Be All Things

notre dame, paris paloma ballad of sister sue, slowdive punish, ethel cain

Похороны Валуа — один из самых священных ритуалов, помимо свадебного. Они проходят следующим образом: покойного, твоего отца, короля, кладут на ложе из сплетенного сена на каменной плите. Здесь аптекарь берет свой клинок и вонзает его в бок туловища, в поисках селезенки. Орган сохраняется, пока сено поджигают, а тело пожирает огонь. Только теперь, наблюдая за происходящим издалека от церемониальной плиты, ты видишь, как на его грудь кладут крошечный сверток. Сверток размером с младенца, плотно завернутый в белую ткань от головы до пят. На Южном полуострове, на краю высокого утеса, ты наблюдаешь, как огонь поглощает изувеченное тело твоего отца и крошечное тело так и не родившегося принца. Воздух острый, как лезвие, и жестокий. Ветер ласкет твою щеку, темную одежду, вуаль, прикрепленную к заплетенным волосам, и пламя, которое трещит и рычит. Скрестив руки на животе, ты не дрожишь. Ты смотришь прямо перед собой, на утреннее небо, сияющее вокруг. В носу запах морской пены и пепла, твои глаза скользят по разбросанным кусочкам зеленой травы и сухой земле у твоих ног. Волны разбиваются вдали, невидимые твоему взору, но ты знаешь, что они там. Прямо под скалой, разбивабтся о ее острые склоны в порыве ярости. Той самой ярости, которая начала гнить и внутри тебя. Эрен стоит в некотором отдалении от огня, слева от тебя. Черные волосы — его собственная вуаль, ниспадающая, словно шелк, на его спину и плечи. И, как и твоя, его одежда темная. Черная, украшенная изумрудным золотом. Длинная рукоять его церемониального клинка все еще в руке, покрытая застывшей кровью. Королева занимает свое место рядом с тобой, сир Мик отходит в сторону, а другой рыцарь стоит рядом. И, как обычно, она представляет собой целое зрелище. Ее платье простое, из струящегося черного бархата с узором и расклешенными рукавами, которые волочатся по полу. Вырез платья спускается по ее груди, обнажая ее пышные после родоы груди и многочисленные украшения. Темная вуаль, такая же, как у тебя, закреплена на затылке, закручена в косы и спускается вперед, закрывая лицо полупрозрачной черной тканью. Ее живот, когда-то полный волнения от появления наследника, теперь снова стянут корсетом и плоский. Ты ловишь себя на том, что слишком долго смотришь туда, когда сир Шадис бросает на тебя взгляд. Ты быстро отводишь взгляд, возвращаясь к камину, когда септ Николай, устало шагая, предстает перед собравшейся толпой скорбящих. Даже на похоронах Валуа он носит свою священную маску, скрывая за ней лицо. Его рука заметно дрожит, когда он поднимает открытую ладонь, обращаясь к толпе, состоящей из королевского совета, Браунов, Гуверов, Йегеров, королевской гвардии и, к твоему ужасу, Кирштейнов, которые оскверняют всю правую сторону скалы. — В свете… нашей Богини… и кровью… вашего рода… да услышит она наш вопль… Шепот отражается от скалы. — Это… величайшая трагедия, когда кто-то умирает… — продолжает Септ, его рука неподвижно поднята в зловещем воздухе. — Это… величайшая боль… когда уходит король… Сегодня мы скорбим не только о нашем… любимом защитнике… нашем доблестном рыцаре… мы скорбим и о… преждевременной потере нашего сияющего принца… Чтобы не наблюдать, как они вместе сгорают, ты должна отвести взгляд. К земле, к ногам твоего рыцаря, твердо стоящим на земле справа от вас. Сир Ханджи стоит неподвижно, как штык. Одна рука в перчатке крепко сжимает рукоять ножен, а другая расслабленно лежит вдоль тела. Если бы твои руки дернулись, ты бы коснулась острой прохлады ее доспехов. — Нам не суждено… сомневаться в решениях нашей Богини… ибо через несправедливость мы… ищем мира… через потери… мы поднимаемся вместе… и через… трудности… мы должны преодолеть… Ты поднимаешь подбородок и видишь, что Эрен уже смотрит на тебя. Его зеленые глаза приобрели болезненный оттенок стыда, и он мгновенно отводит взгляд и возвращает его к Септу Николаю. — Наш Король не… хотел бы, чтобы мы волновались… он не хотел бы, чтобы мы… дрогнули… от его смерти… Наш Король… Господь-защитник Парадиза… наш Бог среди людей… и хранитель мира… будет покоиться с миром, пока мы… завершаем начатое им… — он резко кашляет. — В свете… нашей Богини… и