Цвет моего счастья

Глава 1. Новая жизнь, старые правила Утро. Решение Эвелин проснулась за час до будильника. Это была старая привычка — просыпаться рано в важные дни. Организм не обманешь: даже если разум твердит «мне всё равно», тело помнит, как перед первым днём в новой школе у неё сводило живот от страха. Сейчас страха не было. Была холодная, выверенная решимость. Она встала, прошла босиком по холодному полу в ванную. Квартира пахла свежим ремонтом и пустотой — родители купили её месяц назад, когда Эвелин сказала, что больше не может оставаться в городе, где её травят. «Хочешь учиться в другом месте? Пожалуйста», — сказал отец, которому было всё равно, лишь бы она не ныла. Мать заплакала, но подписала документы на квартиру. Эвелин не обижалась на родителей. Они были не злыми — просто уставшими от её «проблем», которых они не видели. «Ты преувеличиваешь», «Тебе просто кажется», «Девочки всегда завидуют красивым, это нормально». После сотого такого разговора она перестала ждать от них защиты. Теперь она защищала себя сама. Эвелин встала перед зеркалом и посмотрела на себя долгим, изучающим взглядом. Тёмные волосы спутанными волнами падали на плечи. Зелёные глаза — цвет молодой листвы, ей часто говорили — смотрели спокойно, без вызова, но и без желания спрятаться. Скулы высокие, губы полные, кожа светлая, без единого недостатка. Она знала, что красива. Это был не нарциссизм — это был факт, который ей вбили в голову чужие взгляды и чужая злость. В школе она пробовала быть незаметной. Носила очки без диоптрий. Сутулилась. Красила волосы в мышиный русый. Отросшие корни выдавали натуральный тёмно-каштановый, и тогда она носила шапки даже в классе. Это не помогло — девочки всё равно её ненавидели. Потому что проблема была не в одежде и не в причёске. Проблема была в том, что она родилась с таким лицом, а они — с другим. Однажды в раздевалке после физры старшеклассница прижала её к шкафчикам и прошипела: «Ты думаешь, раз ты красивая, тебе всё можно? Мой парень вчера на тебя смотрел. Ещё раз увижу — разобью твою кукольную мордашку». Эвелин тогда не ответила. Она смотрела на ауру этой девочки — кипящую болотную зелень зависти, в которую был вкраплен ржавый стыд. Потому что девчонка сама знала, что её парень смотрит на других не потому, что Эвелин «зовёт», а потому что он сволочь. Но легче было ненавидеть красивую новенькую, чем признать, что твой парень тебя не ценит. Эвелин выучила этот урок: люди не хотят видеть правду. Они хотят видеть то, что им удобно. Поэтому сегодня она надела простую белую футболку, синие джинсы и белые кроссовки. Чистое лицо без макияжа, волосы распущены. Всё просто. Всё честно. Никакой провокации. «Я не буду прятаться, — сказала она своему отражению. — Я ничего им не сделала. Им просто не нравится, что я существую в том же пространстве, что и их парни. Это не моя проблема». Она усмехнулась собственному отражению и взяла рюкзак. — Пошли вы все, — пробормотала она. — Я буду жить, как хочу. Она не договорила вторую часть — «и никого не впущу в свою жизнь настолько близко, чтобы мне снова сделали больно». Но она это знала. Это было её главное правило в новой жизни. Не сближаться. Вежливо. Дистанционно. Безопасно. Университет искусств имени Хейзел Грант находился в старом районе города, где мостовые были вымощены брусчаткой, а в воздухе пахло типографской краской и цветущими липами. Эвелин выбрала его, потому что он был далеко от дома — три часа на поезде — и потому что здесь никто не знал её историю. Она вошла в главный корпус за пятнадцать минут до первой лекции. В вестибюле пахло кофе, старыми книгами и лаком для волос. Студенты толпились у расписания, пили кофе из картонных стаканчиков, смеялись, спорили. Нормальная студенческая жизнь, которой у Эвелин никогда не было. Она нашла аудиторию 217, села на третью парту у окна — не в первый ряд (слишком вызывающе), не в последний (слишком по-жертвенному). Ровно посередине. И только когда рюкзак оказался на коленях, а тетрадь раскрыта, она позволила себе оглядеться. Эвелин видела ауры с детства. Она не помнила момента, когда это началось, — как не помнишь момента, когда научился различать цвета. Это было просто данностью: вокруг каждого человека — прозрачное сияние, меняющее оттенки в зависимости от эмоций, мыслей, состояния души. Мать считала, что у неё богатое воображение. Учителя — что она «слишком чувствительная». Врач, к которому её водили в двенадцать лет, сказал: «Синдром повышенной эмпатии, не опасно, перерастёт». Она не переросла. К шестнадцати годам она научилась классифицировать цвета: · Болотная зелень — зависть. Классика школьных коридоров. · Грязно-алый — похоть. Смешанный со страхом, если человек знает, что это неправильно. · Ржавый — обида, которая переросла в хроническую боль. · Белый с серым отливом — равнодушие под маской доброжелательности. Аура