To the tempo of your uptight

***

Ванная — самая холодная комната во всей этой чертовой базе. Майк чувствует это в ту же секунду, когда открывает дверь плечом, толкая её одной рукой, пока резкий, будто от морозилки, холод пробирается сквозь его куртку и превращает рёбра в сталь. Люминесцентные лампы над головой мерцают слабыми, жужжащими пульсациями, заливая потрескавшуюся белую плитку странным, синеватым оттенком, смесью серо-голубого и слоновой кости. Все остальные комнаты освещены мягким, медово-тёплым светодиодным светом, но ванная почему-то нет. Штукатурка на стенах выглядит так, будто кто-то спешно делал ремонт, а потом сдался на полпути: неровные линии затирки, куски облупившейся белой краски, загибающиеся наружу и обнажающие старые слои желтовато-бежевого цвета под ними, каждый чуть отличающегося оттенка казённого «белого». Даже под раковиной видны незакрытые трубы, наклонённые чуть не по центру, обмотанные старой изолентой и помятые — будто кто-то однажды с досады пинал под ними свои чувства. Сама раковина — эмаль по металлу, сколотая по краю и со слабыми ржавыми подтёками возле слива. Впрочем, всё это прочное. Отмеченное временем. Место, которое отскребали дочиста так много раз, что оно никогда не сможет полностью скрыть свою историю, но под всем этим чувствуется налёт прожитой жизни. Люди, проходящие через него. Чинящие, заменяющие, выживающие. Припасы, засунутые по углам, потому что нужно быть готовым ко всему. Это единственная причина, по которой Майк вообще помнит, что под раковиной есть аптечка. Он как раз говорит, что-то о том, чтобы одолжить медицинский пластырь или ножницы, или что-то ещё, когда заходит внутрь и мгновенно замолкает. Уилл тоже замирает. Он стоит у раковины, полуодетый. Джинсы уже надеты, но на тон темнее там, где к ним всё ещё липнет влага после душа. Его рубашка наполовину надета, руки застряли в рукавах, локти торчат в стороны, как крылья испуганной голубки. Ткань тонкая, какая-то ношеная хлопковая рубашка Байерсов, доставшаяся, наверное, от Джонатана много лет назад, которая нависает над его лицом, так что сначала Майк видит только влажные тёмно-русые волосы, потемневшие при таком освещении, прилипшие ко лбу Уилла. — Ох! — он морщится от того, как дрожаще звучит его голос. Уилл замирает так полностью, будто кто-то нажал на «паузу» на кассете, и Майк чувствует, как жар приливает под его онемевшую кожу так быстро, что это почти больно. Внутренне он кричит. Внешне он заставляет своё лицо принять нейтральное выражение «дружеское-и-беззаботное», которое в итоге выглядит не очень убедительно. — Извини, — выпаливает он, слишком быстро, совершенно не двигаясь и, видимо, даже не дыша. — Думал, ты уже закончил. Его дыхание слабо запотевает в ледяном воздухе, тонкое белое облачко, которое рассеивается прежде, чем он успевает взять его обратно. Уилл опускает рубашку ровно настолько, чтобы выглянуть глазами. Они слегка припухшие, но испуганные, по-уязвимому, как олень в свете фар, и люминесцентный свет над головой придаёт его радужкам синевато-серый оттенок. Позади Майка в коридор пробивается тёплое жёлтое свечение, обрамляя его фигуру, и он внезапно чувствует себя нелепо осознающим, насколько толстая у него куртка. Пуховая. Слоёная. Практически зимняя. И он всё равно замёрз. Уилл рывком дотягивает рубашку до конца одним неловким движением. Она слегка прилипает к коже, потому что он всё ещё влажный после душа, и он торопливо разглаживает её на груди. В итоге его поза неловкая, плечи слегка сгорблены, подбородок чуть притянут к груди, он пытается выглядеть невозмутимым, но ему это не удаётся. Майк прочищает горло и заходит внутрь, как будто это абсолютно ничего не значит. Совершенно нормально. Ничего такого, на что стоит смотреть. Его пульс определённо