кровью… вашего рода… да услышит она… наш вопль… Головы склоняются в унисон, когда Септ поворачивается лицом к горящей плите. Ты следуешь за ним, складывая руки вместе, и твои пальцы касаются отслаивающейся корочки на ладони. Прямая линия на запястье, где твоя кровь стекала на сира Ханджи, которая склоняет голову рядом с тобой, выражая уважение. — Belgarh vat out lo vouse, — блаженны скорбящие. И пока идёт молитва, сир Мик отходит, чтобы позволить твоей матери сесть рядом с тобой. Ты, как и она, склоняешь голову, и под треск пламени и драматизм голоса Септа она говорит. Не на общем языке, а на валуазском. — Rytsas daore, — поговори со мной. Твой взгляд скользит по ней, но не по лицу. Твой голос едва слышен: — Daore kirimose ilasulum, — я не хочу говорить. — Vandas kili bykas timpaulum, — сейчас не время вести себя инфантильно. Ты вынуждена сдерживать желание усмехнуться. — Van drivose keoe bykas abraulum zokla? — а похороны отца — это время для примирения? — Zentayas, man leikia. Abri oul proze gelior vo oul vala, — послушай меня, маленькая голубка. Прибереги жалкие препирательства для своего рыцаря. — Havon ou se zobrie sa ou noust, — сегодня вечером ты будешь пировать, как и положено. — Van havon our se nopazmie oul vazot et valorias tubi Nort, — и сегодня вечером мы утвердим твою помолвку с Принцем Севера. Ты мгновенно начинаешь качать головой, прикусывая губу. Твой взгляд становится жестким, устремленным в землю. Ты знаешь свои обязанности. Тебя учили им с того самого дня, как ты научилась понимать. Всю свою жизнь ты знала свое место в этом мире; всего лишь пешка в грандиозной схеме Королевства. Земель. Ты, кто ты есть, и твоя личность, здесь ничто. Ничто для мира и окружающих тебя людей, ибо все, что они видят, — это корона над твоей головой и твое чрево. Ты знаешь это. Так почему же так больно, когда эти знания наконец-то воплощаются в жизнь? — Ou kirilose geros sill keoe taoba as riniri et muit valonquar… — ты даже не можешь дождаться, пока тело отца превратится в пепел, — и тут она перебивает тебя. — Avero sem hot ja as. Ou ynot so aderi tubi hengiri daore renis, — прекрати это немедленно. Ты понятия не имеешь, через какие ады я прошла. Ей приходится сдерживаться, чтобы не повысить голос, когда заканчивается древняя молитва Септа. Ты наблюдаешь, как мужчина поворачивается к пламени. Ветер дует на оранжевое пламя, поднимая черный дым в бледно-белые облака. — Naejot sa rybas...parmot sa muit, — рожденные как пламя, возвращающиеся как пепел. С этими словами первая часть похорон заканчивается. Люди начинают тихо разговаривать друг с другом, пока постепенно покидают край обрыва. Но ты остаешься на месте. Королева рядом с тобой, а сир Ханджи — с другой стороны, молча наблюдает, как угасает огонь. И после того, как большинство возвращается в свои кареты, ты тихо спрашиваешб: — Что ты наделала? Сильный ветер дует тебе в лицо, развевая твое платье в сторону рыцарских доспехов. Ты смотришь налево, встречая прикрытый, но отстраненный взгляд твоей матери, за которой следуют ее рыцари. Через мгновение она снова смотрит на тебя. — Королевство сможет оправиться от захвата трона Кирштейнами. Пагубно лишь то, что умер твой отец, — ее глаза сияют, словно физически присутствуют на твоей коже. — Я сделала так, как сделала бы любая королева, чтобы сохранить жизнь своему королю. — И какой ценой? — ты быстро замечаешь, как женщина снова смотрит на плиту, на короля и принца. На своего мужа и ребенка. Она сложная женщина, ты это знаешь. С королем было проще ладить, потому что он мог снять корону, когда ему вздумается, и быть просто отцом, если время. Однако твоя мать, кажется, отводит взгляд, прежде чем позволить эмоциям отвлечь её от исполнения долга. — Я не знаю, как ещё объяснить тебе это, голубка, — её голос тихий, едва слышный на фоне резкого морского бриза. — Мужчины носят корону, а женщины должны страдать от последствий правления. Выйдя замуж за лорда Жана, ты хорошо поймёшь эти страдания, — с этими словами она поворачивается и начинает свой путь к королевской карете в сопровождении рыцарей. Однако твои ноги остаются на месте, пока ты наблюдаешь, как её тёмный силуэт становится всё меньше и меньше, пока она почти не превращается в отпечаток на горизонте.

