is the flicker of a streetlight

***

Майк жалеет, что не взял вторую куртку. Она была прямо там, брошенная на том дурацком бинбэге, на котором он спал рядом с Уиллом всего две ночи назад, и каким-то образом это уже ощущается как другая временная линия. Другая версия его самого, которая больше не может существовать. Старый синяк на локте слабо пульсирует, когда он шевелится. Он уже не так сильно болит, как раньше. Скорее, это какое-то онемевшее неприятное давление, и он постоянно забывает о нём, пока не двигается неправильно, и тело не напоминает ему, что так делать не следует. Майк не сделал ничего полезного по этому поводу. Ну, это неправда. Он перематывал его снова и снова. Накладывая марлю на кожу, которая в этом уже даже не нуждается, притворяясь, что это считается заботой. Притворяясь, что заботиться о себе — это то же самое, что помогать, но синяк теперь едва заметен. Он сам в двенадцать лет не стал бы возиться с пластырем, но теперь всё кажется, будто нуждается в нём. Как будто если он будет продолжать заматывать и заклеивать, и плотно прикрывать вещи, возможно, они не разорвутся на части, такие мерзкие и уродливые, и совершенно неуместные, и Майк внезапно стал хорошо замечать, когда другим людям нужны бинты. С тех пор как он оставил мать в больнице, умоляя её оставаться в постели хотя бы до тех пор, пока Тед тоже не очнётся, Майк стал гипер-осознанно относиться к травмам. К крови и синякам. К хрупкой грани между нормой и полным крахом. Возможно, он прихватил пару аптечек перед уходом. Заставил себя научиться правильно перевязывать конечность после того, как Лукасу расцарапало грудь демогоргоном. Перечитал ту книгу по анатомии сам, чтобы отвлечься от головной боли, пока Эл и Кали взволнованно шептались с Уиллом под бдительными взглядами Джойс и Хоппера. Даже Вики дала ему пару советов, застав его в ванной «Сквока», стоящего там же, где когда-то стоял Уилл, пытающегося поправить свой дурацкий бинт. Она показала ему, как удерживать марлю на месте. Как нажимать достаточно сильно, хотя, кажется, ничто не может исправить то, как холодно ему всё время. Как ему некомфортно от того, что он замёрз. В этом фургоне ледяной холод. Обогреватель чихает, будто еле держится, и каждая поверхность — металл, винил, даже изношенная ткань сидений — будто ворует тепло из его кожи. Здесь не тихо, несмотря на то, что все шепчут, будто это делает их опасность менее реальной. Их голоса накладываются друг на друга в тесном пространстве. Мюррей продолжает резко поворачивать, сталкивая колени и плечи. Кто-то бормочет проклятие под нос. Майк представляет то, что снаружи: тёмно-серые тона простираются бесконечно, пронзённые только вкраплениями белого, которые дрейфуют, как пепел, но плавают слишком медленно, словно сама Изнанка замерла на полпути, чтобы наблюдать за ними. Похожие на щупальца лианы извиваются и скручиваются, впиваясь в асфальт, в ограждения, в смутные очертания брошенных машин. Вот почему Мюррей всё время виляет. Майк почти слышит гул этих невидимых корней, скребущих и раздирающих всё, чувствует пульсацию мира снаружи, пытающегося догнать их. А затем, не сразу, но неправильно — воздух меняется. Он становится тонким и металлическим, как внутри батарейки. Мир за окнами теряет свои очертания, небо тускнеет, и свет перестаёт вести себя правильно, высасывая весь синий и жёлтый. Реальный мир не заканчивается. Он просто… сереет, будто все цвета радуги оказались под запретом. Напротив Майка Уилл вцепился в металлический поручень обеими руками. Его костяшки побелели. Он не смотрел на него. С тех пор как они пересекли границу. С тех пор как мир стал этой версией себя. Майку почти хочется крикнуть «стоп!» — сказать всем повернуть назад, уйти, потому что это место — буквальный АД для Уилла, но они уже всё обсудили. Они должны были это сделать. И Джейн сказала, что она готова к этому. Что они должны быть готовы. И Майк заставляет себя верить ей. Так же, как веришь во что-то, когда у тебя нет выбора. Он также чувствует, что подводит её. Подводил, уже