Нулевой километр

Прошло три дня. Джухун поправился — не окончательно, кашель ещё оставался, но температура спала, голова прояснилась, и он даже смог выйти в магазин за рисом, не чувствуя, что вот-вот рухнет в сугроб. Снег за это время растаял, оставив после себя серую слякоть и мокрые дорожки. Ноябрь снова напомнил, что он не декабрь — просто холодный, ветреный и неуютный. Джухун вернулся с продуктами, разобрал пакеты и замер над открытым шкафчиком, где стояли чайные пачки. Пачка номер четыре — та, что он купил сам — была почти пуста. На донышке оставались жалкие крошки зелёных листьев и пыль. Пачка номер три — подарок Мартина после потопа — тоже подходила к концу. Пачка номер два — самая первая, с чайной лавандой — стояла нетронутой, потому что Джухун не любил лаванду, но выбросить не поднималась рука. Пачка номер пять (новая, с бергамотом, которую Мартин принёс в день болезни) ещё не открывалась. Джухун смотрел на этот чайный ряд и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не раздражение, не благодарность. Что-то среднее, тягучее, похожее на то, что он испытывал, когда Мартин признался ему в симпатии. Ты мне нравишься, Джухун. Эти слова звучали в голове уже три дня, прокручивались в разное время — когда он чистил зубы, когда заваривал чай, когда ложился спать. Он не знал, что с ними делать. Не знал, что ответить. И вообще не понимал, почему этот длинный, вечно улыбающийся идиот с дурацкой шапкой и гитарой сумел пробраться под его кожу. Я не должен никому нравиться, — думал Джухун. — Я не создан для этого. Я — человек, который ненавидит людей. Который переехал в отдельную квартиру, чтобы его не трогали. Который ни разу в жизни не сказал «я тебя люблю» даже родителям. А теперь какой-то... Мартин. Он закрыл шкафчик, заварил последнюю горсть из пачки, сел на диван и уставился в стену. За стеной было тихо — Мартин, наверное, был на репетиции. Или спал. Или специально молчал, чтобы Джухун мог подумать. Я не умею думать о таких вещах, — признался он себе. — Я умею чертить лестницы, рассчитывать вентиляцию, расставлять банки по дате годности. Я не умею... чувствовать. Но чувства были. Они лезли из всех щелей, как вода из потопа — не спросив разрешения, не обращая внимания на его «нет». В пятницу вечером Джухун собрался с духом. Он сложил в пакет всё, что принадлежало Мартину: пуховик (выстиранный, высушенный, аккуратно сложенный), плед (синий, клетчатый, тот самый, на котором Мартин спал в коридоре), термос (пустой, вымытый), пачку лекарств (остатки — аспирин, витамины). Ещё положил туда пачку риса — в качество жеста. Не «спасибо», а «ты не оставил меня умирать, вот тебе рис». Потом подумал и достал рис. Глупо. Он вышел в коридор, постучал в дверь 23-303. Сердце колотилось, как у подростка перед первой дракой. Дверь открылась. Мартин был дома — в спортивных штанах и растянутой футболке. Увидел Джухуна, его лицо осветилось — но сдержанно, без обычной широкой улыбки. — Ёжик, — сказал он. — Ты выздоровел? — Почти. — Джухун протянул пакет. — Твои вещи. Спасибо. Мартин заглянул в пакет, достал пуховик, плед, термос. Увидел лекарства — усмехнулся, но ничего не сказал. — Заходи, — сказал он, отступая в квартиру. — Чайник вскипел. Джухун зашёл. Квартира Мартина снова была в хаосе — ноты на столе, пустые кружки на подоконнике, гитара на полу, пара носков на батарее. Но сегодня этот хаос не раздражал. Он был знакомым, почти домашним. Мартин заварил чай — тот самый, с бергамотом, новую пачку, которую принёс для Джухуна. Разлил по кружкам, поставил на стол, сел напротив. — Как самочувствие? — спросил он. — Нормально. Кашель ещё есть, но уже не страшно. — Молодец. А то я переживал. — Ты всегда переживаешь. — О тебе — да. — Мартин сделал глоток, посмотрел на Джухуна поверх кружки. — Ты не привык, чтобы кто-то о тебе заботился. Я это заметил. — Я сам о себе забочусь. — И