Нулевой километр

После той ночи, когда Мартин спал на полу, завернувшись в плед как бездомный кот, прошло четыре дня. Джухун успел выбросить из головы всё, что случилось. Ну, почти всё. Записку он, конечно, не выбросил — положил в ящик стола, за паспортом, и сделал вид, что так и надо. На всякий случай. Вдруг пригодится для налоговой. Он даже почти перестал прислушиваться к звукам за стеной. Почти. Потому что иногда оттуда доносилась гитара — не громко, так, фоном, и Джухун ловил себя на том, что засыпает под эти переборы быстрее, чем под белый шум в наушниках. Это привыкание, — говорил он себе. — Организм адаптируется к раздражителю, как к запаху краски. Через неделю ты перестанешь замечать совсем. Четверг, восемь вечера. Джухун вернулся с подработки, переоделся в домашнее, заварил чай. На столе — ноутбук с чертежом какой-то лестницы, которую он должен был сдать через два дня. Лестница была кривая, заказчик — мудак, настроение — в минус девять по шкале «терпимости к человечеству». Он включил документалку про японскую архитектуру, где диктор говорил монотонным голосом, и принялся править линии. Стук в дверь. Джухун поднял голову, посмотрел на дверь, потом на время. Восемь пятнадцать. Вечер. Соседи обычно не ломятся в такое время, если только не пожар или сосед сверху не решил, что его унитаз — это общее достояние. — Джухун, — раздался голос из коридора. — Я знаю, что ты дома. Кто бы сомневался. — У тебя свет горит и чайник воняет. Джухун посмотрел на свой чайник. Он не вонял. Чайник был новым, купленным на распродаже, и пах разве что пластиком. Но Мартин, видимо, считал запах кипятка достаточным доказательством присутствия живого человека. — Открой, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Серьёзно. У меня тут бытовая проблема Бытовая проблема, — повторил про себя Джухун. — Это звучит как начало анекдота про соседей. Он не хотел вставать. Не хотел открывать. Не хотел видеть это длинное тело, эти светлые волосы и улыбку, которая, казалось, ничего не стоила обладателю, но Джухуна почему-то раздражала до скрежета зубов. Но ноги встали сами. Понесли к двери. Отперли замки — верхний, нижний, этот чёртов ригель. Дверь открылась. Мартин стоял на пороге в серых трениках и чёрной футболке, которая, судя по всему, была надета наизнанку — потому что швы торчали наружу, как паутина после шторма. Волосы растрёпаны, глаза живые, в руках — металлическая банка с краской и кисть. Джухун перевёл взгляд с банки на лицо Мартина, потом обратно. — Что это? — Краска. Аэрозольная. — Мартин поднял банку, как трофей. — Я купил, чтобы балкон покрасить. Теперь не могу открыть. Крышка заела намертво. — И? — И. — Мартин сделал паузу. — У тебя пальцы сильнее. Мои скользят. Он протянул банку Джухуну. Тот не взял. — Ты хочешь, чтобы я открыл тебе банку краски? — Если тебе не сложно. Я уже полчаса мучаюсь. Зубами пробовал — только эмаль поцарапал. — Ты пробовал открыть краску зубами? — А что мне оставалось? Кусачки у соседа снизу, он не открывает. А ты открыл. Джухун хотел сказать «я тоже не открываю», но понял, что это ложь. Потому что он уже открыл. Стоит на пороге, разглядывает дурацкую банку, а внутри у него зреет что-то вроде… нет, не любопытства. Скорее чувство превосходства. Этот великан не может справиться с крышкой. А он, Ким Джухун, справится за одну секунду. И тогда Мартин уйдёт. И оставит его в покое. Хотя бы до следующей тупой бытовой проблемы. — Дай сюда, — буркнул Джухун и взял банку. Металл был холодным, покрытым