давно. Он был плохим парнем. Ещё более плохим бывшим. Странным, почти другом, который продолжает вращаться вокруг неё, не зная, где его место. Она занята спасением мира, а он просто стоит там, ничего-менее, призрак среди других. Он такой чертовски бесполезный. Никто не говорит этого вслух. Но никто не говорит ему, что это не так. Ещё ему очень страшно. Страшно, что план не сработает. Страшно, что они ждали слишком долго. Страшно, что это всё — что здесь заканчивается всё притворство. Почему он вообще был Подземельником? Он не может спланировать бой, который не является вымышленным! Его уши горят от холода, шапка не согревает, и его руки чувствуют себя глупо, засунутыми в карманы, в то время как бомба, о работоспособности которой он даже не знает, лежит под его сиденьем, провода торчат вокруг его лодыжки и ног. Майк ненавидит, что никто не возразил против этого плана. Против того, чтобы он делал эту грёбаную бомбу, которая должна всё закончить! Ненавидит, что потребовалось вот это — почти умереть — чтобы все наконец согласились на какой-то план. Ненавидит, что они относятся к этому как к руководству по правилам, как к ритуалу, будто если они выполнят шаги в правильном порядке, монстр уйдёт. Небольшой соседский городок притворяется, что может спасти мир, и — это так несправедливо. Что Уилл прямо здесь, перед ним, держится каждый раз, когда Мюррей дёргает руль. Без куртки, без шапки, волосы падают ему на глаза, будто гравитация в Изнанке действует на него иначе, в то время как у Майка они ужасно слиплись. Уилл спокоен таким образом, что Майку хочется одновременно кричать и держаться за него. Майк слышит, как Нэнси проверяет свою винтовку. Лукас поправляет хватку, пока Дастин бормочет цифры под нос. Стив говорит слишком громко. Робин продолжает улыбаться. Каким-то образом. Маленькими, осторожными улыбками, когда она наклоняется к Уиллу, чтобы шепнуть что-то ободряющее. Уилл всё ещё ни разу не посмотрел на Майка. С тех пор как они покинули реальный мир. С тех пор как всё стало реальным и перевёрнутым. И он думает, что, возможно, дело не только в застенчивости. Возможно, это страх. Не перед монстрами. Перед ним? Взгляд Уилла всё время скользил к нему в «Сквоке» во время признания. Не один — дважды — быстрые взгляды, будто он проверял, всё ли Майк ещё там. В безопасности ли он, слушает ли его голос, пока слово «девушки» было самой опасной вещью в комнате. Сколько храбрости для этого потребовалось? Как долго он это носил в себе? Годы. Тихие годы. Испуганные годы. А Майк, глупый, громкий, бестолковый Майк. Не заметил. Не задал тот второй вопрос. Возможно, Уилл думает, что если посмотрит на него сейчас, станет только хуже. Возможно, он думает, что Майк увидит это. Или что Майк уже увидел. И мозг Майка делает что-то неправильное, что-то паническое, громкое и защищающееся одновременно — Он не может спросить. Но это не потому, что он пытается быть мудаком. Он не мудак. Он просто — Уилл потрясающий. И всегда был таким. Пальцы Майка сжимают кассету в кармане, ту, которая запускает таймер после вставки. Он не стал брать оружие. Если ему понадобится, есть аварийные ящики, прикрученные к стенам. Если ему что-то понадобится, кто-то другой протянет ему это. Похоже, теперь это его роль. Они действительно делают это. Так много доверия в теории. В процессе. В идее, что если они выполнят шаги в правильном порядке, мир позволит им жить. Правила. Майк почти смеётся. Всю свою жизнь он был хорош в правилах. В шаблонах. В знании, когда что-то должно произойти, а когда нет. В том, чтобы поддерживать движение истории, не давая ей развалиться. Теперь всё, что он может делать, — это наблюдать. Отслеживать позиции. Считать секунды. Замечать, кто теряет кровь, а кто дрожит, и кто не смотрит на него. Позволить кому-то другому назначить ему роль и сказать, чтобы он правильно держал грёбаную бомбу. Майк ненавидит это! Ненавидит, что Уилл всё ещё не смотрит на него. Ненавидит, что Уилл не сказал ему раньше. Ненавидит, что он сам не заметил. Но больше всего он