Нулевой километр

Ким Джухун прожил в квартире 23-302 ровно три недели. Три недели абсолютного, почти неприличного счастья. Он приходил домой, закрывал дверь на два замка — нет, на три, потому что верхний ригель скрипел и с ним было как-то надёжнее, — ставил сумку на пол, снимал обувь носком к носку и выдыхал. Никого. В общаге вечно пахло чужим жареным луком, по ночам кто-то храпел, кто-то плакал в коридоре, кто-то занимался неприличными делами за стенкой с такой самоотдачей, будто снимал кино сами знаете чего. Джухун затыкал уши ватой, потом купил беруши, потом перестал спать совсем, потом чуть не убил соседа, который решил жарить рыбу в два часа ночи. Рыба. В два часа ночи. Так что переезд в отдельную однушку был не просто сменой жилья, а актом спасения. Двенадцать квадратов в Нокпёне, вид на вентиляционную шахту и стену соседнего дома, зато своя душевая. Риелтор (женщина с лицом человека, который видел слишком много разводов) сказала тогда: — Сосед слева хороший. Не пьёт, не буянит. Музыкант правда, но вы не беспокойтесь, у них там звукоизоляция. Джухун не поверил ни одному слову, кроме слова «музыкант». В его представлении музыканты в восемнадцать лет — это либо гении, которых тошнит от собственного величия, либо идиоты с гитарой, которые играют одни и те же три аккорда и считают себя рок-звездами. — Мне плевать на соседа, — сказал он тогда. — Я хочу, чтобы меня никто не трогал. — О, это вы зря, — усмехнулась риелтор. — Мартин очень общительный. Общительный. Джухун мысленно перевёл это слово как «бесячий», «назойливый», «неумеющий читать чужие желания». Но три недели прошли в полнейшей тишине. Ни звука слева. Ни стука, ни вздохов, ни музыки. Джухун даже начал подозревать, что квартира 23-303 пустует. Или Мартин Эдвардс — миф, риелторская сказка, страшилка для новых жильцов. Четвёртая неделя. Вторник, девять вечера. Джухун сидел на диване, пил чай и смотрел в телефон. На экране — фотография бетонной стены, которую он сделал утром. Стена была серой, фактурной, абсолютно бессмысленной. Джухун любил такие фото. В них был порядок. В коридоре что-то грохнуло. Джухун замер. Звук был глухой, тяжёлый — как будто кто-то уронил мешок с картошкой. Или тело. Не твоё дело, — подумал он. — Не твоё дело, не твоя квартира, ты ничего не слышал. Через минуту в дверь постучали. Три удара. Коротких, как автоматная очередь. Джухун не шелохнулся. — Эй, — раздался голос. Молодой. Довольно низкий, но с какими-то детскими нотками. — Откройте, пожалуйста. Я сосед. Джухун продолжал сидеть. Голос за дверью вздохнул, и Джухун почему-то чётко представил, как парень трёт переносицу — там есть такой тик, когда человек злится, но сдерживается. — Слышь, сосед. Я ключи посеял. Мартин, триста три. У тебя есть запасной? Запасной ключ от чужой квартиры? — Джухун прикусил губу, чтобы не засмеяться. Идиот. Какой же идиот. — Вы там вообще живой? — продолжал голос. — Я по карманам обыскался. Может, к вам выпали в щель? У нас там щель под дверью почти сантиметр. Я всё обыскал, а ваша дверь — единственная надежда. Джухун медленно поставил кружку на стол, подошёл к двери, прильнул к глазку. В искажённом круглом пространстве маячил силуэт. Высокий. Даже очень. Светлые волосы торчат в разные стороны, футболка в чём-то сером, на плече висит большая сумка. И руки — длинные, как грабли, — эти руки шарили по карманам джинсов, явно в пятый раз перепроверяя. — Я знаю, что вы там, — сказал Мартин, глядя прямо в глазок. — Я