не подскакивает от того, как Уилл пахнет свежестью, чистотой и немного мылом. Он направляется прямо к шкафчику под раковиной, приседая так быстро, что ударяется коленом, как полный идиот. Реально гладко, Уилер. — Мне… э-э, просто нужен был пластырь, — бормочет Майк, опускаясь на корточки и вслепую роясь под раковиной. — Извини. Уилл дёргает подол рубашки, щёки слегка розовеют. — Всё нормально. Майк поднимает взгляд на полсекунды, всего на секунду, и этого достаточно, чтобы комната превратилась в минное поле из деталей, которые он не может не подмечать. Поза Уилла становится чуть свободнее, плечи опускаются. Его волосы, всё ещё влажные, завиваются на концах, будто не знают, как уложиться. И запах мыла снова ударяет в нос; чистый, резкий, как у кого-то, кто пытался в спешке что-то смыть. И тут Майк замечает всё остальное. Куча сброшенной одежды Уилла лежит кучей на полу возле слива. Его рубашка с длинным рукавом сверху, слегка склизкая от воды на полу, будто пропитанная эктоплазмой, на одном манжете — размазанное пятно засохшей крови. Под ним — скомканные мокрые носки, один вывернут наизнанку, и, возможно, нижнее бельё Уилла, наполовину скрытое под остальным. Мыльные пузыри упрямо цепляются за плитку вокруг слива в душе, переливаясь под паршивым верхним светом, отказываясь лопаться. Майк снова переводит взгляд вверх. Никакого пара или конденсата на зеркале. Только плоский, застойный запах, будто комната ещё не оправилась от того, что случилось прямо перед тем, как он вошёл. Воздух кажется таким, будто что-то лопнуло, а затем бесшумно утекло в слив, прежде чем Майк успел это увидеть. — С каких это пор ты принимаешь холодный душ? — выпаливает он слова, прежде чем успевает их обдумать. Майк просто смотрит на отсутствие пара, на покалывающий конденсат, который начинает собираться на его собственной коже на лице. Уилл тянется к полотенцу, висящему на шее, и без особого усердия вытирает затылок. Движение выжимает воду, а не сушит. Капли собираются у основания его волос и медленно стекают на шею. Он пахнет мылом, и Майк на мгновение задаётся вопросом, знает ли Уилл об этом. Он тоже выглядит измождённым. Тем видом усталости, которая уходит в позу, а не в лицо. И его плечи слегка округлены вперёд. Майк смотрит, как взгляд Уилла скользит вниз, затем в сторону, а затем останавливается на пустоте, просто блуждая где-то на среднем расстоянии, будто фокусировка требует слишком много энергии. — Просто захотелось, — говорит Уилл. Майк наконец встаёт, медицинский пластырь в руке, и прислоняется к стойке в позе агрессивно-непринуждённой. До боли небрежной. Как будто он не гипер-осознаёт всё вокруг. Тонкую рубашку, облегающую плечи Уилла, слабый взлёт и падение его груди, влажную ткань, очерчивающую склон и изгиб его почти идеальных ключиц. — Тебе захотелось замёрзнуть до смерти? — отвечает Майк, приподнимая бровь. — Это ненормальное желание. Уилл пожимает плечами, взгляд скользит мимо всего, что не является Майком. Его глаза пробегают по крошечной расчёске рядом с чьим-то лимитированным лаком для волос Фарры Фосетт, по треснувшей плитке, по сливу, который всё ещё выбрасывает упрямые мыльные пузыри. — Это пробуждает меня. Голос Майка смягчается, становясь тоньше и нежнее. — Всё в порядке? — Да, — быстро говорит Уилл, пальцы сжимаются вокруг полотенца. Он выжимает из него воду, как нервную привычку. — Просто много думаю. — Вода капает в раковину, делая и без того влажный воздух застойным, будто сама ванная задерживает дыхание под водой. — Холодная вода помогает. Майк отступает достаточно, чтобы дать пространство, но не выходит из комнаты. Он, к несчастью, чувствует неприятное хлюпанье под пяткой, смотрит вниз и понимает, что наступил в неглубокую лужу остаточной воды из душа и конденсата на