Отблески забытого пламени

1345 год. Греция Каменный мешок темницы был сырым и тёмным — лишь редкие блики от случайного луча, пробравшегося сквозь узкую щель высоко под потолком, на мгновение выхватывали из мрака шершавые стены. Капли воды стекали по неровной кладке, образуя на полу мутные лужицы, в которых отражался дрожащий свет факела, принесённого священником. Воздух был пропитан запахом плесени, сырости и чего‑то затхлого, будто сама тишина здесь гнила веками. В углу, скорчившись на куче прелой соломы, сидела Персефона Диамандис. Пятнадцать лет — слишком мало, чтобы так рано познать ужас заточения, но дни в этом подземелье растянулись в бесконечность, выжигая из души остатки детской наивности. Угольные кудри спутались, прилипли к мокрому от слёз лицу, обрамляя его спутанными прядями, как тёмная рама — поблёкшую картину. Карие миндалевидные глаза, обычно тёплые и живые, теперь были красными от непрекращающихся слёз, взгляд потух, словно угли, которым не дали разгореться. Ангельские черты лица заострились от голода и страха: скулы выступили резче, тени легли под глазами, подчёркивая измождённость. Пухлые розовые губы дрожали, то сжимаясь в тонкую линию, то беззвучно шевелясь в отчаянной молитве. Хрупкая фигурка в истрёпанной белой сорочке до пола, местами порванной и запятнанной, казалась ещё меньше в этом мрачном пространстве, будто она уменьшилась вместе со своими надеждами. На запястьях и лодыжках Персефоны тускло мерцали кандалы, ограничивающие магию — древние, выкованные из серебра с вкраплениями святой земли. Металл, холодный и безжалостный, впивался в кожу, оставляя красные следы, будто выгравированные клеймом. Они жгли, подавляя её силу, не давая даже крошечной искре магии вырваться наружу. Персефона чувствовала, как её дар, обычно тёплый и живой, словно кровь, теперь застыл, скованный этими узами, превратившись в безмолвную боль где‑то глубоко внутри. Она прижимала колени к груди, пытаясь согреться, но холод подземелья пробирал до костей. Дрожь не унималась — то ли от сырости, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. В голове крутились обрывки молитв и заклинаний — знакомые с детства слова, которые когда‑то дарили утешение. Но ни одно не могло помочь ей здесь, в месте, пропитанном святой водой и освящёнными цепями. Магия отступала, растворялась в воздухе, как дым, не находя отклика в этом проклятом месте. — Μαμά ... Μπαμπά… (Мама… папа…)— шептала она в пустоту, и голос звучал так тихо, что, казалось, даже стены не услышали. — Πού είσαι;.. Γιατί δεν ήρθες;.. (Где вы?.. Почему не пришли?..) Шаги за дверью заставили её вздрогнуть всем телом. Сердце забилось чаще, а дыхание перехватило. Скрип ржавого замка, лязг отодвигаемых засовов — каждый звук отдавался в висках, как приговор. Дверь со стоном приоткрылась, и в проёме появился священник с факелом. Пламя трепетало, отбрасывая жуткие тени на его суровое лицо, искажая черты, делая их почти демоническими в этой игре света и тьмы. Он стоял молча, глядя на неё сверху вниз, и в его глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только холодная решимость. —Πόρος (Пора), — произнёс он без эмоций, и голос его прозвучал как удар колокола. — Το δικαστήριο εξέδωσε ποινή. (Суд вынес приговор). Факел качнулся, тени заплясали по стенам, словно ликуя, а Персефона почувствовала, как последние крупицы надежды угасли, оставив после себя лишь леденящую пустоту.

