Нулевой километр

Джухун проснулся в воскресенье с чувством, что в горле застряло стекло. Он попытался сглотнуть — не помогло. Кашель вырвался сухой, лающий, заставил сесть на кровати и схватиться за грудь. Голова была чугунной, как будто кто-то налил в неё бетона и забыл перемешать. Тело ломило, каждая косточка ныла отдельно, будто вчера он не сидел на скамейке в парке, а таскал мешки с цементом. — Чёрт, — прошептал он. Голос сел до хриплого шёпота, похожего на скрип несмазанной двери. Он опустил ноги на пол — и холод от ламината ударил в ступни такой пронзительной волной, что Джухун отдёрнул их обратно под одеяло. Пол был холодным. Раньше он не замечал этого. Сейчас казалось, что весь мир стал ледяным, даже воздух обжигал горло. Температура, — понял он. — Где-то под тридцать восемь. Он потянулся к тумбочке, где лежал телефон. Движение далось с трудом — руки дрожали, пальцы плохо слушались. На экране высветилось утро, почти десять часов. Он проспал больше обычного — организм требовал энергии на борьбу с болезнью. Или просто сдавался без боя. Вчерашняя прогулка, куртка Мартина, снег, долгое сидение на скамейке — всё это теперь выглядело глупостью. Наивной, детской глупостью. Он же знал, что куртка демисезонная. Знал, что холодно. Но пошёл. И не вернулся вовремя. И все же, куртка Мартина не совсем помогла спрятаться от холода. Идиот, — подумал он о себе. — Ким Джухун, ты идиот. Он скинул одеяло, заставил себя встать. Голова закружилась, в глазах поплыли белые пятна. Джухун ухватился за стену, постоял секунд десять, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Потом прошлёпал в ванную — шаткой походкой, как пьяный, хотя совсем не пил. Зеркало показало ему растрёпанного человека с красными глазами и бледной, почти синюшной кожей. — Хорош, — хрипло сказал он своему отражению. — Просто прекрасен. Он почистил зубы (щётка во рту вызвала рвотный рефлекс, пришлось остановиться), умылся ледяной водой — горячей не было, бойлер, видимо, решил тоже заболеть. Вытер лицо жёстким полотенцем, вернулся в комнату, упал на диван, накрылся пледом и затих. В холодильнике — ничего, что можно съесть без готовки, и никаких лекарств. Нужно было идти в аптеку. Но идти не мог. Не мог даже дойти до двери. Он лежал и слушал, как за стеной Мартин возится — шаги, потом музыка, потом снова шаги. Обычная воскресная суета соседа, которого ничего не беспокоило. Джухун закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон. Разбудил его стук. Негромкий, вежливый — три удара костяшками. Джухун не открыл глаза, потому что не мог. Веки были свинцовыми. — Джухун? — голос Мартина из-за двери. — Ты дома? Я куртку пришёл забрать. И чай принёс, новый, с бергамотом. Джухун хотел ответить, но из горла вырвался только хриплый кашель, громкий, до боли в рёбрах. Он закашлялся так, что согнулся пополам, накрывая рот ладонью. Тишина за дверью. Потом голос — уже встревоженный: — Ёжик, ты там живой? Открой. Джухун кое-как поднялся, шатаясь, дошёл до двери, отпер замок (верхний, нижний, ригель — все три, каждый давался с боем). Открыл. Мартин стоял на пороге с пакетом в одной руке и термосом в другой. На нём была та же чёрная толстовка, что и вчера. Когда он увидел Джухуна, его лицо вытянулось. — Боже, — сказал он тихо. — Ты весь белый. И выглядишь не очень. — Спасибо, — прохрипел Джухун. — Заходи, — Мартин уже шагнул внутрь, не спрашивая разрешения. — Ложись. У тебя, что, температура? — Не знаю. — Не знает он, — Мартин поставил пакет и термос на стол, подошёл к Джухуну, приложил ладонь к его лбу. Ладонь была тёплой — или Джухуну казалось, потому что у самого лоб был ледяным. — Горишь, — констатировал