плитке. Его носок промок. Или, как мог бы вскрикнуть Венкман, «меня забросали слизью!» Майк переступает полшага назад, но ущерб уже нанесён. Холод всё равно просачивается сквозь ткань, впиваясь в пальцы ног. Здесь всё мокрое, холодное и липкое. Уилл снова подносит полотенце к волосам, проводит им по длинным прядям, пытаясь счистить влагу, но они упрямо льнут ко лбу. Даже когда он видит, как капли падают с полотенца — доказательство того, что сушка что-то делает, — его волосы всё равно выглядят не менее промокшими, будто холод снова и снова возвращает его в состояние «насквозь мокрый». Майк заставляет себя выпрямиться, пытаясь дышать нормально. — Ладно. Но, э-э… в следующий раз предупреди меня? Чтобы я случайно не зашёл, пока ты… — Он неопределённо жестикулирует в сторону полуодетого состояния Уилла. Уилл нервно смеётся. — Извини. — Всё нормально, — быстро говорит Майк, а затем слишком поспешно добавляет: — реально нормально. Майк бросает на Уилла последний взгляд, слишком быстрый, а затем поворачивается к зеркалу позади себя, тому, что как раз над плечом Уилла. Оно маленькое и слегка треснутое в углу, но отражает достаточно, чтобы он мог работать. Он отрывает полоску пластыря зубами, сражаясь с ним одной рукой, одновременно закатывая рукав другой. Ткань скользит по коже, которая, как он уже знает, нежная, и он морщится, прежде чем успевает себя остановить. Его локоть ушиблен — нет, разбит — ярко-сине-фиолетовым цветом, который, кажется, кричит на каждого, кто на него смотрит. Майк пытается вести себя так, будто это ничего не значит, будто он не осторожничает специально, чтобы не касаться центра ушиба, потому что это его искренне пугает. Он ненавидит свою нервозность по этому поводу. Но Уилл не испытывает отвращения, и это позволяет ему закатить рукав до конца, позволяя холодному воздуху коснуться повреждённой кожи. Из Майка вырывается ещё один небольшой стон боли, и Уилл отводит взгляд, позволяя зеркалу взять на себя бремя наблюдения. Треснувшее стекло отражает их обоих рядом: Майка, сражающегося с пластырем вокруг травмы, и его, притворяющегося, что он не изучает каждую гримасу боли на его лице. — Выглядит не так уж плохо, — говорит Уилл, снова поднимая полотенце, чтобы вытереть волосы, хотя это ничего не сушит. Не особо. Вода всё ещё цепляется за кончики, всё ещё стекает по его шее. Но он сосредоточен на собственном отражении, а не на сжатой челюсти Майка и тихих шипениях. — Нормально всё, — бормочет Майк с полоской бежевого медицинского пластыря, которую разрывает зубами. — Просто закрываю. Он выглядит немного жалко, поднимая руку, сверяясь с зеркалом и поворачивая локоть до наименее неудобного угла. На самом деле Майк знает, что выглядит глупо, но продолжает притворяться, будто всё нормально, прижимая пластырь к опухшему синему участку кожи. В зеркале Майк продолжает наблюдать, как Уилл выжимает воду из волос, ловя взглядом его зрачки. Он продолжает ждать, что они снова изменятся, или, может быть, надеется, что не изменятся. Трудно сказать. Паршивое люминесцентное освещение не помогает, но глаза Уилла выглядят нормально. Они карие с зеленцой. Правильный цвет. Нормальные. Всё нормально. Вниз по тесному коридору, за импровизированной баррикадой из составленных диванов и опрокинутых книжных шкафов, голос миссис Байерс доносится паническими волнами к перепуганной Робин в другой комнате. Лукас шепчет мягкие, пузырящиеся заверения Эрике. Никто ещё не готов проведать кого-либо другого. Подвал «Сквока» холодный. Холодный из-за высоких потолков. Холодный, когда видно дыхание. Холодный из-за деревянного пола. И он пробирает всё насквозь, особенно одежду Майка, его кости, свежий синяк под пластырем на правом локте. Он смотрит, как Уилл осторожными пальцами кладёт полотенце на