». Они старались.