ненавидит, что глубоко внутри знает: это не вина Уилла. Это его. Он был плохим другом. Плохим слушателем. Плохим во всём, наверное, с самого начала. Майк — неудачник, он это знает. Он скучает по подвалам. По кубикам. По правилам. По безопасности знания, чья очередь ходить. Тогда он знал, что делать. Теперь кажется, что мир — это поле, которое он не строил, игра, в которую он не соглашался играть, и каким-то образом он всё ещё отвечает за то, чтобы никто не погиб во внезапной взрывной смерти! Он скучает по старой версии себя. И Майк желает эгоистично, отчаянно — чтобы у них было больше времени. Целое лето. Год. Ещё восемнадцать месяцев. Просто что-нибудь, что было бы не этим. Возможно, пауза во времени, где ничего ещё не пошло не так, где Уилл никогда не исчезал и — — Эй. Голос Уилла. Мягкий. Близкий. Майк мгновенно поднимает взгляд, и мышца на шее болезненно напрягается. Уилл ближе, чем он ожидал. Достаточно близко, чтобы воздух между ними, казалось, ждал. — Ты в порядке? — спрашивает Уилл. Это такой глупый вопрос. Такой уилловский вопрос. Мягкий и осторожный, и направленный прямо в то место, которое болит. Майк автоматически кивает. — Ага. Ага, я в порядке. Он не лжёт. Но и не говорит правду. Фургон снова подпрыгивает, на этот раз сильнее, и на полсекунды всё кажется неправильным. Не движение. Задержка. Будто мир делает вдох, прежде чем вспомнить, что нужно следовать дальше. Майк моргает. Его ноги снова замерзают, когда пыль стряхивается с потолка и зависает в воздухе, застывшая, ловя тусклый красный свет от приборной панели. Одна частица ржавчины парит между ними, невесомая, неподвижная. Это заставляет его чувствовать лёгкое головокружение. Больше никто, кажется, не замечает. Майк сглатывает. Он просто думает. О том, как время кажется растянутым. О том, как момент никак не закончится. Пыль продолжает падать, и фургон завершает очередной поворот. Уилл переминается с ноги на ногу. Его колено касается колена Майка, и его сердце спотыкается. Уилл слегка хмурится, будто тоже почувствовал это. Будто что-то прошло мимо него, и он не знает, что это было. — Майк, — говорит он, мягче теперь. — Да? Уилл колеблется. Колебание кажется тяжёлым. Как задержанное дыхание. Как дверь, которая ещё не решила, открываться ей или нет. Уилл замолкает. Качает головой. — Неважно. Майк ненавидит и это тоже. Ненавидит, что между ними теперь так много этих «неважно». — Ты можешь сказать мне, — говорит он, слишком быстро. Чёрт, здесь слишком много людей. Уилл смотрит на него тогда, и что-то в груди Майка становится тесным, ярким и неправильным одновременно. Его глаза здесь темнее, хотя должны быть светло-карими с зеленцой. На самом деле здесь всё темнее. Будто мир осушил себя до своих важных частей. Звуки кажутся приглушёнными. Гул двигателя затихает, будто кто-то убавил громкость на долю. Даже красные молнии, бьющие в небо, кажутся теплее. Майк чувствует это прежде, чем понимает. Давление. Не на его тело, а на его внимание. На его фокус, там, где холод просачивается от пальцев ног к лодыжкам. В горле пересыхает. — Что? — спрашивает он. Уилл не отвечает. Потому что он тоже смотрит на пространство между ними. На пустоту. На что-то. На кого-то. На него. Взгляд Уилла на этот раз не отдёргивается. Он не вздрагивает, не смягчается и не отступает в вежливость. Медленно, с лица Майка, со складки между бровями Майка, его глаз, его рта — быстро вниз, по его горлу, по груди, по рукам, по коленям. Ниже. Взгляд Уилла ощущается почти как прикосновение. Жар следует туда, куда он падает, подталкивая нервы Майка, посылая маленькие искры, бегущие по его венам. Что-то смещается под его кожей, оставляя его пойманным между предвкушением и страхом. Просто сидя на дерьмовой подушке, Майк чувствует, что делает что-то неправильное, просто сидя и позволяя Уиллу так на него смотреть. Затем взгляд Уилла останавливается. На ноге Майка, той, которой внезапно больше не холодно. На тонком чёрном проводе, один — два раза, глупо, каким-то образом обёрнутом вокруг его лодыжки. Майк следит за