свет видел. И чайник щёлкнул. Не притворяйтесь. Вот же, — Джухун открыл замки. Верхний, нижний, потом этот чёртов ригель. Дверь со скрипом поддалась, и на пороге предстала человеческая катастрофа. Мартин Эдвардс выглядел так, будто его переехали, потом вытряхнули, забыли высушить и надели на футболку не той стороной. На щеке — полоса от ручки, на коленке джинсов — дыра, сквозь которую виднелась голая кожа. Глаза — светло-карие, почти жёлтые, как у кота, — горели тревогой вперемешку с упрямством. — О, вы есть, — с облегчением выдохнул Мартин. — А то я уже думал, что вся надежда только на мента. — У тебя ключей нет? — Как видишь. Нет. Не могу найти уже полтора часа. У тебя не завалялись? — Почему у меня должны быть твои ключи? — Ну, мало ли, могли случайно в щель закатиться. — Мартин присел на корточки (и это было зрелище, потому что его колени оказались где-то на уровне таза Джухуна) и заглянул под дверь. — Слушай, ты там у себя ключ видел? Маленький такой, на синем брелоке, похож на капсулу. — Я не смотрел. — А вы посмотрите, а? Пожалуйста. Я вещи в коридоре оставил, а войти не могу. У друга ключа нет, хозяин квартиры спит, я уже устал. Джухун хотел захлопнуть дверь. Хотел сказать «не мои проблемы» и вернуться к чаю. Но Мартин смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было что-то... собачье. Не жалкое. Честное, что ли. Когда человек не просит подаяния, а просит помочь, потому что он реально в жопе и знает это. — Подожди, — буркнул Джухун и присел на корточки с внутренней стороны. Заглянул под дверь. Пыльно. Грязно. И в самом углу, у плинтуса, лежала синяя пластиковая штучка. Вот чёрт. Джухун выпростал руку, но щель была слишком узкой — его пальцы не проходили. Пришлось взять линейку со стола, подцепить брелок и выкатить его наружу. Мартин ловко поймал ключ и сжал в кулаке, словно тот мог исчезнуть снова. — Спасибо, — выдохнул он. — Вы даже не представляете, как я вам благодарен. — Представляю. — Джухун встал, вытер пальцы о штаны. — Идите уже. Мартин поднялся, оказался на голову выше, и вдруг улыбнулся. Улыбка была широкой, какой-то не по размеру, с явным намёком на продолжение. — Меня Мартин зовут. А вас? — Неважно. — Сосед, я ключи из-под вашей двери доставал. Мы теперь кровными узами связаны. Так что давайте по-человечески. — Он протянул ладонь. — Мартин Эдвардс. Джухун посмотрел на руку, потом на лицо, потом снова на руку. Ну нет. Только не рукопожатие. Ты не будешь с ним здороваться. Ты его больше никогда не увидишь. — Ким Джухун, — сказал он и пожал ладонь. Тёплая, сухая, с костяшками как у пианиста. Мартин сжал пальцы чуть крепче, чем нужно, и Джухун отдёрнул руку. — Ну вот, Джухун. Теперь мы знакомы. — Мартин сделал шаг назад, в коридор. — Слушай, я не пью, но могу пива чуть. А ты? Может, заскочишь ко мне? Отметим знакомство? Я буду жарить яичницу. — Ненавижу яичницу. — Врёшь, — беззлобно усмехнулся Мартин. — Все любят яичницу. Но ладно, не хочешь — не надо. Спасибо за ключ. Он развернулся, открыл свою дверь (ключ подошёл с первой попытки) и исчез внутри. Джухун закрыл свою, повернул все три замка и прислонился спиной к косяку. Идиот, — подумал он. — Светловолосый идиот с ключами. Чай остыл. Джухун вылил его в раковину и лёг спать. Но в полпервого ночи с той стороны стены заиграла музыка. Не громко, нет. Так, едва слышно. Гитара. И голос — без слов, просто напев, что-то похожее на акустическую балладу про всё сразу. У него звукоизоляции нет, — понял