To the tempo of your uptight

***

— Да! — слишком быстро говорит Майк. — Наверное. Губы Уилла изгибаются, едва заметно. Не улыбка, но и не отсутствие улыбки. Он переминается с ноги на ногу, носки шаркают по полу. — Я тоже. Я не ел со… вчерашнего. «Вчерашнее» висит между ними, как третий человек. Майк снова закрывает руководство, хотя оно уже закрыто, аккуратно укладывает его, будто порядок может перейти на остальной мир. — Пошли, — говорит он, вставая. — Можем спросить у твоей мамы, есть ли еда. Или — Он неопределённо жестикулирует микрофоном. — В «Сквоке» может быть что-то, я не знаю. Торговый автомат? Старые крекеры? Пыль? Уилл тихо фыркает. — Вкуснотя. Они двигаются вместе синхронно, не думая. Майк замечает это только потому, что замечает всегда, как Уилл ждёт полсекунды, чтобы они шли в ногу. В любом случае, внизу пахнет застоявшимся деревом и тревогами. Джойс у стола с картой, локти на столе, руки обхватывают рацию. Она поднимает взгляд, когда они входят, глаза сразу находят Уилла. — Привет, милый, — говорит она. Её голос срывается на грани нормальности, а затем выравнивается. Она протягивает руку, не глядя, и проводит ладонью по плечу Уилла. Успокаивающе, автоматически. — Ты поспал хоть немного? Уилл пожимает плечами. — Немного. — Э-э, — Майк прочищает горло. — Здесь есть что-нибудь съедобное? Джойс моргает, затем дарит уставшую, виноватую улыбку. — Кажется, есть хлеб. Может быть, арахисовое масло, если банка выжила. — Она отодвигает стул, затем замирает, рука всё ещё на столе. — Мне нужно… прежде чем я забуду. Нам скоро придётся отвезти Тернбоу обратно в их дом. Не можем же мы держать их спящими в амбаре вечно. Они проснутся, и — Она выдыхает. — Это неправильно. — Правильно, — говорит Майк, потому что его работа — соглашаться. Его работа — быть полезным. — Мы можем помочь. Джойс кивает, благодарная таким образом, от которого у Майка ноет в груди. — Спасибо. Через минуту. Дверь с грохотом открывается. Лукас и Эрика вваливаются посередине спора, Робин идёт за ними с сумкой на плече и глазами, слишком острыми для того, насколько уставшей она выглядит. — Скажи мне, почему я единственная, кто считает, что связывать людей — это плохой долгосрочный план, — говорит Робин. — Я не против не развязывать их, — добавляет Эрика. Лукас замирает, когда видит Уилла. Его лицо смягчается. — Привет. — Привет, — говорит Уилл, тихо, но по-настоящему. Майк чувствует, как пространство сдвигается, комната наполняется людьми и шумом, и чувством, что ему следует отступить назад, освободить место. Он не делает этого. Вместо этого его рука скользит к спинке стула, на котором стоит Уилл, пока он говорит, кончики пальцев вырисовывают медленные, ленивые круги на старой древесине. Он не касается Уилла — никогда не касается — но это замена. Заполнитель для сердцебиения, которое он хочет чувствовать. Джойс начинает мягко распределять задачи. Робин вызывается проверить бензин. Лукас спрашивает о еде, будто не ел несколько дней, пока Эрика роется в шкафах с эффективностью того, кто ожидает разочарования. Майк оглядывает подвал. Никто, кажется, не замечает, как старые половицы скрипят под их весом, как где-то громко тикают часы, отмечая медленное течение утра. Он кивает в сторону полки, где стоит наполовину пустая кладовка. Уилл уже роется на полках, тихо отставляя в сторону просроченные банки и банки. В итоге у них оказывается два ломтика хлеба и полбанки арахисового масла. Майк намазывает слишком толсто. Уилл притворяется, что не замечает, и всё равно ест, крошки прилипают к его губе. Они устраиваются на нижней ступеньке лестницы в подвал «Сквока», плечи касаются. Здесь темно, все ночники выключены, но солнечные лучи из дверного проёма сверху заливают мир мягким золотом, достаточным, чтобы видеть. Майк ловит себя на том, что смотрит, как ест Уилл. Это не намеренно! Это просто случается. Его глаза отслеживают мелочи, прежде чем он успевает их остановить. То, как Уилл сначала большим пальцем отрывает корку, будто решает, стоит ли оно того. Он откладывает её в сторону на ступеньку между ними, ест мягкую середину, осторожно, чтобы не размазать арахисовое масло. Затем, через секунду, после того как Майк уже мысленно зарегистрировал, что Уилл не будет есть корку, Уилл вздыхает и всё равно подбирает её. Откусывает. Жуёт так, будто иначе она пропадёт. Грудь Майка сжимается по причинам, которые не имеют смысла. Он говорит себе, что это просто стресс. Голод. Последствия вчерашнего, слишком сильно давящие на его мозг, заставляющие его замечать глупые, бессмысленные детали. Но его глаза не перестают следить за движением рук Уилла. Как он слизывает арахисовое масло с большого пальца так же, как делал это, когда они были младше. Как он стряхивает крошки с пальцев о бедро своих джинсов, всегда нижнюю половину, никогда о рубашку, будто это имеет значение. И Уилл выглядит иначе. Не иначе-иначе — просто… острее, каким-то образом. Будто кто-то взял знакомые черты его лица и обвёл их снова. Более прямая челюсть. Брови, которые лежат тяжелее. Его рот тоже выглядит мягче, губы полнее, особенно когда он жуёт, челюсть сжимается задумчиво, как это бывает у Уилла, когда он где-то в другом месте. Майк понимает, что уставился, и резко отводит взгляд. Он трёт ладони о джинсы. Это его лучший друг. Он просто… вырос. Вот и всё. Люди растут. Майк не странный, что замечает. Он наблюдательный. Он всегда был наблюдательным. Это практически его конёк. Уилл доедает последний кусок, снова тщательно вытирает пальцы о джинсы, затем смотрит в сторону. Его выражение лица меняется на что-то нечитаемое. Не грустное. Не совсем усталое. Что-то тише. Что-то, отчего Майку хочется наклониться и спросить что-то дерзкое, но также побежать в противоположном направлении. Статика внезапно трещит из его кармана. Майк вздрагивает, пальцы хватаются за рацию, будто его поймали на чём-то незаконном. Голос Джойс прорывается, усталый, но срочный. — Майк? Уилл? Вы мне нужны у фургона Мюррея. Сейчас, хорошо? — Понял, — говорит Майк, голос ровнее, чем он себя чувствует. Он закрепляет рацию обратно, вставая слишком быстро. Уилл поднимается рядом с ним, достаточно близко, чтобы их руки коснулись, и Майк чувствует, как его уши розовеют. Майк чувствует это мгновенно и тянется за своей курткой, натягивая её, чтобы защититься от холода на улице. Затем он тянется за своей шапкой и затыкает уши, стараясь не думать слишком много о том, насколько близко Уилл находится перед ним. Он идёт чуть позади него вверх по лестнице, и на короткий момент солнечный свет из лестничного пролёта ловит волосы Уилла, очерчивая его, как нимб. --- Фургон Мюррея пахнет несвежим печеньем, бензином и чем-то слегка лекарственным. Майк сидит на среднем ряду с Уиллом, колени ударяются друг о друга каждый раз, когда фургон попадает в трещину на дороге. Мюррей ведёт так, будто у него аллергия на тишину, за исключением того, что сейчас он вообще ничего не говорит. Просто сжимает руль, челюсть сжата, взгляд мечется к зеркалу заднего вида, будто он считает призраков. Тернбоу без сознания на заднем сиденье, закутаны в чужие одеяла. Майк всё время оглядывается, наполовину ожидая, что кто-то из них проснётся и начнёт кричать. Они не просыпаются. Их дыхание остаётся