***

За несколько часов до казни, в тени оливковой рощи за городом, Аврора и Димитрий Диамандис, родители Персефоны, почти без сил прибежали к убежищу Майклсонов. Их одежда была в беспорядке — подол платья Авроры порвался о колючие кусты, плащ Димитрия покрылся пылью долгих дорог. Лица обоих осунулись от тревоги и отчаяния, глаза горели лихорадочным огнём: время работало против них. Семья первородных вампиров расположилась в старинной вилле, окружённой высокими кипарисами, чьи тёмные силуэты вырисовывались на фоне закатного неба. Дом, сложенный из серого камня, казался неприступной крепостью — с массивными дверями, зарешёченными окнами и садом, где вековые деревья создавали ощущение уединённости и тайны. В саду, под сенью раскидистого дуба, Элайджа читал книгу — его поза была расслабленной, но взгляд оставался внимательным, словно он всегда был готов к неожиданностям. Рядом, за массивным дубовым столом, Клаус изучал карту, водя пальцем по линиям дорог и делая пометки острым стилом. Ребекка расположилась в плетёном кресле, аккуратно выводя стежки вышивки — её движения были точными и размеренными, но в глазах читалась скука. Кол лениво поигрывал кинжалом, подбрасывая его в воздух и ловко ловя за рукоять, — его взгляд скользил по окрестностям с ленивым любопытством. Димитрий и Аврора на протяжении семи лет знали семью Майклсон. Первородным нужны были союзники среди ведьм, чтобы укрепить своё положение в городе и получить доступ к древним заклинаниям. Аврора и Димитрий согласились на союз из страха — они понимали, что противостояние с вампирами может стоить им жизни, а вот сотрудничество давало хоть какую‑то надежду на безопасность. Все эти годы они балансировали между двумя мирами, стараясь не вызвать гнева ни одной из сторон. Сейчас они уже не знали, к кому идти. Ведьмы, к которым они когда‑то принадлежали, выдали их дочь за неповиновение священникам — Персефона отказалась подчиниться указу о запрете использования магии вне храмов. А городским жителям и вовсе нельзя было доверять: в атмосфере всеобщей подозрительности каждый мог оказаться доносчиком. Поэтому они пошли к единственным, кто пришёл им в голову, — к первородным вампирам. Запыхавшись, Димитрий сделал шаг вперёд и хрипло произнёс: — Κλάους, χρειαζόμαστε τη βοήθειά σου. Πρόκειται για τη ζωή της κόρης μας. (Клаус, нам нужна ваша помощь. Речь идёт о жизни нашей дочери.) Аврора, едва сдерживая слёзы, добавила: — Περσεφόνη καταδικάστηκε σε θάνατο. Είναι απλά ένα παιδί, δεν το αξίζει αυτό! (Персефону приговорили к казни. Она всего лишь ребёнок, она не заслужила этого!) Клаус оторвался от карты, медленно поднял взгляд и прищурился. Несколько мгновений он молчал, изучая их лица, затем холодно спросил: — Τι μπορείτε να προσφέρετε σε αντάλλαγμα? (Что вы можете предложить взамен?) Димитрий сглотнул и твёрдо ответил: — Θα σας δώσουμε μάγισσες που συνωμοτούν εναντίον της οικογένειάς σας. Έχουμε πληροφορίες-Ονόματα, χώρους συνάντησης, σχέδια. Όλα όσα χρειάζεστε για να τα εξουδετερώσετε. (Мы выдадим вам ведьм, которые готовят заговор против вашей семьи. У нас есть сведения — имена, места встреч, планы. Всё, что нужно, чтобы обезвредить их.) Клаус задумчиво постучал пальцами по столу, затем кивнул: — Μεγάλη. Θα βοηθήσω. Αλλά θυμηθείτε: αν ψέψετε, οι συνέπειες θα είναι... δυσάρεστες. (Хорошо. Я помогу. Но помните: если вы солгали, последствия будут… неприятными.) Он оставил Димитрия и Аврору в доме под присмотром Элайджи, а Кола и Ребекку отправил спасать юную ведьму. Кол закатил глаза и саркастически подметил, уже на родном английском: — О, как чудесно. Спасти маленькую ведьмочку и сыграть в благородство — одна из моих заветных мечт, конечно. Ребекка, складывая вышивку, с усмешкой согласилась: — Да, терпеть не могу ведьм. Но, полагаю, это будет… занятно. Несмотря на показное пренебрежение, оба понимали: отказ Клаусу мог обернуться для них неприятностями. К тому же, в глубине души они ценили возможность нарушить монотонность вечности хоть каким‑то действием. Кол спрятал кинжал за пояс, а Ребекка накинула плащ.