・❥・ ❊ ・❥・

На вершине твоего шпиля, на тихом мезонине, с которого открывается вид на Божественное Древо и все его ветви, ты размышляешь о смерти. Сидя за железным столом с чёрными цветочными узорами, ты проводишь пальцами по его прохладе. Проводишь по спиралям, пока не достигаешь его центра, сердца, которое предстает перед тобой в виде тщательно сплетенного пиона. Сердце, которое бьется и бьется, пока не решит перестать. Твой балкон окружен крышей, из которой открываются два каменных арочных проема, обрамляющих вид на далекое Королевство, на город Митрас и Стену Роза, которая издалека кажется крошечным заборчиком. Балкон увит плющом, в нем расставлены горшечные растения, благодаря чему все помещение выглядит как лесной массив с фрагментами мраморных скульптур и различной мебелью. Криста обслуживает тебя, бросая взгляд на твоего рыцаря, сира Ханджи, которая охраняет открытую дверь, стоя спиной к тебе и твоей фрейлине. Она начала плести тебе косу на сегодня, уже наполовину сплетя плотные пряди, которые собрались на твоей спине, готовые еще больше запутаться после завершения. И вот твой рыцарь откашливается, зовя тебя, а ты даже не смотришь на нее; твои глаза все еще устремлены на горизонт. — Принцесса, гость. Криста наклоняется к твоему уху сзади. — Сын Аптекаря, моя госпожа. В этот момент ты поворачиваешь голову и видите мальчика, расхаживающего рядом с вашим рыцарем, который смотрит на вас в поисках одобрения. В отличие от утра, Эрен сменил темную одежду на привычную тунику. Однако поразительно, что его шею отягощает большой драгоценный камень. Чистый, глубокий изумруд, заключенный в изящную золотую оправу, образующую круг посередине его груди. Аптекарская драгоценность, висящая на толстой золотой цепочке. — Прошу прощения за вторжение, принцесса, — уверенно произносит Эрен, складывая руки на животе. Ты окидываешь его взглядом. — Извинения не нужны. Садись, — ты киваешь в сторону железного стула перед тобой, аккуратно придвинутого к столу. Эрен делает усталый вдох, прежде чем перевести взгляд на твоего рыцаря и последовать твоему приглашению. Ты смотришь на него с тревогой, с непонимающим взглядом, скользящим по его плечам, словно ливень. Он нервничает, не смотрит тебе в глаза, и, учитывая его поведение на похоронах, это только усиливает твоё беспокойство. Но, может быть, это нормально. Человеческие эмоции. Ведь твой друг вёл себя подобным образом в те несколько дней после смерти его отца. И если это правда, то что это говорит о тебе? Если всё, на что ты способна, — это любопытство к матери и людям, которые не должны иметь значения, вместо горя по любимому отцу. Эрен садится, не задвигая стул, и вытирает ладони о колени, прежде чем устроиться поудобнее. Наконец, он смотрит на тебя. И теперь ты видишь. Мешки под глазами потемнели и стали тяжёлыми, старя его лицо так, что это напоминает тебе о его матери. Белки глаз окрашены тонким розовым оттенком, а зрачки настолько узкие, что ты видишь только зелёный цвет. — Хочешь сока? — ты указываешь на кувшин, который берет Криста. — Ты выглядишь так, будто только что увидел призрака, — твои губы слегка изгибаются в насмешливой ухмылке, к которой ты привыкла, общаясь с Эреном. Однако юноша не отвечает взаимностью. Его челюсть напрягается, когда твоя фрейлина наливает ему сладкий нектар из Джинаэ. — Спасибо, принцесса, — его тонкая рука сжимает кубок перед ним, держа за ножку, и он подносит его к губам. Ты наблюдаешь, как у него перехватывает дыхание, когда он выпивает нектар за считанные секунды. — Твоя формальность душит, — он ставит пустую чашу, встречаясь с тобой взглядом. — Ты же знаешь, что можешь называть меня просто по имени. Эрен тихонько усмехается, лишь слегка изогнув губы в хитрой усмешке. — Не могу. — Почему? — ты наклоняешь голову. — Как член королевского двора, я должен обращаться к своим лордам и леди так, как они того заслуживают, — Эрен смотрит через балюстраду, наслаждаясь видом так же, как и ты, только тебя притягивает изумруд, висящий у него на шее. — Значит, ты это сделал, — ты вспоминаешь слова матери, когда сир Ханджи резко вывела тебя из королевской палаты. Эрен не смотрит на тебя. — Ты аптекарь? Он наклоняет голову набок, глядя вниз, на крошечные дворики и бесчисленное множество людей, похожих на муравьев. — Да. Но я не… — он сухо сглатывает, — сделал это. Твои брови раздраженно хмурятся, гнев бурлит в сжатых на коленях кулаках. Ты прикусываешь щеку, прежде чем обратить внимание на свою фрейлину. — Криста, можно нам немного уединения, пожалуйста? Криста, терпеливо стоящая рядом с тобой, слишком низко кланяется. — Да, принцесса, — и с этими словами она спешит к открытым дверям, проходя мимо сира Ханджи, которая смотрит на тебя, как и ты на нее. Ты молчишь, не отрывая от нее взгляда. Она бросает взгляд на Эрена один раз, а затем опускает подбородок и закрывает двери твоего балкона, оставляя тебя и Аптекаря в одиночестве. Когда двери щелкают, Эрен начинает расспрашивать: — Как ваше восстание? Слабое фырканье вылетает из твоего носа, когда ты присоединяешься к его отстраненному взгляду. Ты наблюдаешь, как войска внизу отрабатывают свои многочисленные удары и броски на ближайшей ничего не подозревающей цели. — Теперь