медленным, тяжёлым от лекарств и ровным. Хорошо, думает Майк. Хорошо означает, что мы не слишком всё испортили. Плечо Уилла снова прижимается к его, когда фургон поворачивает. Майк не отодвигается. Вместо этого он приспосабливается, чтобы у Уилла было больше места. Район тихий в этот слишком ранний час, лужайки всё ещё серебрятся от росы, дома тёмные и не подозревающие. Мюррей глушит двигатель за квартал и шепчет, будто они на каком-то ограблении. — Быстро. Никаких геройств. Они двигаются осторожно, обувь едва шепчет по бетону. Дом Тернбоу выглядит так же, как и все остальные на улице. Белый сайдинг, крыльцо без света, колокольчик на ветру тихо тикает, будто не знает, что мир чуть не кончился вчера. Внутри пахнет краской для стен и чем-то липким. Майк сосредотачивается на этом вместо своей внезапно нарастающей головной боли, открывая двери для Уилла и Лукаса, чтобы они отнесли мистера Тернбоу в коридор. Он сосредотачивается на шагах. На дверях. На окнах. Он старается не отключаться так сильно, как раньше. Старается не чувствовать себя плохо из-за того, что не помогает из-за своей «больной руки». Они укладывают их, будто это ритуал. Одеяло натянуто. Подушки поправлены. Миссис Тернбоу бормочет что-то бессвязное и поворачивается на бок. Мистер Тернбоу храпит. Уилл разглаживает одеяло раз, осторожно, почти благоговейно. Майк смотрит, как его руки делают это. Возможно, так выглядели руки Уилла, когда он укрывал вторым одеялом его. Когда они заканчивают, Мюррей прочищает горло, громко и резко, будто перерезает провод. Он дёргает головой в сторону двери. Снова на улицу. Воздух прохладный и кусается в лёгких Майка, как облегчение. Поездка обратно в фургоне кажется короче. Или, может быть, Майк просто уходит в свою голову сильнее. Он смотрит в окно и притворяется, что проплывающие мимо дома не полны родителей, у которых всё в порядке. Родителей, которые спят в своих собственных кроватях. Родителей, которые не лежат без сознания в больничных палатах. Родителей, которые не воспитали — — Больница? — внезапно спрашивает Мюррей, глядя на Майка через переднее зеркало. Майк кивает слишком быстро. Немедленно. Автоматически. Правильный ответ. Правильно? Уилл вытягивает шею, чтобы посмотреть на него. Майк не отвечает тем же. Он держит глаза на окне, будто это самое интересное в мире. --- Больница возвышается бледная и люминесцентная, как другая вселенная с худшим освещением и без выходов. Всё гудит. Всё пахнет антисептиком и терпением. Майк смотрит в пол. Плитка потёртая, глубокие царапины, будто здесь когда-то тащили что-то тяжёлое. Он гадает, как долго это заняло. Он гадает, кто смотрел. Тележки проносятся мимо. Обувь скрипит. Голоса шепчут. Он приваливается к стене коридора, сворачиваясь внутрь себя без намерения. Он не хочет задерживаться. Не хочет стоять и трястись вот так только потому, что его отец всё ещё без сознания. Остальные ждут. Ему следует сделать это быстро. Эффективно. Нормально. Он уже проведал свою маму. Она улыбнулась слишком натянуто, глаза слишком яркие, тихая радость и беспокойство переплелись. Она, наверное, гадала, где Нэнси. Сделали ли они достаточно, чтобы найти Холли. Сделали ли они хоть что-то правильно. Майк гадает, недолго, стоит ли ему вообще заходить в следующую палату. Его сёстры должны быть приоритетом. Они нуждаются в нём больше. Тем не менее, он должен быть хорошим сыном. Что бы это ни значило. Майк заходит в палату, сначала одна нога, будто он всё ещё может передумать. Он просматривает доску, находит имя: Тед Уилер. Его отец лежит неподвижно. Глаза закрыты. Эта знакомая хмурая складка навечно