To the tempo of your uptight

***

Уилл не отвечает. Не сразу. Даже не пожимает плечами. Он просто медленно выдыхает, будто сам вопрос что-то весит, и Майк мгновенно хочет выхватить слова обратно из воздуха и запихнуть их обратно в свой глупый рот. — Извини, — выпаливает он, заливаясь краской, уничтожая любые доказательства смущения. — Это был глупый вопрос. Как будто кто-то может просто знать. Уилл не спорит. Он просто снова вздыхает, мягче на этот раз, погружаясь чуть глубже в бинбэг. Его глаза моргают и закрываются, ресницы касаются щеки. Не спит, просто отключает мир на секунду. Одеяло сползает с одного его колена, собираясь у босых ног. Уилл не под ним. На самом деле, его там уже давно не было, и Майк внезапно понимает, что он ни разу не потянулся за теплом. Ни к одеялу. Ни к нему. Это должно его беспокоить. Или, может быть, он не должен этого замечать. Он не уверен, что из этого заставило бы его чувствовать себя менее странно. Локоть Майка всё ещё пульсирует под сползающим бинтом, но он пока не двигается, чтобы поправить его. Это не так уж важно. Спустя мгновение глаза Уилла снова открываются. Не полностью, просто достаточно, чтобы Майк мог увидеть розовую усталость под ними. — Извини, — шепчет Уилл, голос тонкий. — Нет, всё нормально, — немедленно говорит Майк. Он прочищает горло, пытается снова. — Просто… это много всего. Я знаю. Уилл один раз кивает. Едва, будто даже это требует усилий. Через комнату обогреватель снова оживает с низким стоном, наполняя подвал тёплым воздухом, который Уилла, кажется, совершенно не волнует. На самом деле, его брови дёргаются от этого, и его босые ноги отворачиваются от источника. Майк поправляет одеяло у себя на коленях, затем, колеблясь, натягивает его на дюйм ближе к стороне Уилла. Чтобы прикрыть его колено. Не касаясь. Не совсем, ладно? Просто достаточно близко, чтобы если Уилл захочет тепла, или утешения, или чего-то ещё, ему не пришлось бы тянуться далеко. Уилл никак это не обозначает. Но он и не отодвигается. Майк откидывает голову назад на бинбэг, глаза блуждают по лицу Уилла. Неуверенный, но живой, здесь, рядом с ним. Достаточно близко, чтобы слышать крошечную запинку в дыхании Уилла, когда он наконец шепчет: — Я не думаю, что кто-то знает, как убить его. Майк кивает. — Ага, — выдыхает он. — Я тоже. Уилл поворачивает голову чуть-чуть, достаточно, чтобы Майк почувствовал слабое дуновение воздуха на своей верхней губе, такое, которое означает, что их носы вот-вот столкнутся. Майк вздрагивает. Невидимо, он надеется. Затем руки Уилла двигаются. Он не натягивает одеяло на себя, он сильнее укутывает им Майка, будто заметил ту маленькую дрожь, которую тот пытался скрыть. — Ох, — начинает Майк, голос срывается. — Э-э. Я в порядке. — Тебе нужно больше, чем мне, — мягко говорит Уилл, почти с усмешкой. На секунду обогреватель гудит, и подвал кажется слишком маленьким. Слишком тёплым внутри. Или, может быть, это просто Майк. Затем сторона Уилла на бинбэге смещается. Он слегка подтягивает колени и смотрит в сторону. Его выражение лица не меняется. Он просто ждёт, взгляд скользит вниз, на одеяло. Майк смотрит на него. Это неловко. До боли неловко. Ему хочется пошутить. Или заплакать. Или, может быть, схватить Уилла за плечи и встряхнуть его за то, что он так ужасающе спокойно относится к тому, что у него теперь есть силы. Но мозг Майка Уиллера — это горящий мусорный бак даже в хороший день, а сейчас есть тысяча других вещей, о которых он должен думать. Его мама, лежащая в той слишком яркой больничной палате, то, как её голос сломался бы, если бы она знала, как близко он был к тому, чтобы не вернуться. Нэнси, которая непременно ударила бы его по голове за то, что он не беспокоится о своей матери больше, и потребовала