***

Пока священники привязывали плачущую девочку к столбу посреди площади, толпа мрачно наблюдала за происходящим. Персефона билась в руках служителей церкви, но её хрупкие силы не могли противостоять грубой хватке. Угольные кудри прилипли к мокрому от слёз лицу, пряди липли к щекам, спутывались, падая на глаза. Карие глаза светились полнейшим ужасом — в них читалась не только боль, но и детское непонимание: за что?Хрупкая фигура дрожала — то ли от холода раннего утра, то ли от леденящего страха перед неизбежным. С дальнего холма, скрытого за деревьями, за этой сценой наблюдали двое. Ребекка и Кол Майклсон стояли в тени, их фигуры почти сливались с окружающей природой. Колу даже на мгновение стало жаль девочку — он невольно вспомнил, как когда‑то давно сам был юн и беззащитен перед жестокостью мира. Но это чувство быстро сменилось привычной маской цинизма. В этот миг воздух дрогнул, словно сама природа возмутилась происходящему. Пламя костра, разожжённого у столба, заколебалось, отпрянуло, словно испугавшись чего‑то, а тени на земле задвигались неестественно, будто живые. Из тени церковной арки вышли двое. Ребекка и Кол Майклсон. Их шаги были бесшумны, движения — плавны и уверенны. Они не прятались — напротив, шли открыто, с той пугающей грацией, что присуща лишь древним существам. Кол лениво облокотился о стену соседнего дома, разглядывая сцену с явным любопытством. Его каштановые волосы слегка развевались на ветру, а глаза сверкали холодным, расчётливым светом — как у хищника, оценивающего добычу. — Τι διασκεδαστική παράσταση (Какое занимательное представление), — протянул он, растягивая слова. — Αλλά φοβάμαι ότι αρχίζει να με κουράζει. Πάρα πολύ δράμα, πολύ λίγη δράση. (Но, боюсь, оно начинает меня утомлять. Слишком много драмы, слишком мало действия.) Священник, самый высокий и суровый из всех, выпрямился, сжимая в руке крест. Его лицо побагровело от гнева. — Βγες έξω, αποβράσματα! (Убирайтесь, нечисть!)— прогремел он. — Ή μοιραστείτε τη μοίρα αυτής της μάγισσας! (Или разделите участь этой ведьмы!) Ребекка рассмеялась — коротко и холодно, звук её смеха эхом отразился от каменных стен. — Πόσο δραματικό. (О, как драматично), — она сделала шаг вперёд, и её глаза сверкнули в полутьме. — Αλλά φοβάμαι ότι δεν καταλαβαίνεις με ποιον έχεις να κάνεις. Παίζετε παιχνίδια με δυνάμεις πέρα από τον έλεγχό σας. (Но боюсь, вы не понимаете, с кем имеете дело. Вы играете в игры с силами, которые вам не подвластны.) Не успел священник ответить, как оба вампира бросились вперёд. Движения были настолько быстрыми, что человеческий глаз не мог их уловить — лишь размытые тени, мелькнувшие среди толпы. Кол вцепился клыками в горло главного инквизитора, его хватка была железной, беспощадной. Ребекка одним отточенным движением свернула шею его помощнику — звук ломающихся костей прозвучал резко и отчётливо, заставив толпу ахнуть. Они двигались среди священников, как смерч: быстрые, точные, неудержимые. Каждый удар, каждый бросок был рассчитан — ни одного лишнего движения. Толпа в панике отпрянула, люди бросали факелы, пытались бежать, толкались, кричали. Кто‑то упал, кого‑то сбили с ног — началась настоящая давка. Через несколько мгновений все священники лежали на земле бездыханными. Кровь алыми ручейками стекала по брусчатке, смешиваясь с каплями утренней росы. Пламя костра, оставшись без присмотра, начало затухать, бросая последние неровные отблески на сцену расправы. Пара женщин и мужчин вместе с детьми всё же успели сбежать — они метнулись в узкие переулки, их шаги