вырезана на его лице. Его очков нет, что кажется неправильным. Без них он выглядит меньше. Менее острым. Менее похожим на того, кто всегда знает лучше. Майк не знает, что ему чувствовать по этому поводу. Он стоит там, руки глубоко в карманах, пытаясь не думать о том, как здесь тихо. Пытаясь не думать обо всём, чего его отец никогда бы не понял. Пытаясь не чувствовать облегчения от того, что Тед не может открыть глаза и посмотреть на него сейчас, не может видеть, как он стоит здесь с Уиллом прямо за ним. Майк не уверен, должен ли он что-то сказать. Уилл всё это время молчал, хотя это, наверное, потому что Майк тоже молчал. Машины гудят ровно, равнодушно. Тонкая зелёная линия ползёт по монитору и зацикливается. Это доказательство жизни. Доказательство ожидания. Майк прочищает горло в который уже раз сегодня. Звук кажется слишком громким в комнате. — Привет, пап, — говорит он. Это выходит тонко. Бесполезно, и Тед не шевелится. Майк сглатывает пустоту и переминается с ноги на ногу, кроссовки шаркают по полу. Он держит глаза вперёд. Если он обернётся, то увидит Уилла, насколько он близко, насколько он осторожен, и от этого станет только хуже. Ещё одна долгая тишина. — Мы можем идти, кстати, — бормочет Майк. Будто есть правило для этого. Будто кто-то вычтет у него очки за то, что он делает это неправильно. — Он выглядит нормально. Уилл шевелится, совсем чуть-чуть. Не ближе. Не дальше. Осторожно, будто он измеряет пространство между ними. — Мы можем уйти в любое время, когда захочешь, — говорит Уилл. Тихо. Ровно. Никакого давления в этих словах. Что-то скручивается в животе Майка от этого. Разрешение. Выбор. Он снова кивает, слишком быстро. — Ага. Но он не двигается. Он просто продолжает смотреть на лицо своего отца, на морщины, которые никогда не смягчались, на человека, который научил его, какой должна быть нормальность. --- Майк ничего не говорит, когда поворачивается, чтобы уйти. Он просто начинает идти, сначала медленно, будто даёт себе время передумать. Уилл идёт за ним, не спрашивая, и это почти заставляет Майка захотеть остановиться. Почти. Автоматические двери вздыхают, открываясь и закрываясь за ними. Коридор становится тише, шум исчезает в чём-то более тусклом, более мягком. Тишина, которая ничего от тебя не требует. — Кофе, — внезапно говорит Майк, слишком громко для места, в котором они находятся. Он прочищает горло. — Мне нужен кофе. Уилл немедленно кивает. Без колебаний. Будто это совершенно нормально, что сейчас Майку нужно именно это. — Хорошо. Машина капает медленно. Одна капля. Затем другая. Слишком медленно. Всё в этом месте занимает слишком много времени. Как лечение. Как шрамы, которые не хотят исчезать. Майк смотрит на свои собственные руки, слегка сгибая их. Бледные линии от порки кожаным ремнём многолетней давности всё ещё слабо пересекают его кожу. Он переводит взгляд на тугой бинт на правом локте и гадает, сколько времени заживёт этот. Уилл стоит рядом с ним, достаточно близко, чтобы Майк чувствовал тепло, исходящее от его куртки. Не касаясь. Никогда не касаясь. Просто… здесь. Уилл переносит вес на одну ногу, руки засунуты в рукава, глаза прикованы к струйке тёмной жидкости, будто это самое важное в мире. Майк смотрит, как он смотрит на это. Кап, кап, кап. Майк говорит себе, что он просто устал. Вот почему в груди тесно. Вот почему мысли не выстраиваются правильно. Вот почему он вдруг остро осознаёт, как волосы Уилла падают ему на глаза, или как его губы сжимаются в задумчивую линию. — Тебе не обязательно оставаться, — говорит Майк, прежде чем успевает себя остановить. Уилл моргает и смотрит на