бы: «Майк, что с тобой не так?» И Холли — Боже, Холли — которую он не может позволить себе представлять дольше полсекунды в том ужасном месте, куда Векна её затащил. Но каждый раз, когда эти мысли пытаются всплыть на поверхность, чувство вины врезается в его рёбра. Потому что прямо сейчас дышать кажется неправильным. Словно он был под водой часами, лёгкие кричат огнём, и каким-то образом единственное место, где он может вдыхать, не сгорая заживо, — это здесь. Рядом с Уиллом. Что нормально. Хорошо. Друзья делятся одеялами и бинбэгами. Друзья сидят близко, потому что обогреватель в подвале плохой, и хотя Уиллу не холодно, Майку холодно, и — — Это было ужасно, — тихо говорит Майк, будто слова ждали за зубами. — Когда открылся разлом и он — когда он схватил тебя, я думал, ты умрёшь. Губы Уилла приоткрываются. Бинбэг под его шеей внезапно кажется слишком тугим и тёплым. Он быстро отводит взгляд, останавливаясь на безнадёжном бинте Майка. — Ага, — шепчет он. — Я тоже. Обогреватель гудит. В подвале становится жарче, чем раньше. Уилл ёрзает, но всё его тело поворачивается, перекатываясь на бок, чтобы полностью повернуться к Майку. Это внезапно и тихо, и почему-то громче любого рёва демогоргона, который они слышали сегодня ночью. Его колени подгибаются внутрь, и его рука остаётся на одеяле. Эти глаза, обычно мягкие солнечно-карие с зеленцой в этом полусвете, теперь выглядят острее, увереннее, будто он принял какое-то решение, к которому Майк ещё не успел. Серьёзные таким образом, к которому Майк абсолютно, определённо не готов. На самом деле, его сердцебиение делает что-то неловкое и болезненное, будто спотыкается о само себя. Жар разливается внизу живота, скручиваясь и яркий. Уилл объяснял это раньше, так называемый второй мозг, энтеральную нервную систему. Сигналы от блуждающего нерва, чревные пути, что-то там. Всё, что знает Майк, — что что-то в нём реагирует на Уилла быстрее, чем он успевает подумать. Будто его тело поняло это первым. — Что? — спрашивает он. Часть его уже знает, что он в беде. Уилл не отвечает сразу. Он изучает его, действительно смотрит, будто следит за каждым подёргиванием, каждой маленькой неуверенностью, которую, как думал Майк, он скрыл, например, за слишком сильным сжатием одеяла у подбородка. Парни не смотрят друг на друга так. Не здесь. Не со всем этим концом света, происходящим этажом выше. Майк чувствует это прежде, чем осознаёт, — жар, поднимающийся по его шее, откровенный и очевидный. Он выглядит как совершенный младенец, вцепившийся в одеяло до самого подбородка. Поэтому он спускает одеяло на пару дюймов вниз, позволяя холодному воздуху коснуться его горла, будто он даже не замечает. Абсолютно нормально. Не замёрз. Его рука остаётся там, прижимая его на месте, чтобы он случайно не дёрнул его обратно вверх, как дрожащий демонический гремлин. Уилл следит взглядом за движением. Его взгляд задерживается там. И Майк чувствует себя ещё более глупо. Он сглатывает, пытается притвориться, что это не было похоже на операцию на собственном достоинстве. — Что? — повторяет он, мягче на этот раз. Уилл всё ещё не говорит. Он просто смотрит на него с тревожной, знакомой интенсивностью. Его взгляд скользит вверх по горлу Майка, по его челюсти, останавливаясь прямо под глазами. В нём есть что-то почти ищущее. Будто он пытается найти версию Майка, которую он знает, что она там есть, ту, которая состоит не из нервов и унаследованных правил. Кого-то, кого Майк подозревает, может, даже не существует за пределами историй и кампаний, которые они написали вместе. — Тебе не нужно притворяться, знаешь, — тихо говорит Уилл. Майк моргает. — Притворяться, в смысле? — Что тебе не холодно. — Мне не холодно, — начинает он, но Уилл слегка наклоняет голову, и