стойку, будто даже это маленькое движение требует контроля. Затем Уилл наклоняется вперёд, опираясь обеими руками на раковину. Его плечи втягиваются внутрь, будто он сворачивается вокруг чего-то, чего Майк не видит, но мгновенно узнаёт. Он видел эту позу раньше. Не здесь, а в моменты из прошлых лет, которые до сих пор его преследуют. Уилл в комнате AV-клуба, нервно перебирающий кабели. Уилл за кухонным столом Байерсов, улыбающийся, но не по-настоящему, с чем-то отсутствующим в глазах. Как много Майк упустил? Как много он позволил себе пропустить? Майк рывком возвращает внимание к заклеиванию локтя. Пластырь ложится неровно, потому что его руки не перестают трястись. Когда он выпрямляется, он пытается выглядеть нормально. Он скрещивает руки. Электрическая боль пронзает локоть. И на долю секунды он наполовину ожидает, что в зеркале материализуется призрак, чтобы посмеяться над ним, но там ничего нет. Просто Уилл, злобно смотрящий на себя. Майк тут же расцепляет руки, притворяясь, что именно это и хотел сделать, и в итоге просто кладёт руку на шею в самой болезненно-небрежной позе из всех когда-либо предпринимаемых. Так естественно. Десять из десяти. Но его глаза, его глаза продолжают возвращаться к отражению Уилла в зеркале. Уилл снова трёт лицо полотенцем, и снова, сильнее на этот раз. Достаточно сильно, чтобы Майку почти захотелось сказать ему остановиться, прежде чем он протрёт себе глаза. Но Уилл продолжает, вдавливая пятку ладони в бровь, будто пытается стереть что-то, скрывающееся под кожей. Он делает это так долго, что Майк начинает думать, что Уилл забыл, что он вообще здесь. Уилл бросает полотенце, дыхание перехватывает. Его волосы медленно капают с концов, всё ещё влажные после душа, который должен был бы запотевать зеркало, затуманить стекло, смягчить воздух. Зеркало остаётся чистым. Зрачки Уилла расширены. Беспокойны, но всё ещё карие с зеленцой, когда он наклоняется ближе к зеркалу, вглядываясь в самого себя. Это почти жутко — как неподвижно он замирает. Глаза прикованы, плечи напряжены, будто он ищет перемену, которую надеется не увидеть, но к которой готовится. Он продолжает моргать, сильно и медленно, словно его взгляд всё время натыкается на что-то, что видит только он. Горло Майка сжимается. Ему хочется что-то сказать, что угодно. Два вопроса толпятся на кончике языка. Первый важен. Очень. Второй… важен для него. Он смотрит, как Уилл сглатывает. Неужели кожа под горлом у него всегда была такой бледной? Он смотрит, как дрожь пробегает по позвоночнику Уилла, не от холода, если точно. Скорее, как будто он вспоминает что-то слишком горячее, слишком яркое, слишком близкое к тому, чтобы обжечь. Та дрожь, которая напоминает Майку о том, как Уилл сжимался в животе, будто внутри него что-то кипело. Он помнит Уилла, лежащего в больничных койках, когда огни над ним мерцали так, будто мир дышал неровно. Он помнит дрожь, то, как пальцы Уилла впивались в подлокотники кресла, расширенные и испуганные зрачки. Он никогда не выглядел комфортно, никогда не выглядел так, будто кровать, в которой он застрял, держала его. Майк узнал, где-то во всём этом, что Уиллу нужно как минимум две подушки. Он не знает, когда понял это, просто знает, что это всегда было правдой. Когда они были младше и устраивали ночёвки, он засовывал одну из своих Уиллу не думая. И пока Байерсы жили в их доме последние полтора года, его мама говорила: «ему не нужны две, Майкл», но Майк всё равно настаивал. Теперь Уилл наклоняется ещё ближе к зеркалу, наклоняя голову, пытаясь заглянуть глубже в себя. Он так сосредоточен, что не замечает, как Майк смотрит на него. Не замечает, как Майк прижимается спиной к стене, будто ему нужно что-то твёрдое, чтобы не шагнуть вперёд. Не замечает, как полоска медицинского пластыря