ты хочешь мне подыграть? — У меня всегда был немного сбившийся расчет времени, не так ли? — Приятно снова слышать твои шутки, — твой взгляд перемещается на него, и ты замечаешь, что его взгляд внимательно прикован к изящно выполненному железному столу. — Полагаю, да. Хотя я удивлен, что вы не более мрачны, — Эрен поднимает бровь, его зрачки следят за твоим взглядом, глядя на твою тихую, неподвижную ярость. Та ночь была сущим адом, ты в этом уверена. Уверена, судя по тому, как твоя жизнь полностью изменилась за 72 часа. В ту ночь, когда ты оказалась в Южном крыле, стоя на коленях и оплакивая ребенка, которого родила твоя мать, ты чувствовала горе во всей его полноте. До глубины души. Оно давило на тебя, как колокола, возвестившие о смерти твоего отца. И теперь ты ищешь ответы, вместо того чтобы зацикливаться на нем. — Мы скорбим, как должно, — его взгляд скользит по твоему лицу, тяжело падая туда, где когда-то текли слезы. Проходит тяжелая минута, прежде чем его сухие губы приоткрываются. — Я все сделал правильно, принцесса, — он говорит тихо, словно пытаясь убедить больше свою внутреннюю совесть, чем тебя. — Я следовал указаниям, я плакал, как мог, я не отступал перед кровью, я… — он обрывает себя, его лицо искажается чем-то невыразимым. Ты ерзаешь на стуле, наклоняясь вперед. — Что случилось той ночью? — его взгляд устремляется к тебе, прежде чем он качает головой. — Расскажи мне, Эрен. Если я когда-либо что-то значила для тебя, расскажи мне все так, как ты помнишь. Ты выросла вместе с Эреном. Ты знала его в подростковом возрасте, когда у вас ещё было время ловить ночных светлячков и бегать бок о бок по священным залам Утгарда. Ты видела, как он поцарапал коленку. Как опрокинул чашку. Ты сидела с ним на коленях у его матери, пока она пела свои нежные песенки и пыталась заплести тебе косички. Ты утешала его, когда умер его отец, слушала его плач и чувствовали влажное тепло его слёз. Эрен тебе как брат, и он смотрит на тебя с такой заботой, что у тебя сжимается грудь, а его нижняя губа слегка дрожит. Оглядывая тебя, он расслабляет плечи и глубоко выдыхает через приоткрытый рот. — Я точно не знаю, как это описать, — теперь он говорит свободно. В уединении твоего балкона Эрен снова превращается в того маленького мальчика, которого ты знала, и делится с тобой своими переживаниями, как и положено нормальным людям. — Не волнуйся. Просто попробуй, — ты наклоняешься ближе, твои руки переплетаются на столе. — Пожалуйста, — и наконец Эрен не выдерживает. — Есть определенные ритуалы вашего дома, которые никогда не следует пытаться совершать. Определенные ритуалы, которые выходят за рамки… — останавливается. Говорит осторожно, как и Криста. — За рамки морали. Он ерзает, прежде чем придвинуть стул, и с дрожащим голосом продолжает: — Дивлокарис, — он произносит это ровно один раз. — Ритуал между жизнью и смертью. Жертвоприношение. Твой взгляд с трудом останавливается на твоих сжатых руках. Ты слушаешь, сжав губы. — В книге моего отца нет страницы, посвященной этому. Только отрывок. Он даже не пытался это сделать. Не было никакой информации о том, что произойдет, и, возможно, в этом мой грех. Я даже не сдал экзамены, я… — Эрену на мгновение трудно сдержать эмоции, он поворачивает лицо в сторону, к двери. Ты наблюдаешь, как он проглатывает что-то мучительно большое, медленно качая головой, прежде чем поднять её. — Я понимал, что она пыталась сделать, я не идиот. Око за око. Жизнь за жизнь. И кто я такой, чтобы противостоять королеве? Но когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу это. Слышу это, — его лицо искажается от неприятных воспоминаний. — Эта вещь, это было зло, принцесса, — зелёные глаза встречаются с твоими. Непоколебимые и всепоглощающие. — Зло в сосуде, оно изгналось без необходимости вырезать. Он торопливо произносит эти острые слова, а ты, зажмурив глаза, недоумеваешь. — Подожди, подожди, что это было? Его челюсти сжимаются. — Я не знаю, — признаётся он резким шёпотом. — Ребёнок. Дух. Я не знаю, что это было, это было как ничто. — Как оно выглядело? — тебя чуть не вырвало, и ты откинулась на спинку стула. Эрен замечает твое любопытство. Он видит, как твои уши насторожились, словно у глупой больной собаки. Он рассматривает твое лицо, продолжая: — Сначала оно было медленным. И лёгким. Как синева огня и белизна луны. Оно не было человеком. Совсем нет. Я мог видеть его насквозь, сквозь его ядро. Мне потребовалось мгновение, чтобы по-настоящему понять, что это такое, крики твоей матери были ужасны. Но оно росло, вырываясь из неё. С щупальцами, тянущимися по бокам, как у многоножки. Оно было светлым и синим, пока не закричало и не почернело целиком. Обычный человек, простолюдин, ничего не знающий о Королевстве и о том, как им управляют, начал бы смеяться Эрену в лицо. Это абсурд, то, что он говорит, то зло, о котором он рассуждает. Но ты лучше знаешь и ни на секунду не сомневаешься в нём. — Оно закричало? — твой голос едва слышен, словно недоуменный шепот. Эрен кивает. — Как скот, которого забивают. Звучало так, будто ему было больно. — Что случилось потом? Когда оно почернело. — Оно корчилось. Кричало, словно его били до смерти. Твоя мать все время повторяла: «Не останавливайся». И я делал, как она говорила, делал, как было написано в книге, — кажется, он все сильнее и сильнее борется, пока послеполуденное небо сереет. — Я закончил последнюю строчку, и, поскольку оно было далеко от нее, оно рассеялось, — твои глаза устремляются прямо на него, и его взгляд, устремленный на тебя, становится ужасным. — Как темный дым. Оно просто растворилось. — А ребенок? — шепчешь ты. Наступает неудобная пауза, когда ты наблюдаешь, как твой друг переворачивает правду в своих руках. — Это и был ребенок. Утроба твоей матери была пуста и кровоточила еще долгое время после этого. В отличие от мысли о каком-то зле, извергающемся из твоей матери, эта правда — как камень, который трудно проглотить. — А ребенок на похоронах? — спрашиваешь ты, уже зная ответ. — Свинина, — резко заявляет он. — Люди не должны об этом знать, это должно было выглядеть как еще одно мертворождение. Из твоего рта вырывается глубокий вздох. — И добавило ложь к нашей горе грехов. — Люди не должны об этом знать, принцесса, — ты никогда не видела Эрена мужчиной до этого момента. Его голос глубокий, резкий и властный, но в то же время полный ужаса. Даже его лицо, с когда-то гладкой и молодой кожа, выглядит изможденным. Усталым. Лицо человека, который утверждал, что видел зло. — Вы не знаете греха. — О чём ты говоришь? — язвишь ты, и юноша облизывает край своего кубка. — Ещё, пожалуйста, — умоляет он, продолжая глядеть на твое тревожное выражение лица. — Всего один миг сладости среди этих ужасов. Пожалуйста. Уступая, ты снова наливаешь ему нектар. Молча наблюдаешь, как он осторожно выпивает его, заканчивая вздохом и вытирая рукой печальный рот. Ты видешь его, юного Эрена. С короткими волосами и лицом, таким безнадёжно сияющим. Теперь он скован тёмными тучами, нависшими над Утгардом, закрывающими половину его лица тенью. В былые времена, когда всё было просто, ты могла бы предположить, что в такой момент он отпустит какую-нибудь шутку. Небольшую насмешку, которой только он мог бы тебя задеть. Но сейчас он молчит. Молчит, пока его стоический голос не срывается. — Прости меня, — говорит он, не глядя на тебя. Озадаченная, ты смотришь на него. — Зачем тебе мое прощение? — Потому что я не выполнил свои обязанности. Я лишил твоего брата жизни в этом мире. И именно из-за меня Кирштейны займут трон. Ты почти перебиваешь его. — Ничего из этого не лежит на тебе. Я не прощаю тебя, потому что ты не должен этого выносить. — А в день твоей свадьбы, когда тебе придется взять на себя бремя лорда Жана, кого ты будешь винить? — его слова словно пронзают твое сердце. Это физический дискомфорт, острая боль. Качая головой и быстро прикусывая губу, ты отвечаешь: — Никого. Никто в этом не виноват, — твой голос становится мягким, хотя его голос становится резким. — Вина лежит на предателях, которые желали смерти королю, — его речь, кажется, подходит к концу. — Я найду их, обещаю тебе. Научусь гадать, — становится все напряженнее и напряженнее. — Будет недостаточно просто выпотрошить их, я сам выжму из них кровь и сделаю так, чтобы этого хватило надолго, я… Ты поднимаешь ладонь со стола, приказывая ему остановиться. Странно, но глаза начинают наполняться слезами. Ты отводишь взгляд с балюстрады вниз, на рыцарей-муравьев, движущихся строем. Небольшие группы обходят окрестные города, чтобы выявить любых подозреваемых. Любую песню, которая могла бы указать на возможного преступника. Хотя ты надеешься на ответ, тебя охватывает чувство безнадежности. Ведь это не тот мир, где проблемы имеют простые решения. Это мир, где зло может появляться и убивать. Где кровь — более мощное оружие, чем сталь. Где даже самые добрые мальчишки могут впасть в униженную ярость. — У всех нас есть свои обязанности, — начинаешь ты, и твой взгляд скользит к нему. — Позаботься о своих, как я забочусь о своих. Эрен смотрит сквозь тебя, а не на тебя. Находит твою мать в твоем безэмоциональном лице.

・❥・ ❊ ・❥・

Церемониальный зал сегодня погружен во тьму. Мрачный, с канделябрами и насыщенный ароматом мирры, пронизывающим каждый нос, каждый камень и стену. Высокие потолки, окружающие зал, освещены мерцающим светом свечей, свет рассеивается по мере подъема, пока резная арка не скрывается в тени. Рыцари королевской гвардии стоят полукругом перед тобой на ровной поверхности, расположенной ниже приподнятой ступени ритуальной платформы. Банкетный стол, который здесь стоял несколько ночей назад, теперь заменен алтарем, украшенным темно-красной атласной тканью с бронзовыми чашами с водой и солью. Самое ужасное из всего этого — серебряное блюдо, безупречно стоящее в центре; оно сияет, когда ты смотришь вниз и видишь то, что Эрен удалил сегодня утром. Селезенку твоего отца, очищенную от внутренностей. Просто лежащая с вилкой и ножом рядом. Ты тяжело сглатываешь. Септан Николай, человек, чье присутствие уже начинает тебя раздражать, учитывая, как часто ты его видишь в последнее время, стоит слева от тебя, словно призрак. Его тяжелая книга открыта, и он продолжает читать своим слабым голосом, от которого в помещении становится напряженно. — И… как наши предки… делали столетия назад… мы передаем святость… мудрости… силы… древних сил… к которым мы