Мартин. — Градусник есть? — В ванной, в шкафчике. Мартин сходил в ванную, вернулся с градусником. Джухун сел на диван, сунул градусник под мышку. Мартин сел рядом, слишком близко, и молча ждал. От него пахло корицей и стиральным порошком — тем самым, которым пахла его куртка. — Ты вчера замёрз, — сказал Мартин, не спрашивая. — Я же говорил: куртка ни о чём. Надо было теплее одеваться. — Я был в твоей куртке. — Но все равно заболел. Ёжик, ёжик... — Мартин покачал головой. — Ты как ребёнок. — Заткнись, — беззлобно ответил Джухун. Через пять минут градусник показал тридцать семь и восемь. — Не смертельно, но гадостно. Ты ел сегодня? — Нет. — Пил? — Нет. — А лекарства? Есть? — Нет. Мартин закрыл глаза на секунду, потом открыл и посмотрел на Джухуна с выражением, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё — чему Джухун не решился дать имя. — Ладно, — сказал Мартин, вставая. — Я схожу в аптеку. Ты сиди, не двигайся. И не вздумай готовить себе что-то, я потом суп сварю. — Не надо. — Надо, ёжик. — Мартин уже надевал куртку (свою. Чёрный пуховик, за которым пришел). Дверь закрылась. Джухун остался один. Он лежал на диване, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, под слоем температуры и слабости, разливается что-то тёплое. Не от болезни — от этого странного, раздражающего, невыносимого человека, который только что назвал его «ёжиком» и пошёл в аптеку. Почему он это делает? — в который раз спросил себя Джухун. — Почему не может просто оставить меня в покое? Но ответа не было. Или он был, но Джухун не хотел его знать. Мартин вернулся через полчаса. Принёс пакет лекарств — жаропонижающие, спрей для горла, витамины, какие-то травяные сборы. И продукты — курицу, лук, морковь, чеснок, рис, яйца, имбирь, лимоны. — Ты продуктов купил на неделю, — прохрипел Джухун, глядя на пакеты. — На день, — поправил Мартин, выгружая всё на маленькую кухню. — Придётся тебя кормить, пока не встанешь. Сам ты не справишься. — Я справлюсь. — Нет, не справишься. — Мартин обернулся, и в его глазах мелькнула такая твёрдость, что Джухун не стал спорить. — Сиди. Мартин включил воду, помыл руки, достал разделочную доску и нож. Запах лука и чеснока наполнил квартиру. Джухун смотрел, как Мартин режет овощи — быстро, ловко, без лишних движений. Видно было, что он привык готовить. Не как профессионал, а как человек, который живёт один и не хочет умереть с голоду. — Ты где научился? — спросил Джухун. — Мама научила. — Мартин бросил лук в кастрюлю, добавил морковь. — Я жил с ней до шестнадцати, потом переехал. Но супы варить умею. И яичницу. Ещё макароны и гречку. — Всё? — Всё. — Мартин усмехнулся. — А что, много надо? Джухун не ответил. Он смотрел на спину Мартина, на его светлые волосы, на то, как он помешивает бульон, и чувствовал, как веки тяжелеют. Температура поднялась, наверное. Или просто навалилась усталость от всего — от болезни, от этой нелепой заботы, от того, что он не мог даже встать и выгнать Мартина. Через час суп был готов. Куриный бульон с лапшой, ярко-жёлтый от моркови, пахнущий чесноком и имбирём. Мартин налил его в миску, поставил на стол, придвинул стул. — Ешь, — сказал он. — Потом лекарство. Джухун сел за стол. Руки дрожали, ложка плохо слушалась, но бульон был горячим, наваристым, и после первых глотков в желудке разлилось тепло. Он съел почти всю миску, хотя обычно не мог есть, когда болел. — Спасибо, — сказал он, отодвигая пустую посуду. — Пожалуйста, ёжик. — Мартин забрал миску, вымыл её, поставил сушиться. Потом открыл аптечный пакет, достал таблетки. — Выпей. Джухун выпил. Вода была горьковатой — или это таблетки так действовали. — Ложись, — Мартин кивнул на диван. — Я