это каким-то образом полностью затыкает его. Уилл пододвигает свои босые ноги чуть ближе, недостаточно, чтобы коснуться. Просто достаточно близко, чтобы чувствовалось намерение. И Майку это должно нравиться. Он это и делает. Правда? За исключением того, что он не знает, но он задаётся вопросом, действительно задаётся вопросом сейчас, о чём думает Уилл за этими глазами, которые не смотрят больше никуда. Что там горит, что заставило его так внезапно повернуться к нему, будто он не мог выдержать расстояние ни секундой дольше. И внезапно ноги Майка замерзают. Не «только что окунул их в Антарктиду» холодом. Старым видом. Тем воскресным утром. Холодом в девять утра, когда ты сидишь прямо на той же церковной скамье, что и вся твоя семья, и заставляешь себя прижать ладони друг к другу. Майк открывает рот. Понятия не имеет, что собирается сказать. Может быть, тот второй вопрос. Может быть, что-то необратимо глупое, но воображаемые шаги топают наверху. Тяжёлые. Громоздкие. С кожаной подошвой. Каблуки для гольфа, жёсткие, с металлическими шипами, без амортизации. Шаги тех, кто критикует, не повышая голоса, кто верит в Бога, который наблюдает за мальчиками, даже когда они думают, что они одни. Иногда они заставляют Майка верить, что только во сне, как в историях или играх, или мирах, которые они построили, мальчики и мужчины могут быть по-настоящему свободны. Что реальный мир для конформизма, а подвал под ним — для того, чтобы прятать части себя, которые тебе не положено показывать. К ним присоединяются другие голоса. Низкие, взрослые тона с той знакомой интонацией мужчин, которые говорят о «ценностях» и «правильных мальчиках» и которые думают, что Бог отслеживает каждый вздох между двумя семнадцатилетними парнями, делящими бинбэг под одним одеялом. Рефлекторно, взгляд Майка устремляется к потолку. Там, наверху, пятна от воды расползаются, как синяки. Металлические трубы гудят в такт пульсу подвала, как артерии, несущие что-то густое и медленное. Кривой светильник, который Стив или Джонатан всё собираются починить, качается на долю дюйма, отбрасывая тени или пятна плесени, которые выглядят как силуэты во время экзорцизма. Они дёргаются и колеблются, даже когда «Сквок» совершенно неподвижен, будто призраки там, наверху, отказываются заниматься своими делами. Острая боль прожигает локоть Майка, прямо там, где синяк находится под небрежным пластырем. Она ощущается внезапной и острой, как калёное железо против его кожи изнутри. Как один из тех воскресно-школьных дьяволов, рогатый, красный и злой, только что заползший под его эпидермис и начавший царапать его нервы вилами. Покалывающая боль поднимается вверх по локтевой кости, лижет срединный нерв, вспыхивает в ладони. И его кровь пульсирует горячее, быстрее, будто кто-то зажёг спичку в его венах. Печь в его руке. Предупреждение или наказание. Он не может сказать, что именно. Но Майк не должен бояться. Это не по-настоящему. Это просто синяк. И ничего не происходит. Абсолютно ничего. Ему, наверное, следует поправить пластырь, разгладить его и притвориться, что он всё ещё контролирует собственную кожу. Но призраки добираются первыми — призраки проповедей, которые он никогда не запоминал, но каким-то образом впитал, как губка, просачиваясь обратно в его глупый мозг, как святая вода, ставшая прогорклой — скользя под его кожу, как маслянистые отпечатки пальцев. Призраки того, что «следует» и «не следует». Призраки идеальных сыновей и идеальных семей, и идеально безопасных будущих, в которые он знает, что никогда не впишется, даже если бы выплакал три водопада, пытаясь придать себе нужную форму. Он не отрывает взгляда от деревянного потолка. Небо внутри чувствуется ближе к раю, хотя он почти уверен, что должен быть в