него, действительно смотрит. — Я знаю. Ещё одна капля. Чашка почти полная. Майк снова смотрит на машину, сердце колотится о рёбра, будто пытается вырваться. Он ненавидит, как много для него значат эти два простых слова. Ненавидит, как синяк на руке начинает болеть. Ненавидит, что какая-то часть его сразу хочет опереться на это, а другая хочет оттолкнуть это как можно быстрее. Кофе заканчивается влажным, финальным бульканьем. Машина выключается. Майк тянется за чашкой, слегка дрожащие пальцы касаются картонной втулки. Он сжимает хватку вокруг неё крепче, чтобы Уилл не видел. Они всё равно стоят там ещё секунду. Кофе парит. Больничные лампы жужжат над головой. Мир застыл в этом странном подвешенном кармане, где ничего не неправильно и всё неправильно. После того, как они наблюдают, как две медсестры толкают тележки мимо, колёса мягко скрипят по линолеуму, Майк поворачивается к выходу, чашка в руке. — Пошли, — говорит он. Поездка обратно в фургоне тише, чем раньше. Не напряжённо, просто измотанно. Уличные фонари размазывают золото по окнам фургона, вспыхивая на отражении Майка неровными вспышками. Сегодня небо потемнело быстро. Он продолжает держать одну руку обёрнутой вокруг кофейной чашки, даже после того, как она остыла и наполовину выпита. Но по крайней мере, это доказательство того, что он сделал сегодня что-то нормальное. Радио-будка снова появляется в поле зрения, тёмная и знакомая, неоновые огни слабо мерцают изнутри. Она выглядит меньше ночью. Более временной. Как что-то, что могло бы исчезнуть, если бы они перестали в ней нуждаться. Мюррей паркуется и глушит двигатель. --- Майк ёжится в своей куртке по инерции, молния натянута до носа, синяя пуховая штука поглощает его целиком. Он почти не чувствует холода сквозь неё. Или, может быть, просто не хочет. Его руки остаются глубоко в карманах. Уилл выходит следом и замирает. На нём нет ни куртки, ни шапки. Он просто стоит рядом с Майком снаружи, прислонившись к забору, руки скрещены, позволяя холоду омывать его намеренно, волосы слегка поднимаются на ветру, глаза расфокусированы, лицо повёрнуто к нему. Будто он проверяет, может ли он всё ещё правильно чувствовать вещи, пока они смотрят на травянистый холм внизу. Днём холм внизу выглядел бы солнечным и зелёным. Ночью это тёмное пятно, без фонарика не видно и трёх футов. Майк переминается с ноги на ногу, замечая грязь, упрямо цепляющуюся за подошвы его ботинок. Он отходит от грязного места, стараясь не натащить её внутрь, следуя какому-то невидимому правилу о том, что разумно и правильно. Уилл не смотрит на него, когда Майк трясёт ногой. Он опускает взгляд вниз, на неглубокую лужу, и Майк смотрит, почти не веря, как он намеренно вдавливает в неё пятку своей обуви. Он не уворачивается, не пытается сохранить её чистой. Вода кружится вокруг его подошвы, но его, кажется, это не волнует. Майк, напротив, испачкан грязью без намерения, грязь хлюпает под его ботинками, и он сразу пытается стряхнуть с них как можно больше. Уилл, с другой стороны, продолжает проверять лужу, окуная свою обувь, будто измеряет её глубину, позволяя холодной воде медленно впитываться. Возможно, ему нравится это ощущение, холод. Ветер дует сильнее, гремя мусорным баком у входа в радио-будку. Его крышка наклонена, набита мятыми белыми коробками и пожелтевшими салфетками. Еда на вынос. Доказательство того, что Джойс кормила всех всего час назад. Живот Майка скручивает, внезапно и глупо. Он смотрит, как Уилл дышит, медленно и ровно, пар едва заметен в воздухе. Он выглядит так, будто он здесь на своём месте. Будто холод имеет для него смысл. Майк чувствует