бесполезно отклеивается от его руки, потому что — благослови его Майкл Уилер — не умеет накладывать бандаж, не то что марлю. Уилл продолжает смотреть в зеркало, изучая себя так интенсивно, что Майк думает, что тонкий лист отражающего стекла может треснуть под тяжестью этого взгляда. Майк откидывается назад, пока не чувствует, как деревянная панель впивается в позвоночник. Ему нужно давление, чтобы не упасть вперёд. Он должен спросить. Он должен. Майк выдыхает: «Так —» Его голос выходит тонким, срывающимся, будто ему снова двенадцать. Отражение Уилла напрягается, но лишь слегка. Он всё ещё в основном потерян в себе. Майк громче прочищает горло. — У тебя есть силы? Карие с зеленцой глаза вскидываются. Не на своё отражение. На него. Будто он только сейчас понял, что Майк всё это время наблюдал за ним через зеркало. Майк сжимает губы, плотно смыкая их. Возможно, он сожалеет, что заговорил, не потому что Уилл выглядит злым или даже обиженным, а потому что Уилл выглядит застигнутым врасплох. С широко раскрытыми глазами, моргающий, с дыханием, застрявшим где-то в груди, будто Майк только что уронил пробку в раковину между ними, запечатав момент, чтобы ничто не могло утечь слишком быстро. Уилл медленно выпрямляется, пальцы сжимаются вокруг раковины. Капли стекают по его запястью, собираются в нежной ложбинке на ладони и остаются там — никуда не убежать, некуда упасть. Он не вытирает их. — …Майк, — говорит Уилл, не раздражённо, не дразня. Скорее, он проверяет вес имени Майка, прежде чем решить, что будет дальше в этом замкнутом пространстве, решая, пойдёт ли оно ко дну или всплывёт. Майк заставляет себя пожать плечами. Заставляет это быть небрежным. Заставляет воздух попасть в лёгкие, которые абсолютно взбунтовались. — Просто, э-э, решил спросить, — говорит он, отклеивая отходящий пластырь на локте. — Потому что, знаешь… ты продолжаешь делать то, где выглядишь так, будто ждёшь, что твои глаза засветятся или взорвутся, или типа того. — Взорвутся? — переспрашивает Уилл, приподнимая брови в той манере, которую он приберегает для особенно глупых утверждений. — Или засветятся, — Майк неопределённо жестикулирует в сторону лица Уилла. — Вся твоя интенсивная фигня с пялением в зеркало. Уилл поворачивает шею к нему, полотенце свисает с одной руки, рубашка едва приподнимается над поясом. Вода капает с волос на деревянный пол. Он не смущён. Не взволнован. Он просто выглядит… уставшим. — Силы, — осторожно говорит Уилл. Сердце Майка делает странный кульбит. — Ну, да? — Он морщится от того, как обнадёживающе это звучит. — Не как у супергероя, — торопится он. — Я имею в виду, ты был типа Супермена, да, но ты был не просто GPS Векны или радаром демогоргона. Я думаю, мы это уже установили, ты был определённо скорее Чародеем — — Майк, — Уилл отворачивается от него, снова к зеркалу, челюсть сжимается. Его пальцы снова и снова скручивают полотенце, натягивая его слишком туго, выжимая так, будто он пытается выдавить ответы из хлопка. Он снова и снова бросает быстрые, лихорадочные взгляды на своё отражение, будто боится, что что-то изменилось за последние пять секунд. И когда он говорит, то тихо. Не тихо-тихо, а тихо-пересыхающим голосом. — Я не знаю, — говорит Уилл. Пауза. Затем громче, срываясь: — Я не знаю. А затем — почти выкрикнуто, поспешно, по спирали: — Я не знаю! Я не знаю, как или что — я не могу поверить — Он обрывает себя резким вдохом, грудь поднимается слишком быстро, словно слова выбегают из него, а он пытается угнаться. Майк отступает от плитки в ванной, прежде чем понимает, что двинулся. Он просто здесь, сокращает расстояние за три неровных вдоха, сердце спотыкается при виде того, как глаза Уилла становятся влажными. Ещё не плачет, просто переполнены. Вот-вот прольются. — Эй — эй, — быстро