ещё долго отдавались эхом в тишине опустевшей площади. Кол отряхнул руки, словно избавляясь от чего‑то неприятного, и повернулся к Ребекке. — Ну что, сестра, — усмехнулся он, — думаю, мы неплохо справились. Хотя, признаюсь, ожидал чуть большего сопротивления. Кол стремительно подошёл к столбу. Его взгляд скользнул по заплаканному лицу Персефоны, спутанным угольным кудрям, прилипшим к мокрому от слёз и пота лбу, дрожащим губам, которые беззвучно шептали какие‑то молитвы. Он резко сорвал её с места возле костра — не грубо, но решительно, подхватив на руки, чтобы она не обожглась о тлеющие угли, от которых шёл удушливый дым. — Λοιπόν, λοιπόν, μην φοβάσαι τόσο πολύ (Ну‑ну, не стоит так пугаться), — насмешливо‑ласково произнёс он, осторожно опуская её на землю подальше от огня. — Σε σώζουμε, όχι σε τρώμε. Προς το παρόν. (Мы ведь тебя спасаем, а не едим. Пока что.) Его губы тронула лёгкая усмешка, но в глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на сочувствие. Кол опустился на колено и внимательно осмотрел кандалы, сковывающие запястья и лодыжки девочки. Пальцы, тонкие и ловкие, нащупали потайной механизм — едва заметную выемку у самого замка. Несколько точных движений, едва слышный щелчок — и браслеты распались, с глухим стуком упав на брусчатку. — Τέτοιο (Вот так,) — Кол отбросил кандалы в сторону, где они остались лежать, поблёскивая потускневшим серебром. — Τώρα είσαι ελεύθερος ... και φαίνεσαι έτοιμος να τρέξεις μακριά μας όσο πιο γρήγορα θα έτρεχες από τους ιερείς. (Теперь ты свободна… и, кажется, готова бежать от нас так же быстро, как от священников.) Персефона отпрянула от него, прижимаясь спиной к шершавой поверхности столба. Из её ладоней, вопреки всему, начала искриться магия — слабая, дрожащая, но всё же ощутимая. Голубоватые искры потрескивали между пальцами, словно робкие светлячки, пытающиеся разгореться в темноте. — Μην πλησιάζεις. (Не подходите!)— её голос дрожал, но в нём звучала отчаянная решимость. — Ποιος είσαι; (Кто вы такие?) — Εμείς σε σώσαμε. (Мы те, кто только что спас тебя,) — усмехнулся Кол, слегка приподняв бровь. — Αν και, κρίνοντας από την αντίδρασή σας, δεν είστε πολύ ευγνώμονες. (Хотя, судя по твоей реакции, ты не слишком благодарна.) Ребекка подошла ближе, опустилась на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и мягко улыбнулась: — Είναι εντάξει, γλυκιά μου. Δεν θα σου κάνουμε κακό. Ελάτε μαζί μας-δεν είναι ασφαλές εδώ. Νέοι υπουργοί εκκλησιών μπορεί να εμφανιστούν ανά πάσα στιγμή. (Всё хорошо, милая. Мы не причиним тебе вреда. Пойдём с нами — здесь небезопасно. В любой момент могут появиться новые служители церкви.) Персефона колебалась. Страх всё ещё сковывал её, она внимательно смотрела на них — глаза, полные ужаса, одновременно с любопытством изучали лица вампиров. В её взгляде читалось недоверие, но и проблеск надежды. Кол ухмыльнулся, рассматривая девочку. У него почему‑то возникла ассоциация с падшим ангелом. Угольные кудри спадали до талии, прилипая к лицу и шее, вспотевшей от ужаса и жара костра, на котором она только что могла оказаться. Карие миндалевидные глаза смотрели с ужасом и любопытством, а ангельские черты лица и хрупкая фигура, а также белоснежная кожа, покрытая пятнами копоти и царапинами, только добавляли этой ассоциации. — Είσαι ο πρωτότοκος, σωστά (Вы ведь первородные, верно)? — робко и тихо спросила ведьма, оглядывая их с головы до ног. — Ναι. Είμαι η Ρεμπέκα και αυτός είναι ο αδερφός μου, ο συνταγματάρχης.,(Да. Я Ребекка , а это мой брат–Кол,)— кивнула Ребекка, говоря