его взглядом и замирает. — Ох, — говорит он. Понятия не имеет, как это случилось. Он не помнит, чтобы шевелил ногой. Не помнит, чтобы провод был свободен. Не помнит ничего, кроме того, что держал кассету и думал слишком громко, и смотрел на рот Уилла, пока его мозг тихо, осторожно — пытался набросать, каково это было бы — быть ближе. Быть там. Форму чьих-то рук, держащих лицо Уилла. Пытался представить, каково это было бы — и Майк знает, о чём он думает. Он говорит себе, что это не неправильно — Но чёрт! Он вырос в мире, где мальчики, подобные ему, не должны быть такими. Он должен притворяться, что не знает, что означает это чувство, но эта защитная реакция здесь не работает. Не в фургоне. Не в Изнанке. Не тогда, когда Уилл стоит на коленях прямо перед ним, и Майк думает о том, как хочет прикоснуться к чему-то святому, человеческому и живому так, как никогда не позволял себе раньше, не так, как с Эл. Нет, совсем не так. Он эгоистичный мудак, Майк это знает. Он хочет этого так сильно, что это сдавливает его рёбра, раздавливая его сердце в процессе, и сразу же он думает о шепотом предупреждениях из ночных кошмаров и своего детства, и он ненавидит это! Ненавидит себя за то, что ненавидит себя. Ненавидит автоматический поворот страха в животе, который хочет оттолкнуть! Провод от бомбы всё ещё обмотан вокруг него. Будто он выбрал именно его. — Э-э, — говорит Уилл, очень мягко. — Ты… ты запутался. — Всё нормально, я просто — начинает Майк, затем замолкает. Потому что да. Майк немного приподнимает ногу, и провод натягивается. Кассета в его кармане дёргается. Таймер издаёт крошечный, угрожающий щелчок. Они оба замирают. Ох. О, боже. Дыхание Майка становится поверхностным. Он втягивает его обратно в лёгкие и засовывает руки в карманы, будто это может помешать остальной его части трястись. Уилл пододвигается ближе. Майк тоже чувствует это, непроизвольно. Чёрт, почему он такой нервный? Пространство между ними сжимается. Воздух становится плотнее, и Изнанка, кажется, подаётся вперёд, прислушиваясь к ним. — Не двигайся, — шепчет Уилл. Майк не доверяет своему голосу, поэтому просто кивает. Он не доверяет ничему, кроме рук Уилла, которые тянутся к нему, а затем Уилл опускается ниже на колени, прямо там, перед Майком. В фургоне. Перед всеми и никем, и концом света. Уилл достаточно близко, чтобы Майк мог сосчитать пять родинок у него на шее. Кассиопея. Он заметил их годы назад, ещё когда они были детьми, и в мире ещё были правила. Пять тусклых звёзд, расположенных неровно, как W или M, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Майк помнит, как лежал на исцарапанном ковре в комнате AV-клуба, когда свет был выключен, проектор гудел, как космический корабль, пока они ждали, когда облака рассеятся той ночью. Они пробрались туда после занятий со старой картой звёзд из библиотеки, шепча о созвездиях, будто это был какой-то секретный язык, понятный только им. Его любимой частью было прижиматься лицами к окну, когда небо было облачным, упрямо надеясь, что облака уйдут с дороги ровно настолько. И когда они наконец расходились, звёзды появлялись все сразу, будто кто-то стёр туман со вселенной. Уилл всегда находил их первым. — Вон там! — шептал он, дёргая Майка за рукав, указывая так, будто это было важнее всего на свете. Кассиопея была самой лёгкой. Теперь она здесь. Пять звёзд, нанесённых на горле Уилла. Майк смотрит на них, будто небо может снова открыться, если он будет смотреть достаточно долго. Достаточно близко, чтобы увидеть бледный шрам возле брови Уилла. То, как его ресницы отбрасывают тень на глаза, когда он смотрит вниз. Майку приходится вдохнуть. Воздух застревает где-то между грудью и горлом, всё равно выходя дрожащим. Руки Уилла зависают на мгновение, прежде чем коснуться провода осторожно, благоговейно, будто он точно знает, насколько хрупким всё кажется. Его руки распутывают некоторые из тех плохих мыслей, крутящихся в голове Майка, хотя бы на секунду. — Ладно, — шепчет Уилл, почти сам себе. — Я справился. Мюррей делает очередной