себя громоздким и нелепым по сравнению, весь в объёме и слоях, и вещах, от которых он не может избавиться. — Почему ты не — начинает Майк, затем останавливается. Он не заканчивает предложение. Он не предлагает свою собственную куртку. Он не подходит ближе. Он не признаёт ту детскую часть себя, которая хочет топнуть по луже, посмотреть, как летят брызги. Он вырос из этого, не так ли? Он нормальный. Взрослый. Разумный. Плескаться в лужах — для детей, не для него. Уилл наконец поворачивает голову, достаточно, чтобы взглянуть на него. В его выражении лица есть что-то нечитаемое, не отстранённое. Просто… ушедшее внутрь. Будто он уже где-то в другом месте. Прежде чем Майк успевает понять, что делать с этим, дверь за ними с грохотом открывается. — Эй! — зовёт Лукас, наполовину высунувшись. — Собрание. Джойс хочет, чтобы все были внутри. Сейчас. Майк выдыхает, облегчение и разочарование туго переплетены. Уилл один раз кивает, будто ожидал прерывания. Он поворачивается к двери без лишних слов. Майк идёт за ним, застёгивая молнию выше, сердце всё ещё бьётся слишком быстро для того, кто просто стоит на холоде. Внутри свет слишком яркий. Голоса накладываются. Стулья скрипят. Тишина снаружи запечатывается за ними, будто её никогда и не существовало. Но по крайней мере, диван мягкий и тёплый, и слава богу, обогреватель работает. --- Джойс один раз хлопает в ладоши. Комната подтягивается неровными частями. — Ладно, — говорит Джойс, уже расхаживая. У неё такой взгляд, глаза яркие, челюсть сжата, рукава закатаны, будто она собирается отскрести весь мир голыми руками. — Нам нужен план. Не завтра, сейчас. Майк ожидает, что Уилл сядет рядом с ним. Как прошлой ночью на бинбэгах, едва касаясь ногами. Глупо ожидать этого. Он знает. Но всё равно. Уилл пересекает комнату и садится на противоположный диван. Это не должно иметь значения. Действительно не должно. Эрика немедленно плюхается рядом с ним, занимая место рядом с Майком без извинений, ударяя его коленку своим коленом. Майк притворяется, что почти не замечает. Он прижимает ладони к коленям, приземляя себя, заставляя свой фокус смотреть вперёд. Это та часть, которую он понимает. Планы. Задачи. Линии, которые можно нарисовать и следовать им, чтобы не думать ни о чём другом. О родителях. О сёстрах. О своём лучшем друге. — Векна, — продолжает Джойс. — Холли. И как остановить разломы от того, чтобы они открывались по всему Хокинсу. — Она неопределённо жестикулирует, будто сам город истекает кровью сквозь стены. — Нам нужно решить, что мы делаем. Наступает тишина. Джойс перестаёт расхаживать. — Ладно. Я начну первой. Все напрягаются. — Мы подведём Уилла близко к коллективному разуму, — говорит Джойс. — Как только он подключится, он врубится обратно. Только на этот раз он идёт не за демогоргоном. Он идёт за Векной. Один удар вырубает его, заканчивает его, заканчивает его армию, заканчивает этот кошмар. — Она оглядывается, задыхаясь. — Мы спасаем Холли, Макс, всех детей и всех остальных. Майк немедленно кивает. Слишком быстро. Это приятно, облегчающе даже — ухватиться за что-то конкретное. План, который не требует сидеть на месте со своими мыслями, но этот звучит как надуманный. — Вот и всё, — говорит Джойс, оглядываясь. — Вот план. Что вы думаете? Робин слегка морщится, прижимая пакет со льдом к виску. — Я имею в виду — да. Это отличный план. Э-э. Как бы. Отличный план, да? Мюррей кивает слишком быстро. — Ага. Нет. Да. Это — это отличный план. Просто, э-э — Робин поворачивается к Уиллу. — Ты вырубил того демогоргона силой мысли? Уилл вертит в руках рукав рубашки. — Я имею в виду — — Трёх, — внезапно