успокаивающим голосом. — Οι γονείς σας ήρθαν σε εμάς με ένα αίτημα να σας σώσουν. Δεν μπορούσαμε να τους αρνηθούμε. (Твои родители пришли к нам с просьбой спасти тебя. Мы не могли им отказать.) Она сделала осторожный шаг вперёд, протягивая руку. Но Персефона резко повернула ладони в её сторону — и случайно выпустила какое‑то заклятие. Слабая волна магической энергии оттолкнула Ребекку на шаг назад, заставив её слегка покачнуться. — Μόλις σε σώσαμε! (Мы только что спасли тебя!) — возмутился Кол, мгновенно оказываясь рядом с сестрой и прикрывая её собой. Его голос прозвучал резче, но он тут же взял себя в руки. — Ποιος είναι καλύτερος: οι αρχικοί βρικόλακες, που μπορούν να δαγκώσουν στο λαιμό μου ανά πάσα στιγμή, ή οι ιερείς που προσπάθησαν να με κάψουν;!(Кто лучше: первородные вампиры, что могут впиться в глотку в любую секунду, или священники, что пытались сжечь меня?!) — истерически вскрикнула девочка, её голос сорвался на всхлип. — Έχεις δίκιο, γλυκιά μου. (Ты права, милая,) — кивнула Ребекка, признавая её правоту. Её тон стал ещё мягче. — Αλλά θέλουμε να σας μεταφέρουμε στους γονείς σας σε ασφαλές μέρος. Θα είσαι ασφαλής εκεί. (Но мы хотим отвести тебя к родителям в безопасное место. Там ты будешь в безопасности.) — Στους γονείς μου? (К родителям?) — прошептала она, и её глаза засветились проблеском надежды. Она чуть опустила руки, искры магии угасли, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. — Οι γονείς σας ήρθαν σε εμάς με ένα αίτημα να σας σώσουν και το κάναμε.,(Твои родители пришли к нам с просьбой спасти тебя, и мы сделали это,) — кивнул Кол, уже без насмешки. — Τώρα ας σε πάμε σε αυτούς, εντάξει; Περιμένουν. (А теперь давай мы отведём тебя к ним, хорошо? Они ждут.) Персефона кивнула, сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Ребекка тут же накинула на неё свой плащ — тёмный, тёплый, пахнущий лавандой и чем‑то неуловимо старинным — и укутала девочку поплотнее, прикрывая её истрёпанную сорочку и дрожащие плечи. Они отошли подальше от церкви, свернули в узкий переулок, где тени были гуще, а воздух — свежее. — Και πώς σε λένε, μικρή μάγισσα? (И как тебя зовут, маленькая колдунья?) — спросил Кол, когда они оказались в относительной безопасности. Его тон снова стал лёгким, почти шутливым, но взгляд оставался внимательным. — Π-Περσεφόνη, (П‑персефона,) — ответила она, всё ещё дрожа, но уже не так сильно. — Ένα σπάνιο όνομα, (Редкое имя,) — заметил Кол. — Το ίδιο και η μαγεία σου. Ακόμα και τα δεσμά δεν μπορούσαν να την καταστείλουν εντελώς. Αναρωτιέμαι τι θα είσαι ικανός όταν μεγαλώσεις. (Как и твоя магия. Даже кандалы не смогли её полностью подавить. Интересно, на что ты будешь способна, когда вырастешь.) — Δεν θέλω να είμαι επικίνδυνος. (Я… я не хочу быть опасной), — тихо сказала Персефона, опустив глаза. — Θέλω μόνο να είμαι με τους γονείς μου. (Я просто хочу быть с родителями.) — Θα έχεις γονείς, (Будут тебе родители), — бросила Ребекка через плечо, мягко положив руку на плечо девочки. — Μας περιμένουν στο σπίτι μας. Εκεί μπορείτε να χαλαρώσετε και να ζεσταθείτε. (Они ждут нас в нашем доме. Там ты сможешь отдохнуть и согреться.) Персефона сглотнула. В груди всё ещё клокотал страх, но рядом с этими странными спасителями она чувствовала… не безопасность, нет, но хотя бы шанс на спасение. Она украдкой посмотрела на Кола — тот шёл чуть позади, его глаза скользили по ней, словно оценивали её силу, характер, потенциал. От этого взгляда по спине пробежал холодок, но она заставила себя идти дальше, крепче сжимая край плаща Ребекки.