какими-то разводами. Крышка действительно сидела мёртво — как приварена. Джухун обхватил её ладонью, напряг пальцы, провернул резко, с хрустом. Крышка поддалась. — Вот, — Джухун вернул банку. — Всё. Мартин смотрел на открытую банку с таким восхищением, будто Джухун только что переплыл Ла-Манш. — Спасибо, ёжик. Ты мой спаситель. — Закрой дверь с той стороны. — А может, зайдёшь? — Мартин быстро задвинулся в проход, перекрывая возможность захлопнуть дверь прямо сейчас. — У меня там балкон... ну, он серый. Очень серый. Я хочу сделать его белым. Нужно второе мнение. Джухун посмотрел на Мартина. Потом на коридор за его спиной, где виднелась приоткрытая дверь соседней квартиры. — Моё мнение: вызови маляра. — У меня нет денег на маляра. — Мартин улыбнулся той самой нагловатой улыбкой, в которой было ровно ноль извинений. — Ты же архитектуру любишь. Просто посмотри. Три минуты. — Я не архитектор. Я студент. — Ещё лучше. Профессиональный взгляд, условно бесплатный. Джухун открыл рот, чтобы сказать «нет». Слово уже крутилось на языке, готовое сорваться и захлопнуть эту тему навсегда. Но Мартин смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. Или, по крайней мере, цвет балкона. Три минуты, — подумал Джухун. — Три минуты, и он отстанет. Ты справишься. Это быстрее, чем спорить. Он вышел в коридор, не говоря ни слова. Мартин радостно потопал к своей двери, придерживая её ногой, чтобы Джухун мог войти. Квартира Мартина выглядела так, будто здесь жил не один человек, а целая рок-группа, и все они ненавидели уборку. На полу — гитара (без чехла, просто так, на ковре), рядом с ней — блокнот с размазанными нотами, пустая кружка с подозрительным налётом внутри. На стенах — какие-то плакаты с группами, которых Джухун не знал. В углу — стопка одежды, часть которой явно уже перекочевала из состояния «чистое» в состояние «надевать ещё можно». — Не обращай внимания на бардак, — сказал Мартин, заметив взгляд Джухуна. — Я знаю, где что лежит. — Ты знаешь, где лежит твоя гигиена? — Обидно, ёжик. Очень обидно. Они прошли через комнату к балконной двери. Мартин отодвинул занавеску (грязно-белую, с пятнами, похожими на кофе), и Джухун увидел это. Балкон. Небольшой, метра три в длину, с облупившейся серой краской на полу и стенах. Перила ржавые, подоконник в трещинах. В углу стоял забытый горшок с засохшим кактусом — единственным свидетелем былых попыток облагородить пространство. — Видишь? — Мартин обвёл рукой эту картину маслом. — Я хочу это покрасить в белый. Но не знаю, как. Ты умный. Посоветуй. Джухун сделал шаг на балкон. Краска хрустнула под подошвой. Он наклонился, провёл пальцем по стене — мелкая крошка осыпалась. — Тебе нужно сначала зачистить старую краску, — сказал он. — До бетона. Потом загрунтовать. Потом покрасить в два слоя. — Грунтовка? — Мартин наморщил лоб. — А это обязательно? — Если хочешь, чтобы новая краска не слезла через месяц — да. — Джухун взял банку, которую Мартин всё ещё держал в руке. Повертел её, прочитал этикетку. — И эта краска — для мебели. Не для бетона. Она потечёт. Мартин уставился на банку так, будто она его предала. — Серьёзно? — Да. Ты купил не то. Пауза. Мартин опустил плечи и выдохнул — длинно, с присвистом. — Ну и дурак, — сказал он беззлобно, скорее с усталым удивлением. — Спасибо, ёжик. Спасибо, что сказал. А то бы я весь балкон изгадил. — Обращайся, — сухо ответил Джухун и развернулся к выходу. Он уже мысленно был у себя в квартире — на диване, с чаем, с кривой лестницей и документалкой