говорит Майк. Слово выходит резче, чем он ожидает. Громче. Будто он бросает его через комнату. Все смотрят на него. — Трёх, — повторяет Майк, энергия приливает туда, где раньше был страх. Он жестикулирует не думая — в сторону Уилла, всегда в сторону Уилла — будто пытается привлечь внимание туда, подальше от себя, от своей семьи, от больного скручивания в животе. — Ты вырубил троих. — Одновременно? — добавляет Лукас. Майк энергично кивает. — Ага. В то же время. Мюррей смотрит на него. — Ну, смажьте мне задницу и назовите печенькой. — Настоящий волшебник, — бормочет Робин. Майк чувствует, как что-то ослабевает в груди от этого. Так безопаснее. Говорить об Уилле. У Майка есть причины — настоящие — верить в это. Уилл невероятен. Он видел это. Он всегда это видел. — Чародей, на самом деле, — немедленно поправляет Эрика. — Его способности — — Врождённые, — говорит Майк, глядя, как Уилл смотрит в пол, где он снял обувь, чтобы высохли там, где его мать повесила остальную его одежду. На периферии он видит босые ноги Уилла, прижатые к полу, бледные в тусклом свете. Майк старается не смотреть. Странно замечать такое дерьмо. Но его собственные ноги, всё ещё в обуви, которая сохраняет ковёр чистым, кажутся ледяными, несмотря на все слои, которые на нём надеты. Он слегка ёрзает, желая, чтобы мог скинуть их и чувствовать ковёр под пальцами ног, как Уилл, но не делает этого. Не может. — Да. Спасибо. — Лукас указывает между ними. — Но какое это имеет значение? — Это имеет значение, — говорят Эрика и Майк одновременно. Робин стонет. — Можем мы все, пожалуйста, просто сосредоточиться? Комната выдыхает как один, напряжение потрескивает и оседает. Майк снова смотрит через комнату, наполовину ожидая, надеясь встретить взгляд Уилла. Но Уилл не смотрит на него. Его глаза не светятся. Кожа под его глазами тоже не розово-синяя. Никакого потустороннего света. Просто Уилл. Бледный и тихий, и очень человечный. Он смотрит на свои руки, плечи втянуты внутрь, щёки слегка раскраснелись от всего внимания, будто он не совсем знает, что с ним делать. Что-то тёплое и острое скручивается в груди Майка. Он гадает, знает ли Уилл, что он делает это намеренно. Может ли он сказать, что энтузиазм только наполовину настоящий, что остальное — это щит. Способ сделать Уилла больше, ярче, недосягаемее, чтобы Майку не пришлось сидеть со страхом, скручивающимся в его животе. Страхом, что для этого нет пуль. Что «убить Векну» — это просто предложение, которое люди теперь произносят вслух. Что Холли всё ещё там. Что Нэнси тоже. Что его мама будет в порядке. Что она должна быть в порядке. Уилл наконец поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Это недолго. Это не драматично. Просто секунда, может быть, меньше, но это бьёт, как всплытие из глубокой воды и хватание ртом воздуха. Выражение лица Уилла нечитаемо, осторожно, но в нём есть что-то. Узнавание во взгляде, разделённом с ним, возможно. Даже принятие. Как будто он знает, что Майк смотрит, и не против. Как будто он хочет, чтобы Майк смотрел. Но Майк не улыбается. Не кивает. Он просто держит взгляд. Затем кто-то двигается. Кто-то говорит. Момент истончается, ускользая обратно в шум подвала «Сквока». Майк моргает и позволяет своему взгляду блуждать, поправляя свою шапку на ушах. Уилл тоже смотрит вниз, плечи расслабляются, слабый румянец исчезает с его щёк. И Майк не может перестать думать о том, как внезапное избегание глаз Уиллом, розовый румянец, поднимающийся на его щеках после похвалы Майка, ощущается как тыканье в его грудь. Робкое постукивание по его сердцу, проверяющее, пропустило ли оно удар.