аду. Уилл, though — Уилл смотрит вверх на шум, спокойный, любопытный, нетронутый призраками, которые кричат писания в кровотоке Майка. Майк выдёргивает нитки из одеяла, вместо того чтобы поправить пластырь. Крошечные изношенные волокна, которые выглядят как вены, разорванные под белой кожей. Уилл шевелится рядом с ним, не сильно, просто достаточно, чтобы ткань зашептала. Майк боится, что он снова начнёт тереть глаза, но вместо этого Уилл подносит обе руки к лицу, кончиками пальцев касаясь бровей. Он выдёргивает одну волосинку, застрявшую между бровями, вытаскивая её. Она всё ещё влажная, слегка вьющаяся от влажности. Он держит её, подвешенную между пальцами, глядя на неё. Майк забывает о призраках, всё размывается в радиопомехи, как солнечный свет, согревающий иней, и пузырьки в его мозгу лопаются прямо перед тем, как ускользнуть в слив. Уилл не отводит взгляд от волоска. Его большой и указательный пальцы прокручивают его один раз, затем он отпускает его. Волосок падает вниз, мягко приземляясь обратно на его собственный лоб. Майк замолкает. Не обычная Майкловская тишина, когда его мозг всё ещё мечется о стены его черепа в лихорадочных предложениях, которые он не может произнести вслух — нет, это другой вид. Неподвижность, которая почти ощущается выбранной. Будто Уилл слил яркие цвета из его разума, позволив мягким жёлтым заполнить пространства, которые ему были не нужны. Рука Уилла падает, медленно, мягко, а затем он снова погружается в бинбэг, ткань вздыхает под ними обоими. Его голова слегка наклоняется к Майку. Достаточно, чтобы разрушить всю ночь Майка, а затем глаза Уилла трепещут, тяжёлые и уставшие, а затем закрываются, и ох. Он спит. Или, по крайней мере, пытается. Майку следует отвести взгляд. Ему абсолютно следует! Это то, что сделал бы нормальный человек, верно? Уставиться на что угодно другое? На стену. Или на потолок. Или на внутреннюю сторону собственного черепа, где Уилл всё ещё работает художником. Тщательно покрывая синяки и пятна толстыми, блестящими слоями масляной эмали, запечатывая трещины водонепроницаемо, чтобы влага не просочилась обратно — но его глаза остаются там, где они есть. Приклеены к лицу Уилла. Застрял на длинных ресницах, которые веером опускаются на закрытые веки, в то время как что-то с белыми перьями бьётся в клетке внутри него. Застрял на слабом созвездии, нанесённом на шею Уилла, пять маленьких звёзд, которые он может проследить до формы Кассиопеи, не думая. Уилл, чьё дыхание находит мягкий, медленный ритм, который заполняет подвал и давит на грудь Майка, делая невозможным думать о чём-либо ещё. Сначала его спина повёрнута едва заметно к Майку, щека округляется, ресницы веером опускаются вниз, губы чуть-чуть приоткрыты — но затем, через минуту, его голова откатывается в другую сторону, в сторону. Майк понятия не имеет, почему это маленькое движение ощущается так, будто кто-то медленно вдавливает большой палец ему в грудь, выкапывая углубление, чтобы добраться до его сердца, но это так. Что-то в нём поднимает руку, чтобы постучать в дверь, которой не должно существовать. Ему следует спать. Ему следует. Он пытается. Правда пытается. Он закрывает глаза на целых семь секунд. Но бинбэг наклоняет его вес в сторону Уилла, и внезапно его сердце ведёт себя так, будто пытается вырваться через рёбра, каждый удар сумасшедший и раздражающий, и достаточно громкий, чтобы Майк был уверен, что Уилл мог бы назвать его ритм во сне. Заткнись. Яростно думает Майк в сторону собственной груди. Серьёзно, заткнись! Он снова открывает глаза. Уилл выглядит таким несправедливым. Голубиным. Смягчённым, совершенно не осознающим, как вся нервная система Майка рушится в двух дюймах от него. Майку приходит в голову нелепая мысль, что, возможно, в