про японский минимализм. Но Мартин его окликнул: — Подожди. Я должен тебя отблагодарить. — Не надо. — Кофе хочешь? У меня есть растворимый, он не очень, но пить можно. — Я пью только зелёный чай. — А у меня и зелёный чай был вроде. — Мартин заглянул в шкафчик над раковиной, пошуршал пакетами. — О, смотри, нашёл! Прошлогодний. Пойдёт? Он вытащил одинокий пакетик, пыльный, с истёкшим сроком годности. Джухун посмотрел на него как на врага народа. — Не пойдёт. — Ну и ладно. — Мартин сунул пакетик обратно. — Тогда просто так. Джухун уже взялся за дверную ручку, когда Мартин сказал ему в спину: — Эй, а ужин? Помнишь, я в записке обещал? Ты не пришел. Джухун замер на полпути. Обернулся. Мартин стоял посреди своей кухни, скрестив руки на груди, и улыбался — той самой наглой улыбкой, которая одновременно бесила и сбивала с толку. — Нет, — отрезал Джухун. — Я же сказал — отказов не принимаю, — пожал плечами Мартин. — Завтра. В восемь. Я приготовлю что-нибудь съедобное. Обещаю, без отравлений и летальных исходов. — Я не приду. — Придёшь, ёжик. Потому что я твой должник. За краску. За ключи. И вообще за то, что ты меня не добил подушкой, когда я спал на твоём полу. Это как минимум три ужина. — Один ужин я тебе не должен. — А ты и не должен. Это я тебя угощаю, — Мартин сделал шаг к выходу, сокращая расстояние. — Восемь вечера, завтра. Не опаздывай. Я постучу. — Не стучи. — Постучу, — повторил Мартин с таким спокойным упрямством, что спорить было бесполезно. — Всё, ёжик, иди. Чаю попей. У тебя же там, наверное, только кимчи и яйца? Джухун не ответил. Вышел в коридор, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. У себя в квартире он прислонился лбом к стене и простоял так минуту. Не дождёшься, — подумал он. — Завтра в восемь я буду на диване. С чаем. И без тебя. Но где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное предчувствие, что этот длинный придурок может и дождаться. Он сидел на своём диване, смотрел в одну точку, и лестница на экране ноутбука казалась ему издевательством. Кривая, некрасивая, с неправильными пропорциями. Как этаж, на котором он жил. Зачем я зашёл к нему? — спрашивал он себя в десятый раз. — Зачем помогал? Он сам дурак, купил не ту краску. Какое мне дело, что он там красит? Никакого дела. Но Джухун всё равно открыл браузер и набрал в поиске: грунтовка для бетона под покраску цена. Посмотрел. Закрыл. Потом снова открыл. Нашёл ближайший строительный магазин. Посмотрел часы работы. Ты не будешь ему ничего покупать, — приказал он себе. — Ты ему не мама и не папа. Он сам разберётся. Лестница не красилась. Документалка закончилась. Джухун лёг спать. На следующий день он вернулся с работы поздно. В сумке — продукты, в голове — усталость. Лифт ехал на двадцать третий этаж медленно, с жужжанием, будто извиняясь за свою старость. Джухун вышел на площадку и замер. У его двери стоял пакет. Бумажный, с логотипом какого-то чайного магазина. Джухун оглянулся на дверь Мартина — та была закрыта. Свет не горел. Он подошёл к пакету, наклонился. Внутри — банка с зелёным чаем. Не пакетированным. Листовым. Дорогим — по этикетке было понятно. И записка. Тот же корявый почерк, что и в прошлый раз. Мартин явно не дружил с каллиграфией — буквы скакали, наклон менялся каждые два слова. «Ёжик. Спасибо за краску. Ну, за совет про краску. Я купил нормальный чай, не пакетированный. Не благодари. Балкон пока не трогаю — боюсь. Жду твоих инструкций. Мартин. P.S. Не выкидывай, это дорогой. Я в интернете заказал.» Джухун