постелю. — У меня есть постель. — Там холодно. — Мартин уже шёл в спальню, доставал из шкафа чистое бельё. — На диване тепло, я в общем коридоре батарею открыл. Ты на диване и будешь спать. — Это не твой диван. — Нет, это твой. — Мартин бросил на диван простыню, положил подушку, достал из шкафа плед (толстый, шерстяной, бежевый). — А я буду спать на полу, если что. — На полу — дураки спят. Иди к себе. — К себе я пойду, когда ты уснёшь. — Мартин сел на край дивана. — Спорить бесполезно, ёжик. Я упрямее. Джухун хотел сказать что-то едкое, но слова не шли. Температура поднялась, в глазах двоилось, и вдруг стало всё равно — кто на каком полу спит, кто кому помогает, кто как называется. — Ладно, — сказал он и лёг, укрываясь пледом. Мартин сидел рядом, смотрел в окно. Солнечный свет падал на его лицо, делая черты мягче. Джухун закрыл глаза и провалился в сон. Проснулся он от того, что кто-то гладил его по спине. Нежно, медленно, по кругу — по лопаткам, по позвоночнику. Джухун открыл глаза — в комнате было темно, только ночник горел на столе. Мартин сидел на краю дивана, и его ладонь двигалась по спине Джухуна — не интимно, а успокаивающе, как гладят ребёнка с температурой. — Ты горячий, — сказал Мартин тихо. — Я принёс мокрое полотенце. Он положил что-то прохладное Джухуну на лоб. Джухун вздохнул — стало легче. — Который час? — спросил он, голос сел совсем. — Половина второго. Ты бредил. — Чем? — Не разобрал. Что-то про стены и про лестницу. И про чай. — Мартин убрал полотенце, смочил его снова, положил обратно. — Ты, оказывается, даже в бреду бываешь колючим. — А ты... — Джухун запнулся, хотел сказать «ты везде лезешь», но вышло: — А ты почему не спишь? — Боюсь, что ты умрёшь и мне придётся тело выносить. — Умру — обрадуешься. — Врёшь, ёжик. — Мартин чуть наклонился, и Джухун почувствовал его дыхание — тёплое, с запахом чая. — Не обрадуюсь. И ты знаешь. Они помолчали. Джухун смотрел на ночник — жёлтое пятно света на стене, на потолке, на лице Мартина. Сейчас, в полутьме, Мартин выглядел не наглым и уверенным, а уставшим и очень молодым. — Мартин, — сказал Джухун. — М? — Ты... зачем тебе это? Я болен, я противный, я тебя посылаю постоянно, грублю... Зачем ты здесь? Мартин не ответил сразу. Он убрал полотенце с лба Джухуна, положил его в тазик, стоящий на полу. Потом посмотрел на Джухуна долгим взглядом — как тогда в парке, когда играл на гитаре. — Потому что ты мой сосед, — сказал он наконец. — Потому что у нас стены тонкие, и я слышу, как ты кашляешь. Потому что ты один, и рядом нет никого, кто бы сходил в аптеку. Потому что... — он запнулся, вздохнул. — Потому что мне не всё равно. — Соседям бывает всё равно. — А я не все соседи. Он накрыл Джухуна пледом — тщательно, заботливо, заправил края под подушку. — Спи, ёжик, — сказал он. — Я рядом. Джухун закрыл глаза. Внутри, под температурой и слабостью, шевельнулось что-то, чему он не хотел давать волю. Но сил сопротивляться не было. — Спасибо, — прошептал он. — Пожалуйста. Мартин посидел ещё немного, потом встал, накинул куртку и вышел — наверное, к себе. Но через десять минут вернулся со своим пледом (синим, клетчатым), постелил на полу в коридоре и лёг. — Ты что делаешь? — спросил Джухун, не открывая глаз. — На полу сплю. Вдруг тебе ночью помощь понадобится. — Идиот. — Сам ты идиот. — Мартин уже почти уснул, потому что голос стал сонным, вязким. — Спи, ёжик. Утро вечера мудренее. Джухун не спорил. Он слушал, как Мартин дышит за стеной (тонкой, разделяющей их только условно). Дыхание было ровным, спокойным. И это почему-то помогало — не чувствовать себя совсем одиноким. Утром Джухун проснулся от того, что кто-то возился