том руководстве по первой помощи было бы что-то о том, как лечить это. Сердечную недостаточность из-за близости? Та секция о вскрытых грудных клетках, может быть? Что-нибудь, что могло бы объяснить, каково это — смотреть на Уилла и хотеть только одного: лежать неподвижно и смотреть, как облака плывут по утреннему небу. Потому что смотреть на Уилла — это как стоять на солнце после дней дождя: призраки всё ещё существуют, но их острые зубы тупеют, их огонь охлаждается чем-то реальным, чем-то живым, но даже белые глаза Векны не могли бы этого изменить. Майк моргает, отводя взгляд. Пытается сосчитать, сколько металлических балок держит потолок. Притворяется, что тепло, касающееся его руки, — это не Уилл, не заманчиво, не что-то вообще. Всё нормально. С ним всё в порядке! Но его глаза снова скользят обратно сами по себе, и он в итоге смотрит на крошечное подёргивание пальцев Уилла, когда тот устраивается глубже. Он смотрит на непослушный влажный завиток на затылке Уилла, который не высох правильно. Он смотрит до тех пор, пока его собственные веки не становятся тяжёлыми, комната темнеет по краям. А затем Уилл снова шевелится! Маленький звук булькает в его горле, его спина слегка изгибается в сторону Майка, на долю дюйма, почти как будто он ищет тепло, не осознавая этого. Майк внушает своим глазам закрыться, заставляет их сомкнуться, будто пытается скрепить их скобами, и позволяет остальной части своего веса погрузиться в сторону Уилла на бинбэге. Его сердцебиение всё ещё хаотично и раздражающе, и слишком громко. Но постепенно оно успокаивается. Призраки исчезают ещё немного. И в конце концов, он следует за Уиллом в сон. --- Майк просыпается от тепла. Не от человека. От одеяла. Второе одеяло, которого определённо не было на нём прошлой ночью. Его глаза приоткрываются, медленно и сонно, комната тусклая и бледная от раннего утреннего света. Бинбэг сдулся рядом с ним так, как сдуваются бинбэги, когда ими делятся два человека в течение нескольких часов, но теперь только одна половина полная. Другая половина — мягкая, пустая вмятина. Уилло-образная. Он слегка шевелится и понимает, что кто-то подложил две подушки ему под голову вместо своих собственных. Майк садится так быстро, что кровь шумит в ушах. В подвале достаточно холодно, что он мгновенно жалеет о потере общего тепла, которое у них было прошлой ночью. Его куртка где-то на полу, жалкая смятая куча, из-под которой он не хочет вылезать из одеяла. Поэтому он закутывает одеяло плотнее вокруг плеч, как плащ, вцепившись розовыми костяшками в углы, и встаёт. Его носки шепчут по полу, пока он шаркает к коридору, следуя за слабым звуком бегущей воды. Когда он приближается, он замедляется. Дверь ванной слегка приоткрыта. Тонкий срез света прорезает тёмный коридор. Майк наклоняется ближе, заглядывая в щель. Это не Уилл. Робин стоит у раковины, сгорбившись. Её волосы — ореол спутанных завитков после сна на влажных кудрях, и на ней одна из её старых бандовых футболок, настолько старой, что она практически прозрачна на пятнах. Она не видит его. Её рука лежит на стойке, прямо рядом с наполовину использованным лаком для волос Стива. Робин смотрит на него. Долгий, медленный взгляд, от которого Майку кажется, что он видит что-то, что ему не положено. Её лицо сморщивается, совсем чуть-чуть. Едва достаточно, чтобы назвать это выражением лица. Но Майк видит это. Крошечную дрожь её рта. То, как её плечи опускаются, будто что-то невидимое стало тяжелее. Он не может войти туда. Он едва справляется со своими собственными странными сердечными делами, не говоря уже о чужих. Он начинает красться обратно. Один шаг. Два — и затем движение привлекает его внимание дальше по коридору, в том, что можно было бы назвать подземной «гостиной» «Сквока». Это королевство планов и контрпланов, остатков закусок и персонажей настольных игр, разбросанных по полу, стопок книг и старых журналов, неустойчиво балансирующих на каждой доступной поверхности, половина из них используется в качестве импровизированных баррикад от кого-знает-чего. Шнуры вьются вдоль стен, как змеи, некоторые прижаты тяжёлыми пресс-папье, другие поднимаются к висящим фонарям, которые мерцают, как маленькие фальшивые звёзды. У всего есть цель, или, по крайней мере, выглядит так, будто есть. Это грязное доказательство людей, притворяющихся, что контролируют мир, выстраивающих План А, План Б и с полдюжины «может быть» на всякий случай. На всякий случай. Миссис Байерс здесь, натягивает импровизированную верёвку для сушки между диваном и лестничным пролётом. Половина её провисает достаточно низко, чтобы Майку пришлось практически складываться пополам, чтобы нырнуть под неё. Одежда Уилла сушится. Та, что с прошлой ночи. Влажный воротник. Рубашка с длинным рукавом с пятном крови. Пара джинсов, которые выглядят тяжелее, чем джинсы имеют право быть. Майк выпрямляется, одеяло собрано вокруг его плеч, как нервная маленькая шаль. — Доброе утро, — бормочет он, голос трещит от сна. Джойс оглядывается через плечо, мягкая и с тёплыми глазами, несмотря на час. — Доброе утро, дорогой. Майк колеблется. Переминается с ноги на ногу. — Э-м… у—Уилл куда-то ушёл? Вопрос вылетает слишком быстро, слишком обеспокоенно. Он слышит это. Ему это ненавистно. Но Джойс не комментирует. Она просто улыбается той уставшей, знающей улыбкой, которая бывает только у мам. — Он вышел на улицу, — говорит она, кивая в сторону раздвижной двери. — Просто подышать. Он проснулся немного раньше. Немного раньше. Достаточно, чтобы встать. Достаточно, чтобы оставить ещё одно одеяло на Майке. Достаточно, чтобы не будить его. Пульс Майка учащается по причинам, которые он отказывается исследовать. — Ох, — говорит он, прижимая одеяло ближе. — Ладно. Спасибо. Джойс окидывает его взглядом, как двенадцатилетнего, маленького, неправильно держащего одеяло. — Если выходишь, нужно обуться, — предлагает она. Майк кивает, уже шаркая в сторону лестницы с одеялом, всё ещё волочащимся за ним. В коридоре тихо, только иногда скрипят старые половицы под его весом. Эрика и Лукас всё ещё делят один спальный мешок. Он доходит до комнаты, где радио sprawls across the desk — спутанные провода, бумажные карты, маленькие записки, загибающиеся по краям. Он просматривает стулья, под столами. Пусто. Нет Уилла. Только низкое гудение электричества и иногда тихий щелчок, будто невидимые пальцы скользят по кнопкам. Один из красных индикаторов на радио мерцает прерывисто, маленький нетерпеливый пульс в тусклой комнате. Майк хмурится. Стоит ли ему проверить это? Его желудок урчит, напоминая, что он не ел. Он игнорирует это. Сначала Уилл, решает он. С мерцающими огоньками и их заговорами он может разобраться позже. Затем треск разрезает тишину, резкий, наполненный статикой звук. Он вздрагивает, зажмуриваясь от раздражения, качая пятками по деревянному полу секунду, как упрямый ребёнок, восстающий против утреннего голода. Наконец, с примирительным вздохом, он наклоняется над радио и хватает микрофон и переключатель. Он настраивает частоту, слушая. Статика гудит громче на мгновение, затем голос, или, может быть, это просто дразнит его, пробивается сквозь помехи. — Эл? Алло? Кто-нибудь меня слышит? — Его голос — смесь сонливости и срочности. — Стив, Дастин? — Имена звучат странно даже для него, приглушённо и неуверенно, будто радио отфильтровывает не только звук, но и высасывает уверенность прямо из его груди. — Нэнси? — Он ждёт, сжимая микрофон сильнее, глаза сканируют тёмный коридор за окном, выискивая