привязываемся… Пока он читает, твой взгляд блуждает. От серебряного блюда к сложенным перед тобой рукам. К каменным ступеням, которые стучат при малейшем движении, прямо останавливается на глазах твоей матери. Королевы, которую можно увидеть только сквозь металлические лопатки стражников перед ней. Ее глаза мрачны. За стражниками стоят свидетели престола. Рис Браун выпячивает грудь, как хвастливый кабан. Бальдемар Гувер, казначей, стоит в футе от королевы. А Эрен Йегер занимает свое место с этими своими аптекарскими драгоценностями. Он аккуратно складывает руки на животе. Единственным исключением из этого ритуала являются принявшие обеты. Сир Мик и сир Шадис стоят позади королевы, а сир Ханджи ошивается рядом с ними; высокая, наблюдающая и не моргающая. Твой взгляд мгновенно возвращается к блюду, к церемонии, и сердце начинает бешено колотиться. — …Как делала наша Богиня… так и мы… будем есть от тела… пить кровь… вкушать ее предвидение… — он останавливается, когда твои глаза осматривают орган. Эта штука размером с ладонь. Ее цвет — ярко-красный, смешанный с пятнами синяков. Вены удалены, даже тонкие нервные волокна, соединявшие ее с твоим отцом, перерезаны. Выпотрошены так же, как и он. И когда тишина затягивается, ты смотришь на Септана и видишь, что он терпеливо наблюдает. Тихо ждет, вместе с остальными свидетелями, так что ты понимаешь. Больше нельзя терять время. Твоя рука дрожит, когда ты тянешься за ножом, и чуть не отдергиваешь ее, когда кончик пальца касается холодной серебряной рукоятки. Внезапно, в порыве смелости, ты уверенно берешь вилку, но эта смелость колеблется, когда ты подносишь столовый прибор к мясу органа. Острые зубцы впиваются в мягкую плоть, блестя. Ты быстро бросаешь взгляд на собравшуюся вокруг толпу, на свою мать, лицо которой спрятано между плечами двух рыцарей. Она не говорит ни слова, никто не говорит. Даже подергивания бровей не допускается, дыхание перехватывает, и теснота помещения начинает душить тебя. Ты осторожно вонзаешь нож в середину селезенки, наблюдая, как мясо легко расслаивается, словно натянутая ткань. Изнутри ничего не вываливается. Она сухая и толстая, с полыми туннелями, извивающимися внутри. В лучшем случае, это тошнотворно. Ты разрезаешь достаточно глубоко, чтобы разорвать ее, прислушиваясь к тому, как нож царапает серебряное блюдо под ней. Звук эхом разносится по тихому залу, лорд Райс откашливается. Ты пытаешься отрезать кусок, держа в руках нож, но, впиваясь в орган, болезненно вспоминаешь: это не просто мясо. Не оленья шкура и не жирная туша крупного рогатого скота. В этой миске — единственный оставшаяся от твоего отца часть, брошенная и спрятанная. И вот ты разделываешь ее, словно это всего лишь еда. Этот ритуал, Дивериокарис, так же древен, как и сам замок Утгард. И, как и Утгард, украден. Он происходит из Элдийской империи, которая первой прибегла к ритуальному каннибализму. Имир, родившая своих детей перед исчезновением, не имела права голоса в их судьбе. Все трое прожили свою короткую жизнь до того дня, когда Богиня попросил мир подождать, и армия Валуа начала осаду. В тот же вечер, в спешке, все, кроме одного, были убиты и съедены сильнейшими. В более поздних толкованиях сильнейшие утверждали, что съедение привело к видениям, к раскрытию истин, которые могут быть переданы только через разделение плоти. Последняя дочь Богини, Сина, вышла замуж за Раймиера Завоевателя и была съедена на смертном одре своими детьми; навсегда связав элдийскую и валуазскую родословные. С тех пор каждый король правил, умирал и становился жертвой своих детей. Однако тебе, несчастной единственной дочери, предстоит справиться с этой задачей в одиночку. Слава Богине, этот ритуал свелся к одному органу, вместо всего тела. Под взглядами стражников, охранявших короля до последнего дня, ты бросаешь столовые приборы обратно на атласную ткань и вместо этого берешь половину органа рукой. Первое прикосновение холодное и, как ни странно, влажное. И когда ты подносишь его ко рту одним уверенным движением, чувствуешь запах рук мясника. Твои губы раздвигаются, челюсть открывается, позволяя укусить. Мясо толстое и губчатое, оно хлюпает между зубами, а вкус металла обволакивает язык. Твой взгляд замирает на полупустом блюде, пока ты жуешь. Знакомый железный привкус крови давит на тебя, и хотя орган высох, ты чувствуешь, как эта же кровь льется на твои губы, на подбородок. Ты ешь, пока не проглатываешь половину съеденного, пережеванную в кашицу. Не теряя ни секунды, ты берёшь вторую половину. На этот раз, когда ты её проглатываешь, тебя охватывает жар. Ты глотаешь маленькие кусочки, не утруждая себя жеванием, и к тому моменту, когда заканчиваешь, ты стоишь с липкими кончиками пальцев и ртом, который пахнет смертью. Ты ждёшь. Чего-то. Что что-то изменится. Тяжесть твоего отца давит на твой желудок, и руки сжимают края алтаря, ожидая чего-то большего. Чего-то, что омоет тебя, очистит, как крещение. Но ничего не происходит. Даже ворчания нет, когда ты смотришь на свидетелей, ловя каждое из их ужаснувшихся лиц, пока не смотришь на своего рыцаря. Сир Ханджи наблюдает за последствиями твоей жестокости с настоящим выражением лица; с едва заметной ухмылкой на губах.