говорит он, голос низкий и успокаивающий, руки наполовину подняты, будто он пытается успокоить паникующее животное. — Эй. Уилл качает головой, спиной к Майку, волосы капают быстрее, капли скатываются по скуле, вода, слёзы, неразличимо. Он прижимает пятку ладони к глазу, трёт слишком сильно, слишком быстро. — Я не знаю, как это случилось, Майк. Я всё ещё чувствую что-то после этого, но я не знаю, что это, и это — это всё ещё там — это не уходит! И холодная вода не исправила это, и — Он снова смотрит в зеркало, и голос его разбивается: — Господи — о Боже, я — Майк не думает о том, насколько его носки становятся тревожно мокрыми. Он просто двигается. Осторожно, медленно он протягивает руку и накрывает ладонь Уилла, оттягивая её от лица. Пальцы Уилла дёргаются под его рукой, будто он не знает, отдёрнуть их или вцепиться в его руку мёртвой хваткой. — Эй, — снова говорит Майк, мягче на этот раз, достаточно мягко, чтобы не быть уверенным, что Уилл должен был это услышать. — Не делай так. Он смотрит на своё отражение, взгляд прикован к чему-то, чего Майк не видит, чего он боится увидеть снова. И что-то внутри Майка просто… щёлкает. Тихо. Опасно. Защитно, так, что это пугает его самого. Прежде чем он успевает отговорить себя, он делает шаг ближе, достаточно близко, чтобы их колени почти соприкоснулись, и поднимает обе руки к челюсти Уилла. Он обхватывает его с боков, ладони тёплые, большие пальцы замирают у края его щёк. Не заставляя, просто направляя. Он поворачивает лицо Уилла от зеркала осторожным нажатием, наклоняя его подбородок к себе. Уилл вздрагивает назад, на дюйм, потом на другой, пока холодный фарфор раковины не впивается в заднюю часть его бёдер. Майк следует за ним, не сжимая пространство, но и не возвращая ту дистанцию. Он поднимает один палец, колеблясь одно единственное дрожащее биение сердца, затем стирает слезу. Прикосновение такое лёгкое, что едва считается за прикосновение. Всё равно Уилл ахает. Маленький, шокированный вдох, будто его дыхание дало осечку. Но он не отстраняется. Он позволяет Майку направлять себя. И когда Майк приподнимает его подбородок, глаза Уилла наконец встречаются с его. Не с отражением. Не с тем кошмаром, который он увидел в зеркале. — Посмотри на меня, — шепчет Майк, слова едва держатся ровно. — Не на зеркало. Не на… это. Смотри на меня, хорошо? Уилл кивает. Медленно. Неохотно. Будто каждое движение — это то, что ему приходится вытаскивать через страх. Их взгляды встречаются. И теперь, когда Майк так близко, ближе, чем когда-либо прежде, он замечает всё сразу: Кожа Уилла всё ещё холодная после душа. Слабый, чистый запах мыла, льнущий к нему, будто он полностью не смылся. Влажные пряди волос, прилипшие ко лбу. И хуже всего — краснота вокруг глаз. Будто он тёр слишком сильно. Будто пытался что-то соскрести. Боже. Боже, о нет. Неужели Уилл и правда пытался промыть глаза мылом? — Уилл, — шепчет он, голос внезапно хриплый, большой палец едва касается челюсти Уилла. — Пожалуйста, не говори мне, что ты — Но Уилл перебивает его. Не громко. Не резко. Просто тихо, с такой хрупкой, отчаянной поспешностью, которая разбивает вопрос Майка вдребезги. — Я был страшным? — спрашивает он. Его голос маленький. Маленький таким образом, каким Майк не слышал уже давно. Глаза Уилла поднимаются к его, красные, влажные и холодные — так же, как Гозер могла выглядеть прямо перед тем, как спросить «ты бог?», неся ту же сверхъестественную неподвижность чего-то, что не должно существовать в человеческом мире. Дыхание Майка перехватывает, слова, которые он собирался сказать, мгновенно исчезают. Потому что Уилла беспокоит не боль. Не мыло. Не холод. Его пальцы замирают на челюсти Уилла, сердце колотится, и на мгновение он забывает, как дышать. — Я был страшным, Майк?