любой признак того, что кто-то возвращается внутрь. — Эл? Статика. Майк моргает, снова настраивает частоту, сжимает микрофон немного сильнее. Одеяло на его плечах не двигается. Пока нет. Радио жужжит и шипит, нетерпеливое, бросающее ему вызов сдаться. Потому что этим утром он проснулся один. Не от крика Холли «ЗА-ВТРА-А-АК!» или запаха маминого бекона с яйцами. Не от того, что Нэнси заняла ванную, и даже не от того, что Уилл сидит рядом с ним за столом. Отсутствие давит, и коридор тянется длиннее, пустее, будто он дышит против его кожи. — Эл, это я, Майк. Кто-нибудь меня слышит? Приём. Микрофон всё ещё в его руке, когда движение в коридоре привлекает его внимание. Он не заметил, как Уилл вошёл. Он небрежно прислонился к стене, одним плечом слегка прижавшись к дверному косяку, руки скрещены, голова наклонена ровно настолько, что тени под его глазами выглядят мягче. Его волосы взлохмачены, небрежны, но таким образом, что выглядит так, будто он едва пытался, и это почему-то заставляет его выглядеть лучше, чем вчера. Лучше, чем Майк помнит, каким видел его в последний раз. Его пальцы дёргаются на микрофоне. Майк сглатывает. Ему хочется спрятаться или извиниться за то, что он делает, но вместо этого он просто замирает, пойманный в моменте, как секретная трансляция, которую подслушали. — О, привет, — шепчет Майк, щелчок кнопки микрофона эхом разносится по маленькой комнате, подчёркивая его сердцебиение. — Я только что проснулся. Уилл тихо прислоняется к стене, руки скрещены, наблюдая, как Майк стоит на коленях перед радиостанцией. Руки Майка возятся со спутанным клубком проводов мгновение, прежде чем он хватает толстое, с загнутыми углами, руководство по радио с полки. Он открывает его и начинает просматривать страницы, глаза бегают по диаграммам и техническому жаргону, будто они волшебным образом подарят ему знания, которые, как он думает, ему нужны: как быстрее связываться с людьми, как общаться, не звуча идиотом, как быть полезным. — Я вижу, — говорит Уилл. Он отталкивается от стены, подходя ближе, мягкий скрип его кроссовок по полу притягивает внимание Майка, как гравитация. Он кивает в сторону радио. — Я проверял час назад. Ничего. Уилл замечает маленькие сигналы: то, как Майк откидывает волосы с глаз, как Стив, когда хочет выглядеть непринуждённо и контролируемо; поверхностное дыхание, которое Майк притворяется просто частью внимательного чтения, но Уилл всё равно слышит лёгкую заминку в нём; лёгкое покачивание его пяток в носках по деревянному полу, будто вызов мог бы каким-то образом предотвратить панику. — Майк, — мягко говорит Уилл, позволяя слову повиснуть в тихой комнате. Не упрёк, не выговор, просто наблюдение. Он наклоняется чуть больше на стол, руки скрещены на краю, рукава закатаны, открывая предплечья. Слабый утренний свет ловит изгиб его бицепса под майкой без рукавов, в которой он одет, и Майку приходится отшвырнуть взгляд обратно на радио. Майк слегка вздрагивает, захлопывая руководство. — О, да. — Он кусает внутреннюю сторону щеки. — Да, я знаю, я просто хотел убедиться. Уилл наклоняет голову: — Я понимаю, — говорит он, кивая на закрытое руководство. Он выпрямляется немного, почти нервно, затем проводит рукой по волосам. Его глаза поднимаются к глазам Майка, мягкие и внимательные, задерживаясь на мгновение слишком долго, будто он запоминает, как утренний свет очерчивает контур носа Майка до его челюсти. Майк колеблется, челюсть подёргивается, когда он откидывает непослушную прядь волос с глаз. Они становятся немного длинноватыми. Маме скоро придётся их подстричь. Затем его желудок урчит, грубо и достаточно громко, чтобы он пожелал, чтобы он мог исчезнуть, или, по крайней мере, чтобы это можно было списать на радиопомехи. — Ты голоден?