***

Карета Майклсонов, запряжённая парой мощных вороных лошадей, мерно катилась по пыльной дороге, слегка покачиваясь на неровностях. Копыта глухо стучали по утрамбованной земле, а скрип колёс и позвякивание упряжи создавали монотонный ритм, убаюкивающий после пережитого кошмара. Персефона сидела напротив Кола и Ребекки, сжавшись в комочек на бархатной скамье глубокого синего цвета. Её пальцы судорожно сжимали край плаща Ребекки — тот всё ещё хранил слабый аромат лаванды, который странным образом успокаивал. Глаза слипались от усталости: веки тяжелели, словно налитые свинцом, а тело ныло от пережитого напряжения. Страх постепенно отступал, уступая место изнеможению — как волна, откатывающая от берега, он оставлял после себя опустошение и слабость. Кол не отрывал от неё взгляда. Он изучал каждую деталь с пристальностью коллекционера, рассматривающего редкую находку: как падают тени от длинных ресниц на бледные щёки, как подрагивают губы, когда она пытается сдержать всхлип, как мерцают искорки магии — едва заметные, дрожащие — на кончиках пальцев, будто светлячки, решившие ненадолго задержаться. — Έχετε ερωτήσεις;, (У тебя есть вопросы,) — мягко констатировала Ребекка, глядя на Диамандис с оттенком сочувствия. Её голос звучал ровно, но в нём слышалась готовность ответить. — Πώς συσχετίζεστε με τους γονείς μου? (Как вы связаны с моими родителями?) — тихо спросила девочка, с тем же страхом глядя то на Кола, то на Ребекку. Её голос дрожал, но в нём появилась нотка решимости. — Οι γονείς σας μας βοηθούν εδώ και περίπου επτά χρόνια (Твои родители помогают нам уже примерно семь лет,) — заметил Кол, слегка откинувшись на спинку сиденья. Его поза была расслабленной, но взгляд оставался острым. — Γιατί μας φοβάσαι συνέχεια; Μόλις σε σώσαμε από τη φωτιά. (Почему ты продолжаешь бояться нас? Мы ведь только что спасли тебя от костра.) — Σου είμαι ευγνώμων που με έσωσες., (Я благодарна вам за своё спасение, правда,) — кивнула Персефона, опустив глаза на свои дрожащие руки. — Αλλά δεν ξέρω αν μπορείτε να εμπιστευτείτε τους αρχικούς βρικόλακες, οι οποίοι είναι γνωστοί για την απέχθειά τους για τις μάγισσες. (Но я не знаю, можно ли доверять первородным вампирам, которые известны своей нелюбовью к ведьмам.) — Δεν χρειάζεται να είμαι ένας από αυτούς. (Меня не надо к ним причислять,) — покачал пальцем перед её лицом Кол. — Μου αρέσουν οι μάγισσες. Ήμουν κι εγώ μάγος πριν γίνω βρικόλακας. Η μαγεία είναι ένα παράξενο πράγμα, δεν εξαφανίζεται χωρίς ίχνος, ακόμα και όταν γίνεσαι... διαφορετικός. (Мне ведьмы нравятся. Я сам был колдуном, пока не обратился в вампира. Магия — странная штука, она не исчезает бесследно, даже когда становишься… другим.) — Γιατί σας βοηθούν οι γονείς μου? (Почему мои родители помогают вам?)