резкий поворот. Фургон дёргается. Тело Уилла дёргается в сторону, теряя равновесие, и инстинктивно руки Майка уже крепко лежат на его плечах, прежде чем он успевает подумать! Уилл ловит равновесие, но провод скользит по носку Майка. Ладонь Уилла на его лодыжке. На коже там, когда он начинает разматывать провод, неожиданно чувствительно. Майк замирает очень, очень неподвижно. Пальцы Уилла не тёплые — не такие, как раньше — но он всё равно замечает это и ненавидит себя за то, что заметил. Провод ослабевает. Давление спадает. А затем рука Уилла смещается. И он видит это. Корпус бомбы. Маленькие фигурки, приклеенные вдоль крышки. Раскрашенные, крошечные, идеальные маленькие солдатики. Чародей с поднятым посохом. Паладин с щитом со сколом. Их персонажи. Их глупые, спасающие мир персонажи D&D. Уилл замирает. Его пальцы останавливаются. Его глаза — нет. Они следят за устройством, за краской и фигурками. За тем, как это орудие разрушения хранит внутри что-то нежное. За тем, как почерк Майка отмечает переключатель, нежность там, где должна быть только функция. — Майк, — говорит Уилл. Не вопрос. Не обвинение. Просто его имя. — Это… это должно было помочь, — тихо говорит Майк. — Я подумал, если сделаю это… знакомым. Как мы. Может быть, это не будет так отвратительно. Понимаешь. Уилл поднимает на него взгляд. И что-то меняется в его лице, смягчается, болит, и это разрывает Майка Уиллера, как пузырь. Всё, что было тщательно упаковано в его груди, наконец теряет свою оболочку. Гром грохочет над головой. Внезапный, яростный, слишком близкий, и небо Изнанки раскалывается со звуком, будто мир переламывается пополам. Именно в этот момент он. Его нога дёргается назад, даже не чуть-чуть! Мгновенный рефлекс. Защитная реакция. Отступление! Руки Уилла немедленно падают. Для него это выглядит не так, будто Майк испугался шума. Поэтому он отстраняется сильнее, чем нужно. Поправляет позу слишком быстро. Поворачивается слишком резко, разворачивает тело в сторону, будто ему стыдно, что его вообще застали за этим занятием. Он прижимается к противоположной стене фургона, будто ему нужно пространство, чтобы дышать. Его руки снова находят поручень и сжимают его крепче, чем раньше. Он разворачивает тело в сторону. К кому-то другому. К любому другому. А Майк сидит там с проводом, наконец свободным вокруг лодыжки, бомба пока в безопасности, его грудь всё ещё сжата чем-то похуже страха, а ноги холоднее, чем когда-либо. Вина. Потому что он знает. Он знает, что означал этот взгляд. Майк с усилием сглатывает, когда головная боль снова начинает звенеть, но это не потому, что мир заканчивается. Это даже не потому, что Уилл наклонился. Это никогда не вина Уилла. Это потому, что первым, глупым инстинктом Майка было не облегчение. Это было внезапное, безрассудное осознание Кассиопеи на шее Уилла, прямо там, где живёт пульс. Достаточно близко, чтобы Майк мог видеть слабый изгиб кожи между ними, то, как они изгибаются, когда Уилл двигается. Достаточно близко, чтобы что-то в Майке наклонилось вперёд, прежде чем он успел это остановить, и его губы почти сделали что-то грубое, и глупое, и отвратительное — Он закрывает мысль так быстро, что это причиняет боль. Потому что его руки тоже почти последовали за ней — потянулись к запястьям Уилла, чтобы удержать их там. Потому что каждая часть его хочет, чтобы Уилл закричал «да!» в ответ на вопрос, который Майк никогда не задавал вслух и не знал, как пережить последствия этого. Но потому что он думает, глупо, иррационально, сокрушительно, что он только что потерял что-то маленькое и хрупкое, и святое, прежде чем успел правильно о нём позаботиться. Проходит целых семь секунд, прежде чем молния вспыхивает под грязными трещинами фургона и над люком на крыше, откуда Нэнси раньше высовывала голову. На полсекунды всё серое выгорает докрасна, а затем оно исчезает, и всё, что остаётся за веками Майка, — это напоминание о том, что у него в кармане, и почему-то это ощущается так, будто что-то драгоценное только что взорвалось у него в груди.