на кухне. Запах куриного бульона и поджаренного лука снова наполнял квартиру. Он открыл глаза — в комнате было светло, часы показывали половину девятого. Плед сполз на пол — видимо, он метался во сне. Ночник был выключен, полотенце лежало в тазике. И на стуле... На стуле висела его футболка — свежая, чистая, выстиранная. Видимо, Мартин постирал ту, в которой он спал, пока Джухун спал. — Ты проснулся? — Мартин выглянул из кухни. Под глазами виднелись круги — спал на полу, конечно, не выспался. Но улыбался. — Температура есть? — Не знаю, — Джухун сел, по привычке потянулся — голова почти не кружилась. — Кажется, прошла. — Дай градусник. Мартин принёс градусник, Джухун померил — тридцать шесть и шесть. Норма. — Ну вот, — Мартин выдохнул с облегчением, — а ты боялся. — Я не боялся. Я просто... — Джухун не договорил. — Просто мучил меня всю ночь, — закончил Мартин. — Бредил, метался, ещё и дрался во сне. — Неправда. — Правда, правда. — Мартин улыбнулся, и в его улыбке была такая тёплая, знакомая насмешка, что Джухун почти улыбнулся в ответ. Мартин принёс завтрак — овсянку (противную, как и всё овсяное) и чай с лимоном. Джухун съел овсянку, потому что не хотел обижать. Выпил чай. Помыл за собой посуду (хотя Мартин протестовал). — Сиди, — сказал Мартин. — Я уберу. — Я не инвалид. — Ещё не вышел на работу — инвалид. Сиди. Джухун сел. Смотрел, как Мартин вытирает стол, моет кастрюлю, раскладывает лекарства на тумбочке — утро, день, вечер. — Мартин, — позвал он. — М? Джухун помолчал, собираясь с мыслями. Слова давались тяжелее, чем когда он кашлял. — Ты... спасибо тебе. Не только за суп и лекарства. За всё. Что не прошёл мимо. Ни тогда, с потопом, ни сейчас. Мартин замер с губкой в руке. Повернулся, посмотрел на Джухуна долгим взглядом — тем самым, от которого у Джухуна внутри всё переворачивалось. — Ёжик, — сказал Мартин тихо. — Ты же знаешь. Я не могу пройти мимо. — Почему? — спросил Джухун, хотя боялся ответа. — Потому что... — Мартин положил губку, вытер руки полотенцем. Подошёл к дивану, сел рядом — близко, так, что колено коснулось колена Джухуна. — Потому что ты не просто сосед. Ты... колючий, противный, вечно недовольный, но... — он вздохнул, провёл рукой по своим волосам. — Ты мне нравишься, Джухун. Не как сосед. Как... не знаю. Как человек, с которым я хочу пить чай. И чинить краны. И спорить о том, какая краска лучше. Джухун замер. Сердце стукнуло раз, другой, потом пустилось вскачь, хотя температура была нормальной. — Ты это серьёзно? — спросил он хрипло. — Вполне, — сказал Мартин. Они сидели молча. Джухун смотрел на свои руки, Мартин — на него. В комнате было тихо — даже вентиляция не гудела, как будто затаила дыхание. — Я не знаю, что тебе ответить, — наконец сказал Джухун. — Я... я никогда не... у меня не было... — Ничего не говори, — Мартин коснулся его плеча — мягко, задерживая чуть дольше, чем обычно. — Ты болен. Ты устал. И я не жду ответа сейчас. Я просто сказал, чтобы ты знал. Он встал, собрал пакеты, сунул в них остатки продуктов. — Я пойду к себе, — сказал он. — Поспи. Выздоравливай. А вечером я зайду проверить. Он уже был в дверях, когда Джухун окликнул его. — Мартин. — М? — Чайник вскипит через пять минут, — сказал Джухун. — Если хочешь... Мартин обернулся. Улыбнулся — не нагло, не победно, а как-то неуверенно, почти робко. — Хочу, — сказал он. — Очень хочу. Он вернулся. Сел на диван. Джухун встал, пошёл на кухню, заварил чай. Две кружки. Поставил на стол. Сел рядом. Они пили чай молча. И в этом молчании не было напряжения. Только тишина, и снег за окном, и запах лекарств — но это уже не важно. Важно было то, что они сидели рядом. И это было правильно.