Джухун. — Риелторша наебала. Он перевернулся на другой бок и заснул под эту музыку, потому что она была странно успокаивающей. Раздражающе успокаивающей. Следующая встреча случилась в лифте через два дня. Джухун возвращался из магазина с пакетом продуктов — минимальный набор: рис, яйца, кимчи, помидоры. Он уже нажал кнопку двадцать третьего этажа, когда в кабину влетел Мартин. — О, Джухун! — воскликнул он, запыхавшись. Волосы торчали ещё сильнее обычного, на плече — гитарный чехол. — Ты вовремя. Я опаздываю на репетицию. Нажми закрыть, быстрее. — Уже нажал. Двери сомкнулись. Мартин прислонился к стене лифта, выдохнул и уставился в потолок. — Тяжёлый день, — сказал он. — А у тебя? — Нормальный. — Ты всегда такой разговорчивый или сегодня просто настроение хорошее? Джухун промолчал. Мартин не обиделся — достал из кармана толстовки пачку чипсов, вскрыл и протянул. — Будешь? — В лифте едят? — А где запрещено? — Мартин сунул горсть в рот и захрустел. — Слушай, Джухун. Я хотел тебя поблагодарить нормально. За ключ. Может, реально зайдёшь сегодня вечером? У меня как раз тусовка небольшая. Друзья, музыка, ничего дикого. Ты не обязан пить или там... общаться. Просто посиди, посмотри. — Ненавижу тусовки. — Все ненавидят тусовки, пока не попадут на нормальную. А у меня нормальные. — Ненавижу людей. Мартин на секунду замер, потом рассмеялся. Громко, открыто, так, что эхо ударилось в металлические стены лифта. — Ты меня удивляешь, Джухун. В хорошем смысле. — Он посмотрел на пакет с продуктами в руке Джухуна. — У тебя там кимчи и яйца? — А что? — Это еда грустного человека. — Это еда занятого человека. — Занятого чем? — Жизнью. Лифт остановился. Джухун вышел первым, не оглядываясь. Мартин за ним. — Ладно, ёжик, — бросил Мартин ему в спину. — Живи с кимчи. Но если передумаешь — стучи в стену. Я всегда дома после восьми. Джухун замер на пороге своей квартиры и медленно обернулся. — Кого ты назвал ёжиком? — Тебя, — без тени смущения ответил Мартин. — Колючий снаружи, но внутри, я уверен, мягкий. Как ёж. — У меня нет колючек. — А взгляд? И то, как ты подбираешь слова, будто они могут тебя укусить? И пакет с продуктами держишь так, будто это оружие. Ты ёж, Джухун. Не обижайся, это комплимент. Джухун открыл рот, чтобы ответить что-то уничтожающее. Но в голову лезли только дурацкие ассоциации с ёжиками из детских мультиков (ёжик в тумане. ахахаха). Он закрыл рот, открыл дверь и шагнул внутрь. — Ёжик, — повторил он тихо, когда дверь захлопнулась. — Ну охренел совсем. Он разобрал продукты. Яйца — в лоток. Кимчи — в холодильник. Рис — в шкафчик. И поймал себя на том, что улыбается. Нет, — одёрнул он себя. — Не улыбаешься. Ты никогда не улыбаешься, особенно когда какой-то длинный придурок с гитарой называет тебя ёжиком. Но улыбка не проходила. Пришлось умыться холодной водой. Через несколько дней, в субботу, Джухун лёг спать в двенадцать. С утра была подработка — он помогал в архитектурном бюро с чертежами, платили копейки, но опыт. Он выключил свет, надел беруши (на всякий случай, хотя сосед слева вёл себя подозрительно тихо последние двое суток), и провалился в сон. Разбудил его звук. Не громкий. Скорее назойливый. Как будто кто-то царапал ногтями по его двери. Царап-царап. Пауза. Царап-царап-царап. Джухун сел на кровати, снял беруши. Сквозь тишину квартиры звук был отчётливый, ритмичный, какой-то... виноватый. Пьяный? — подумал он. — Сосед сверху? Нет, сверху тишина. Это слева. Он встал, натянул