как, успешно? — Мартин усмехнулся. Джухун хотел сказать что-то колкое, но вспомнил, как лежал с температурой, без еды, без лекарств, без сил даже дойти до двери. И как Мартин пришёл. И принёс суп. И спал на полу. — Не очень, — признался он. Мартин улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, от которой Джухун чувствовал себя странно. — Ну вот, — сказал Мартин. — А я говорю — надо иногда доверять людям. Не всем, конечно. Но некоторым. Они пили чай молча. Не напряжённо, а спокойно, как будто между ними уже не было невысказанных слов. Но они были. Джухун чувствовал это каждой клеткой. — Мартин, — начал он, потом замолчал. — М? — Ты тогда сказал... ну, про то, что я тебе нравлюсь. — Да, — Мартин поставил кружку, сложил руки на столе. — Сказал. И не возьму эти слова назад. — Я не просил брать назад. — Джухун сжал свою кружку, обжигая пальцы. — Я просто... я не знаю, что на это ответить. — Ничего не отвечай, — сказал Мартин легко, но в его глазах была серьёзность. — Ты не обязан. Я же не требую. Я просто сообщил факт. — Факт, который меняет всё. — Меняет? — Мартин наклонил голову. — Для тебя — да. Для меня — нет. Я к тебе так относился и до того, как сказал. Просто ты не знал. — А теперь знаю. — И что? — Мартин смотрел прямо, не отводя взгляда. — Ты перестанешь со мной общаться? Будешь избегать? Скажешь, чтобы я отстал? Джухун молчал. Он должен был сказать «да». Должен был сказать «отстань, мне не нужны эти чувства, я хочу жить один, в тишине, без тебя». Но слова застряли в горле. — Нет, — сказал он наконец. — Не отстанешь. — Почему? — Потому что... — Джухун посмотрел на свои руки, потом на Мартина. — Потому что ты единственный человек, который не бесит меня после пяти минут общения. Потому что ты помог мне, когда никто не помог. Потому что ты... — он запнулся, чувствуя, как горло сжимается. — Потому что я не хочу, чтобы ты отставал. Мартин не двинулся с места. Не полез обниматься, не сказал «о, ёжик, как мило». Просто сидел и смотрел, и в его глазах горело что-то тёплое, живое. — Ну вот, — тихо сказал он. — А ты говоришь, не умеешь отвечать. — Это не ответ. — А что, по-твоему, ответ? — Мартин усмехнулся. — Признание в вечной любви? Клятва на крови? Ёжик, мы не в дораме. Ответ — это когда ты не уходишь. А ты не ушёл. Ты здесь. Пьёшь мой чай. Это и есть ответ. Джухун хотел возразить, но понял, что Мартин прав. Он не ушёл. Не сказал «нет». Не захлопнул дверь, когда Мартин признался. Он остался. И пришёл снова. И сидит сейчас на чужой кухне, в чужой квартире, пьёт чужой чай, и ему не хочется уходить. Чёрт, — подумал он. — Когда я успел стать таким? Мартин допил чай, встал, взял гитару, лежащую на полу. Сел на диван, приглашающе похлопал по месту рядом. — Иди сюда. Я сыграю тебе ту песню, которую сочинил в парке. Я закончил её. — Не надо. — Надо, ёжик. Это для тебя. Джухун нехотя пересел на диван — не рядом, но близко, на расстоянии вытянутой руки. Мартин начал играть. Та же мелодия, что в парке — медленная, прозрачная, с долгими нотами. Но теперь добавились слова. Тихие, почти шёпотом. Ты прячешь иглы за спиной, Я каждый день ломаю руки. Между тобой и мной — Всего полметра, но разлуки. Ты говоришь «не надо, отойди», А сам дрожишь, когда я рядом. Я не прошу тебя любить — Позволь мне быть твоим закатом. Пальцы Мартина перебирали струны, голос чуть дрожал на высоких нотах. Я принесу тебе чай, Заварю тот, что листовою, с бергамотом. Я укачу твой май В снег, что лежит за поворотом. Ты не смотри, что я смеюсь, Что я всегда веду себя так странно. Впервые в жизни я боюсь, Что на рассвете ты уйдешь — туманно. Мартин сделал паузу, поднял глаза на Джухуна. Тот сидел, замерев, боясь пошевелиться. А я несу тебе свой первый снег, А ты не веришь, что зима настала. Я не хочу быть для тебя стеной, Я просто буду рядом понемногу. Открой глаза — ты видишь, я живой, Твой ёжик, что забрёл к