・❥・ ❊ ・❥・

— Это всё, Принцесса? — Криста держит в руках деревянное ведро с грязной водой, стоя на ступеньках твоей комнаты. Она с жалостью и добротой одаривает тебя лёгкой улыбкой своими розовыми губами. Сидя на диване перед камином, согревающим тебя, ты киваешь. — Да. Это всё. Спасибо. Спокойной ночи, — говоришь ты хриплым, резким голосом. Девушка кланяется. — Спокойной ночи, — повторяет она и стучит в дверь, чтобы сир Ханджи открыла её. Ты слушаешь глубокий скрип ржавых петель, глядя в пламя. Наблюдаешь, как дрова протестующе плюются и испускают оранжевые искры в пространство над твоей головой. К сожалению, вместо жарящихся поленьев ты видишь отпечаток изувеченного тела твоего отца, корчащегося от боли. Этот треск превращается в предсмертные звуки и прерывистые вздохи. Твоя мать кричит: «Не останавливайся!» В этом хаосе слышны звуки, похожие на раскол ада. Ты можешь предположить, что это зло в виде раненого существа, пока внезапное появление чего-то реального не отвлекает твое внимание, твои пересохшие глаза метаются от пламени к нему. К маяку у открытой двери. К сиру Ханджи, которая откашливается и внимательно смотрит на тебя сверху вниз. Теперь она выглядит иначе. После того дня, после того как ты ее выбрала, ее доспехи преобразились вместе с титулом. Ее волосы по-прежнему представляют собой темную копну дубово-коричневого цвета, хаосом спускающуюся до лопаток, но они словно сливаются с черной тканью, плотно облегающей ее. Под кольчугой, которая покрывает большую часть ее груди, вместо массивных металлических пластин, которые она носила в день выбора, горжет защищает горло, а наплечники — плечи, оба прикреплены к неровному черному сюрко, свисающему до земли за ее спиной. Наручи защищают предплечья, а массивные стальные перчатки, которые ты видела, как она снимала, все еще надеты на ее руки. Ее набедренники все еще не украшены гравировкой. Они все еще блестят, контрастируя с металлическими пластинами, покрывающими бедра, доходящие до икр, с разрывами черных штанов на ногах. И, конечно же, большой меч висит на бедре самым зловещим образом. Черная повязка на ее глазу так и не исчезла, и, встречаясь с ее взглядом, ты испытываешь болезненное любопытство, задаваясь вопросом, что же под ней скрывается. — Ваша фрейлина оставила вам пирожные, — она застает тебя врасплох, протягивая перед собой тканевый мешок. У тебя есть все основания улыбнуться, но ты не можешь заставить себя. Одетая в прозрачную ночную рубашку, в которую она тебя одела, ты подтягиваешь ноги к груди, качаешь головой и поворачиваешься обратно к пламени. — Я не могу употреблять мирскую пищу в течение сорока восьми часов после ритуала, — ты отгоняешь мысль о переваривании человеческого мяса в желудке, прежде чем тебя стошнит. Внезапно, к твоему удивлению, ты слышишь ее смех. Не гордый, а тихий смешок себе под нос. — Сорок восемь часов — это много, принцесса. — Да, и я это выдержу, спасибо, — грубо отвечаешь ты ей, надеясь снова услышать этот тошнотворный скрип двери, но твой рыцарь не толкает её. — Я никогда не сомневалась в ваших силах. Ваша настойчивость очевидна. — Я не хочу показаться грубой, но ваше унижение закончено, — твой взгляд возвращается к ней, к легкой складке на ее губах. — Можешь, как обычно, оставаться начеку. Ее губы сжимаются, и во взгляде снова появляется прежняя пустота. Она опускает руку, и мешочек со сладостями висит у ее ноги. — Принцесса, я хотела бы выслушать вас, — твой взгляд опускается. — Я не могу представить, какие эмоции вы испытываете на протяжении этой недели. И я не могла не заметить вашу нерешительность. — Я полностью довольна своими эмоциями, — произносишь ты, но твои мысли прерывает жест, когда она склоняет подбородок в сторону дивана, на котором ты сидишь. — Можно? — спрашивает она легким, едва слышным голосом. Ты смотришь на пустое пространство рядом с собой, на полупустой диван, который ты всегда так хотела использовать, чтобы освободить место для своих чувств. Потому что для тебя внимательное ухо — это птичье пение, которое разнесется по замку и, несомненно, донесется до твоей матери. — Я связана с вами клятвой крови, принцесса, — она привлекает твое внимание к своей серьезности. — Я никогда не предам ваше доверие. Она смотрит на тебя с такой серьезностью, что ты понимаешь, что глупа, если когда-либо сомневалась в ней. Ее серьезные слова висят в воздухе, как морские птицы; они колышутся над твоей головой, когда ты киваешь, и тогда она закрывает дверь и подходит, ты позволяешь ее весу слегка сдвинуть тебя на твоем любимом диване. Сир Ханджи устраивается поудобнее, глубоко вздыхая. Положив тканевый мешок на низкий столик, она раздвигает колени, опираясь металлическими локтями на бедра и слегка сутулясь. Как и ты, она смотрит только вперед. На огонь, который дразнит тебя. Ты остаешься в таком положении целую минуту. Прислушиваешься к треску, к плеванию. Ожидаешь криков, которые так и не раздаются, прежде чем твои