стоял с пакетом в руках и не знал, что делать. Вернуть, — подумал он. — Поставлю под его дверь с запиской «не надо». Он занёс пакет в квартиру, поставил на стол. Открыл банку — пахло травами, цитрусом, и чем-то сладким. Чай был красивым — крупные зелёные листья, свернутые в трубочки, будто кто-то потратил на них уйму времени. Завтра, — решил Джухун. — Завтра верну. Но завтра он вернулся с работы ещё более уставшим. Дождь лил как из ведра, Джухун промок до нитки, хотелось только залезть под одеяло и не вылезать до понедельника. Он включил чайник, полез в шкаф за своим обычным пакетированным чаем — и обнаружил, что пакетики кончились. Сработано. Он посмотрел на банку с чаем Мартина. Та стояла на столе, как напоминание о том, что мир полон людей, которые лезут не в свои дела. — Чёрт с тобой, — сказал Джухун вслух. — Один раз. Только один раз. Он заварил чужой чай. Вкус был… неожиданным. Мягким, с какой-то фруктовой ноткой, без горечи. Джухун сделал глоток, потом второй. Чайник остыл, а он всё пил и смотрел на стену, за которой жил этот долбаный сосед с неправильной краской и странной привычкой покупать подарки тем, кто даже спасибо не сказал. Это ничего не значит, — сказал он себе. — Просто чай. Он допил кружку, вымыл её, поставил на место. Банку с чаем убрал в шкаф — между своими специями и пачкой риса. Не на видное место. Но и не подальше. На следующий день он не вернул чай. И через день тоже. А через неделю он уже заваривал его каждое утро и не испытывал при этом никакой благодарности. Или почти никакой. Записку он положил в ящик стола. Рядом с той, первой. А про ужин… про ужин он просто забыл. Или сделал вид, что забыл. В назначенный час в восемь он сидел на диване с чашкой зелёного чая (чужого, дорогого, подаренного соседом-идиотом), смотрел в стену и слушал, не пойдёт ли Мартин к нему стучать. Не пошёл. Джухун выдохнул с облегчением, смешанным с чем-то ещё, чему он не давал имени. Прошло ещё несколько дней. Джухун и Мартин не виделись — только слышали друг друга сквозь стену. Мартин по ночам играл на гитаре, а Джухун спал под эту музыку и ненавидел себя за то, что она его не будит. В пятницу вечером они столкнулись в лифте. Джухун ехал вниз — за хлебом, потому что хлеб кончился, а рис есть, но рис — это не хлеб. Двери открылись, и на втором этаже вошёл Мартин. — О, ёжик, — сказал он с той же интонацией, будто они расстались пять минут назад. — Ты в магазин? Или погулять? — Я не разговариваю в лифте. — А что, правило есть? — Теперь есть. Мартин усмехнулся, нажал кнопку первого этажа и прислонился к стенке. — Слушай, спасибо за совет про краску. Я купил грунтовку. И правильную краску. — Мне всё равно. — Знаю. Но я всё равно говорю. — Мартин помолчал. — Чай пил? Джухун не ответил. — Пил, — уверенно сказал Мартин. — Я чувствую. От тебя пахнет. — Чем пахнет? — Чайной лавкой. И упрямством. Джухун хотел сказать что-то едкое, но лифт остановился. Двери открылись. Мартин вышел первым, придержал дверь рукой. — И ты не пришёл на ужин, — добавил он, не оборачиваясь. — Я забил на это. Но в следующий раз придёшь. — Не будет следующего раза. — Будет, ёжик. — Мартин повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Бу-дет. Он отпустил дверь и пошёл в сторону магазина. Джухун вышел следом. Хлеб он купил. Чай заварил вечером снова. И когда за стеной заиграла гитара, он не надел беруши. Ничего не значит, — повторил он, засыпая. — Просто чай и просто сосед. Но ящик стола с двумя записками был закрыт не до конца.