штаны, подошёл к двери. Глазок показал Мартина. Тот сидел на корточках прямо у двери, привалившись плечом к косяку. Глаза закрыты, голова откинута, а рука механически водила по двери — царап-царап. Джухун открыл. Мартин поднял голову. Взгляд мутноватый, но не до полной отключки. Футболка испачкана чем-то сладким (пиво? сок?), на лбу — бумажка с надписью «с днём рождения», и он, кажется, даже не понимает, откуда она взялась. — О, ёжик, — прошептал он. — А я тут. Потерял ключи. Опять. Серьёзно. Я их клал в карман. А их нет. То есть они есть, но не там, где должны. Я везде искал. Даже в духовке. — Зачем ты искал ключи в духовке? — А вдруг я их туда положил, чтобы не потерять? Джухун закрыл глаза на секунду и сделал очень глубокий вдох. Не убивай. Не убивай. Он пьян, он несчастен, он потерянный. Но если ты его убьёшь, то понадобится выносить тело. А у тебя нет машины. — Ты пьян? — спросил он. — Нет, — обиженно ответил Мартин. — Я выпил пива. Две баночки. И ещё одну, но это была третья. А, и там ребята принесли соджу. Но я выпил полстакана. Это не пьян. Это слегка расслабился. — А выглядишь в стельку. — Это я знаю. — Мартин потёр лицо рукой и бумажка упала. — Ты не мог бы меня пустить? Я просто сяду у тебя на пороге. Не надо дивана, ничего. Я посижу и уйду. Ключи найду. Они где-то здесь, в коридоре. Я почти уверен, что выронил. Джухун хотел сказать «нет». Хотел захлопнуть дверь, надеть беруши и забыть этот вечер как страшный сон. Но Мартин смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли жалости к себе. Только усталость и какая-то детская вера, что сейчас ему обязательно помогут. Потому что он дурак, — подумал Джухун. — Он реально верит, что все люди хорошие. — Тридцать минут, — сказал он, отступая в квартиру. — Заходи. Сядь на пол и не шуми. Мартин медленно поднялся — зашатался, схватился за косяк, — и переступил порог. Прошёл к стене, сполз по ней вниз и вытянул длинные ноги во весь коридор. — Спасибо, ёжик, — выдохнул он, закрывая глаза. — Ты лучший сосед. Из всех, кто меня сегодня не послал. — Список был большой? — Ты первый. Джухун принёс плед (новый, купленный на распродаже, но теперь уже не такой новый) и бросил его Мартину на колени. — Укройся. И не вздумай блевать. — Не буду. Я вообще никогда не блюю. Даже когда надо. — Молодец. Джухун сел на диван, включил ночник. Мартин через минуту уже тихо посапывал, свернувшись калачиком на полу, укрытый пледом. Вид был жалкий. Хотя нет — не жалкий. Какой-то... правильный, что ли. Когда человек настолько доверяет миру, что засыпает на полу у незнакомца с бумажкой от чужого дня рождения на лбу? Идиот, — снова подумал Джухун. Он не лёг спать. Сидел и смотрел, как Мартин дышит. Ровно, глубоко. И когда тот начал хныкать во сне (какую-то ерунду про «этот аккорд неправильный»), Джухун тихо сказал: — Спи уже, музыкант. Утром Мартина не было. Только записка, оставленная на журнальном столике, на клочке бумаги, вырванном из блокнота Джухуна. Почерк — как курица лапой: «Ключи нашлись. Они были в гитаре. Серьёзно. Зачем я их туда положил — загадка. Спасибо, ёжик. Я угощаю тебя ужином. Отказ не принимаю. Завтра в восемь. Мартин. P.S. Яичницу всё-таки ешь. Я добавил сыр. Ты не откажешься, потому что ты противный, но любопытный. Жди». Джухун смял бумажку, хотел выбросить. Зачем ему ужин с соседом, который засыпает на полу, теряет ключи и называет его ёжиком? Но он не выбросил. Сунул записку в ящик стола, за паспортом. На всякий случай.