тебе с тревогой. Гитара затихла. Мартин убрал руку со струн, зажал их ладонью, чтобы не звенели. — Это... красиво, — сказал Джухун осипшим голосом. — Ты написал это для меня? — Для нас, — поправил Мартин. — Для нас двоих. Потому что мы — это история, ёжик. О которой я никогда не думал, но которая случилась. — Слишком пафосно. — А ты привыкай. Со мной будет много пафоса. Джухун поднял голову. Посмотрел Мартину в глаза. Сказать что-то — не мог. Слишком много всего навалилось: благодарность, неловкость, страх, и ещё что-то новое, незнакомое, от чего щемило в груди. — Мартин, — сказал он. — М? — Я... я не умею в это. В отношения, в чувства, в... в песни про меня. Я не умею. — А кто умеет? — Мартин пожал плечами. — Я тоже не умею. Я просто делаю что чувствую. Если ошибаюсь — ты скажешь. Поправишь. Как с краской на балконе. Джухун почти улыбнулся. — Краска была ужасная. — Я знаю. И балкон до сих пор серый. — Мартин взял его за руку — осторожно, будто боялся, что Джухун отдёрнет. Джухун не отдёрнул. — Ты не бойся, ёжик. Я не кусаюсь. Я вообще добрый. Просто громкий. Рука Мартина была тёплой, сухой, с длинными пальцами музыканта. Джухун смотрел на их соединённые руки и думал: Когда это случилось? Когда я перестал быть один? — Ладно, — сказал он. — Не бойся. — Что? — не понял Мартин. — Не бойся. Я... я не оттолкну. Пока. Мартин улыбнулся — медленно, счастливо, как будто ждал этого «пока» целую вечность. Они сидели на диване до полуночи. Говорили ни о чём — о музыке, о лестницах, о том, где в Сеуле лучший кимчи-чиге. Мартин показывал ему свои записи — те, в которых Джухун был «ёжиком». Джухун делал вид, что не замечает. Но на одном листе увидел зарисовку — карандашный набросок лица. Его лица. С колючими волосами и прищуренными глазами. — Это я? — спросил Джухун. — А похож? — Мартин чуть смутился. — Нет. У меня нос прямой. — А я художник — как вижу. — Мартин забрал листок, сунул в стопку. — Не смотри. Ещё не готово. В час ночи Джухун встал. — Мне пора. Завтра чертёж сдавать. — Иди, — Мартин проводил его до двери. — Выспись. Джухун остановился на пороге. Хотел сказать «спасибо за вечер», но слова опять застряли в горле. — Мартин, — сказал он. — М? Джухун сделал шаг ближе. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он наклонился — резко, неловко, чуть не стукнувшись лбом о скулу Мартина, — и быстро поцеловал его в щёку. Губы коснулись гладкой, тёплой кожи — и Джухун тут же отшатнулся, будто обжёгся. — Спокойной ночи, — выдавил он, чувствуя, как лицо заливается краской. Уши горели, шея горела, даже кончики пальцев, кажется, покраснели. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда Мартин тихо сказал ему в спину: — Ёжик. Ты покраснел. — Нет, — соврал Джухун, не оборачиваясь. — Покраснел. — В голосе Мартина слышалась улыбка. — Я вижу. У тебя даже шея красная. — Это жарко у тебя в квартире. — У меня батареи еле тёплые. Джухун сжал кулаки, борясь с желанием провалиться сквозь землю. — Заткнись, — сказал он, но вышло не зло, а почти жалобно. Мартин не заткнулся. Он шагнул к Джухуну, положил руку ему на плечо — легонько, едва касаясь. — Спасибо, — сказал он тихо. — Меня никто никогда не целовал в щёку на прощание. А от тебя — особенно приятно. — Я не... это не... — Знаю, — Мартин убрал руку. — Иди, ёжик. А то я сейчас тоже покраснею, и будет два идиота в коридоре. Джухун выскочил за дверь, не оглядываясь. У себя в квартире он прислонился к косяку, прижал ладони к горящим щекам и простоял так минуту, чувствуя, как сердце постепенно замедляется. Что я сделал? — подумал он. — Зачем я это сделал? И почему он такой... Он не договорил. Потому что ответа не было. Или он был, но Джухун не хотел его знать. За стеной заиграла гитара. Не песня, просто перебор струн. Счастливый, чуть сбивчивый. Джухун улыбнулся — неловко, вымученно, но улыбнулся — и пошёл умываться холодной водой.