губы приоткрываются, а дыхание перехватывает. Твои пальцы вцепляются в струящееся платье на голенях, и ты напрягаешься. — Я в порядке, — начинаешь ты, отказываясь смотреть в ее сторону, так же как и она отказывается смотреть на тебя. — Мой разум стабилен, у меня нет желания бросаться с башни, — пытаешься ты сказать с легким, мрачным юмором. Ты проверяешь ее на прочность, и она улыбается. Ты осторожно решаешь довериться ей. — Однако, я думаю, мне трудно осознать события этой недели. Ты наблюдаешь за точеным профилем ее лица, правой стороной, не заслоненной повязкой, когда ее взгляд падает на низкий столик, украшенный печальными цветами, оставленными увядать. В свете огня ты видишь, как морщинки на ее губах подчеркиваются едва заметной хмуростью. — И я полагаю, что такие вещи ожидаемы, — она говорит таким ровным голосом, что он напоминает тебе учителя, такого знающего и уверенного. — Вы пережили великое испытание. Вы потеряли и приобрели одновременно. В один момент. Я прекрасно понимаете, какой это удар. — Что вы понимаете? — быстро спрашиваешь ты, полностью поворачивая к ней свое кислое выражение лица. Она бросает на тебя быстрый взгляд, прежде чем вернуться к пламени. — Я не знаю вашей боли, но я знаю, что такое рыцарство. Я знаю, каково это — терять часть своей жизни, приобретая другую. — Я ничего не приобрела. Тут вы ошибаетесь, — твой голос переходит в почти шепот. Ты на грани поражения. Сир Ханджи наблюдает за тобой, заставляет отвести взгляд, выпрямляя спину и сосредотачиваясь на тебе. Твои пальцы впиваются в белую ткань на голени. — Прошу прощения, принцесса. Я не хотела делать поспешных выводов. — Почему вы должны называть меня так? — ты качаешь головой, изображая натянутую улыбку. Но она исчезает, когда ты смотришь на нее. Не обращая внимания на легкое дрожание губ. Сир Ханджи, словно открывая ящик Пандоры, растягивает на своем лице натянутую ухмылку. — Я спрашивала вас об этом в ночь ритуала, и я спрошу вас еще раз. Как бы вы хотели, чтобы я к вам обращалась? Ты понимаешь. Твое раздражение здесь неуместно. Единственное, в чем виновна сир Ханджи, — это выполнение приказов, ее пожизненно принесенных обязанностей. Ты сглатываешь, опуская взгляд на замысловатые металлические перчатки на ее руках. — Это не имеет значения. Она покрыта остротой. Эта острота. Словно если ты коснешься ее, то твоя кожа мгновенно разорвется в знак протеста. — Тут вы ошибаетесь, — отвечает она тебе с такой легкостью, словно одним движением руки ты не могла бы приказать отрубить ей голову. — Позволить растоптать то, что осталось от вашей жизни, помимо вашего долга, — это и есть потеря жизни. А вы, принцесса, не мертвы. Так как же вы хотите, чтобы я к вам обращалась? Она смотрит на тебя, ожидая. Ты ждешь. Аннекса. Раскрытия маскарада, распахнувшейся двери и взмаха крыльев птиц в такт песне. Но ничего не происходит. Только ты, твой рыцарь и тихий, ревущий огонь. Ты сглатываешь. И, тяжело дыша, просто произносишь свое имя. Впервые за много лет. Подбородок сира Ханджи опускается, когда она открывает рот. — Вы должны понимать, что если бы я обращалась к вам по имени, меня бы отчитали, — ты понимающе киваешь, и она продолжает. — Поэтому я смогу обращаться к вам так только в пределах нашей приватности, — ее тяжелый взгляд прикован к тебе, толстый, как металл, покрывающий ее. — Тебе это подходит, Т/И? Звук твоего имени, исходящий от нее, словно сталь о камень. Сердце замирает в груди, а желудок подпрыгивает от волны страха и волнения, смешанных в одну непонятную кашу. И всё же ты с готовностью киваешь. — Да. Подходит, — прежде чем воцаряется тишина, ты продолжаешь. — А вы, сир Ханджи. Как мне к вам обращаться? Она на мгновение замирает, наблюдая, как пламя танцует на твоем лице. — Просто Ханджи, — твои губы сжимаются, ты прикусываешь щеку, когда она встает. — Я оставлю тебя отдыхать. Уже поздно. Ты киваешь, когда она уходиь, возвращаясь к двери, которую отпирает. Петли снова скрипят, и ты подаешь голос: — Спокойной ночи, Ханджи, — твой взгляд устремлён в гостиную. На нее, остановившуюся в дверном проёме и оглядывающуюся на тебя. Нечитаемое выражение застилает ее лицо. — В последнее время мой сон стал нестабильным. Я стою у твоей двери до рассвета. Я сплю только тогда, когда ты готовишься, — ее признание шокирует тебя. По традиции, рыцарь передает свои часы королевскому стражнику, пока тот спит. Но Ханджи находится снаружи твоей двери, как собака, пока не устанет стоять. — Пожалуйста, поешь что-нибудь, — твое внимание снова переключается на оставленный на столе тканевый мешочек, и к тому времени, как ты успеваешь что-то ответить, Ханджи уже захлопывает дверь. Прежде чем ты добираешься до кровати, ты с любопытством открываешь мешочек. Маленькие, нежные пирожные. Те самые, которые любил твой отец. Аккуратно завернутые в вощеную ткань, с розовым кремом сверху. В тайне своей комнаты ты откусываешь кусочек, прежде чем уснуть после этого мрачного дня.