— задала новый вопрос Диамандис, чуть приподняв подбородок. В её взгляде мелькнуло что‑то новое — не просто страх, а желание понять. — Σκεφτείτε ότι τους αναγκάσαμε, Άγγελέ μου. (Считай, что мы их заставили, ангел мой,) — ухмыльнулся первородный. Персефона, кажется, не обратила внимания на его последние слова — или предпочла пока не задумываться над ними. Она перевела взгляд на Ребекку, словно ища в ней более мягкий ответ. — Οι γονείς μου ήρθαν σε σένα., (Мои родители пришли к вам,) — констатировала ведьма, и Ребекка кивнула на её слова. — Με εξέπληξε, παρεμπιπτόντως, (Меня это удивило, кстати,) — призналась Майклсон, слегка наклонившись вперёд. — Ότι πήγαν στους αρχικούς βρικόλακες, όχι στις μάγισσες τους. Συνήθως μια φυλή υπερασπίζεται τους δικούς της ανθρώπους. (Что они пошли к первородным вампирам, а не к своим ведьмам. Обычно клан стоит за своих.) — Οι μάγισσες με πρόδωσαν στους ιερείς (Ведьмы выдали меня священникам), — горько улыбнулась Персефона и перевела взгляд в окно. За мутным стеклом мелькали деревья, поля, размытые очертания домов — всё сливалось в одну серую полосу. — Οι γονείς μου και εγώ δεν θέλαμε να σκοτώσουμε βρικόλακες ή κανέναν άλλο. Αρνηθήκαμε να συμμετάσχουμε στη συνωμοσία εναντίον της οικογένειάς σας. Γι ' αυτό με έδωσαν στους ιερείς. Είπαν ότι είχα παρακούσει εκκλησιαστικά διατάγματα, ότι η μαγεία μου ήταν επικίνδυνη. (Мои родители и я не захотели убивать вампиров и кого‑либо ещё. Мы отказались участвовать в заговоре против вашей семьи. За это меня выдали священникам. Сказали, что я ослушалась церковных указов, что моя магия опасна.) — Βίαιη (Жестоко), — коротко прокомментировал Кол. В его голосе на мгновение прозвучало что‑то похожее на осуждение. Персефона непроизвольно фыркнула, давая понять, что и сама это понимает. Она сжала кулаки, и на мгновение искорки магии снова замерцали между пальцами, но тут же погасли — силы были на исходе. Ребекка незаметно подвинулась ближе, осторожно коснулась плеча девочки. — Όλα τελείωσαν τώρα. (Теперь всё позади,) — сказала она тихо. — Θα σε πάμε στους γονείς σου και θα είσαι ασφαλής. (Мы доставим тебя к родителям, и вы будете в безопасности. ) Персефона кивнула, не поднимая глаз. Усталость окончательно взяла верх — её голова склонилась, и она почти заснула, убаюканная покачиванием кареты и тихим разговором вампиров.

***

Карета Майклсонов подъехала к их дому и плавно остановилась у кованых ворот. Лошади фыркнули, переступили с ноги на ногу, а кучер ловко спрыгнул с козел, чтобы открыть дверцу. Ребекка хотела аккуратно разбудить девочку — она нежно коснулась плеча Персефоны, тихо позвав: — Ξύπνα, γλυκιά μου. Φτάσαμε. (Просыпайся, милая. Мы приехали.) Но та слишком резко вздрогнула и распахнула глаза, полные ужаса, — ещё не до конца очнувшись, она, видимо, снова перенеслась в кошмар последних часов. Взгляд метался по сторонам, руки судорожно вцепились в плащ Ребекки. Когда же Персефона осознала, где находится и увидела перед собой первородную, напряжение понемногу отпустило её. Дыхание стало ровнее, плечи опустились. Она медленно кивнула, давая понять, что готова выйти, и, чуть покачиваясь от слабости, ступила на подножку кареты. Кол тут же протянул руку — она на мгновение замешкалась, но всё же приняла подданную ладонь и с его помощью спустилась на землю. Персефона пошла вслед за вампирами к дому. Когда они миновали арку из плюща и вышли в сад, она замерла на месте: под старой вишней, почти не дыша, стояли её родители. Аврора, бледная, с покрасневшими от слёз глазами, первая бросилась к дочери. Персефона кинулась в объятия матери — так стремительно, что чуть не сбила её с ног. Аврора крепко, до боли, обняла дочь, прижала к себе, гладила по спутанным волосам, шептала какие‑то слова утешения, сквозь слёзы благодарила первородных. — Ζωντανός ... είσαι ζωντανός, κορίτσι μου (Жива… ты жива, моя девочка,) — повторяла она, целуя Персефону в лоб, в щёки, в макушку. Персефона крепко обнимала мать, боясь снова отпустить её — словно, разомкнув руки, она опять окажется в той темнице, привязанной к столбу, перед лицом с факелом. Димитрий подошёл сзади, положил руки на плечи жене и дочери, молча сглотнул комок в горле. Элайджа, стоявший чуть в стороне, кивнул и спокойно спросил: — Τι θα κάνεις μετά? (Что вы собираетесь делать дальше?) Димитрий поднял голову, посмотрел на вампира твёрдо и уверенно: — Φεύγουμε. Μακριά από εδώ. Όπου κανείς δεν μας γνωρίζει ή την ιστορία μας. (Мы уезжаем. Далеко отсюда. Там, где никто не знает ни нас, ни нашу историю.) В этот момент Персефона подала голос, привлекая внимание отца. Она сделала шаг вперёд, посмотрела прямо на Кола и сказала: — Υπάρχει ένα χρέος ζωής ανάμεσα σε μένα και το στοίχημα. (Между мной и Колом есть долг жизни.) Кол нахмурился и непонимающе переглянулся с семьёй. Ребекка приподняла бровь, Элайджа слегка наклонил голову, изучающе глядя на девочку, Клаус приподнял одну бровь, посмотрев на младшего брата. Персефона вздохнула и объяснила: — Ήταν το παλούκι που σκότωσε τον πάστορα που κρατούσε τον πυρσό. Ήταν αυτός που με έβγαλε από τη φωτιά και έβγαλε τα δεσμά μου. Η μαγεία δεν θα το αγνοήσει αυτό. Μέχρι να σώσω τη ζωή του Κολ και να ξεπληρώσω το χρέος μου προς αυτόν, ο δεσμός θα κρέμεται πάνω μου. (Именно Кол убил пастора, который держал в руках факел. Именно он снял меня с костра и снял с меня кандалы. Магия не оставит это без внимания. Пока я не спасу жизнь Кола и не верну долг перед ним, связь будет висеть надо мной.) — Μπορεί πραγματικά να μην σπάσει αυτός ο δεσμός? (Неужели эту связь нельзя разорвать?) — поинтересовался Кол, в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с долей тревоги. Димитрий медленно покачал головой: — Η κόρη μας σίγουρα θα ξεπληρώσει το χρέος, δεν υπάρχει αμφιβολία γι ' αυτό. Και αν όχι αυτή, τότε τα παιδιά της ή άλλοι απόγονοι. Το χρέος ζωής περνά σε έναν ζωντανό άμεσο απόγονο. Αυτός είναι ένας αρχαίος μαγικός κανόνας, δεν γνωρίζει εξαιρέσεις. (Наша дочь обязательно вернёт долг — в этом нет сомнений. А если не она, то её дети или другие потомки. Долг жизни переходит на живого прямого потомка. Это древнее магическое правило, оно не знает исключений.) Кол не отрывал взгляда от Персефоны. Она прямо смотрела на него — в её глазах читались одновременно страх перед могущественным вампиром и детское любопытство: как сложится их судьба теперь, когда их связала эта таинственная нить. Кол мысленно ухмыльнулся, но на лице это не отразилось. Он подумал: «Очень интересно. Кто бы мог предположить, что спасение какой‑то ведьмы обернётся таким поворотом?»