большинства взрослых. · Ярко-золотой — искренняя радость. Встречается редко, как бриллианты в песке. · Чёрный — не зло, как думают многие. Чёрный — это отсутствие света. Отчаяние, депрессия, смертельная усталость. Чёрных аур она боялась больше всего. Был ещё красный — гнев. Синий — грусть. Жёлтый — любопытство. Фиолетовый — творческая энергия. Тысячи оттенков, десятки комбинаций. Со временем она научилась отфильтровывать эту информацию, чтобы не сойти с ума. Но отключить дар полностью не могла. Он всегда работал на фоновом режиме, как второе зрение. Сейчас, сидя в аудитории 217, она быстро пробежалась взглядом по лицам и аурам сокурсников. И выдохнула. Ничего опасного. Любопытство (жёлтое, разных оттенков — от лимонного до золотистого). Обычная заинтересованность (бледно-оранжевое, как апельсиновый сок на просвет). Кое-где вялая неприязнь (болотное, но без энергии, такое быстро гаснет). И ни капли той концентрированной, кипящей зависти, которую она помнила по школе. — Всё нормально, — прошептала она себе. — Ты справишься. Лекция по истории искусств Преподавательницей оказалась женщина лет пятидесяти с короткой седой стрижкой и аурически-смешанным цветом: глубокий синий (интеллект), тёплая охра (доброта) и редкие золотые искры (любовь к своему делу). Эвелин почти сразу прониклась к ней симпатией — такие ауры не врут. — Добро пожаловать на первый курс теории искусств, — сказала женщина, представившись профессором Делани. — Те, кто ждал лёгкой прогулки, могут идти прямо сейчас. Остальным советую слушать внимательно. Первый семестр мы будем говорить о том, как искусство обманывает зрителя. Как цвет, свет и композиция создают иллюзию, которую мы принимаем за правду. Эвелин невольно улыбнулась. Она знала об иллюзиях всё — может быть, даже больше, чем профессор Делани. Взгляды К середине лекции она поймала на себе взгляды. Много взглядов. Парни смотрели по-разному: одни быстро отводили глаза, когда она поднимала голову; другие, наоборот, пялились откровенно, проверяя, заметит ли она. Их ауры были в основном оранжевыми (интерес) и розовыми (симпатия, пока без примесей). Ни одного грязно-алого — и это было хорошо. Девушки смотрели сложнее. Изучающе. Оценивающе. Одна, с длинными русыми волосами и острым подбородком, смерила её взглядом с головы до ног, и в её ауре мелькнула болотная искра — быстрая, как вспышка. Эвелин заметила. Но искра погасла почти сразу, сменившись жёлтым любопытством. «Хороший знак», — подумала Эвелин. — «Может, здесь всё будет иначе». Она отвернулась к окну и перестала смотреть по сторонам. Пусть смотрят. Это не её проблема. После первой пары к ней подошла девушка. Она была круглолицей, с веснушками на переносице и короткими рыжими волосами, собранными в неаккуратный пучок. Улыбалась так широко, что казалось — сейчас лопнет от дружелюбия. — Привет! Ты новенькая? Я Микаэла. Можно просто Мика. Ты с какого факультета перевелась? Эвелин заметила её ауру: мягкая коралловая, тёплая, без единой тёмной примеси. Желание подружиться, искреннее, почти детское. Такие ауры бывают у людей, которых жизнь ещё не сильно ударила. Эвелин почувствовала укол совести — она видела, что Микаэла действительно хорошая. Но правило есть правило. — Эвелин, — ответила она вежливо, закрывая тетрадь. — Я перевелась с факультета дизайна. Просто поняла, что история искусств мне ближе. — Круто! А давай на обеде встретимся? Я покажу тебе столовую, а то здесь пятый корпус — лабиринт, все первокурсники теряются. У меня как раз окно между второй и третьей парой... — Спасибо, — Эвелин надела самую тёплую улыбку из своего арсенала — ту, которая ничего не обещала. — Я, наверное, сама посмотрю. Мне нужно привыкнуть к кампусу, понимаешь? Микаэла чуть сникла, как цветок без воды. Её коралловая аура потускнела до бледно-розовой. — Ну, если что — я в 307-й, на дизайне интерьеров. Всегда рада помочь. — Обязательно, — соврала Эвелин. Микаэла ушла, а Эвелин почувствовала лёгкое сожаление. Мика была хорошей. Но хорошие люди тоже делают больно — просто случайно, не специально. А Эвелин больше не хотела рисковать. Вторая пара проводилась в светлой мастерской на втором этаже. Мольберты, запах скипидара и карандашной стружки, высокие окна, выходящие во внутренний дворик. Эвелин выбрала место в углу, у стены, откуда был виден весь класс. Преподаватель — мужчина лет тридцати с бородкой и усталыми глазами — дал задание: нарисовать натюрморт из трёх предметов. Пока она настраивала мольберт, к ней снова подошли. На этот раз — две девушки. Одна высокая, темнокожая, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Вторая миниатюрная, с огромными карими глазами и одетая так, будто собиралась на светское мероприятие, а не на пару. — Привет, — сказала высокая. — Я Зои. А это Эмма. Мы тут присматриваем за новенькими. Ты откуда? Эвелин перевела взгляд на их ауры. У Зои — глубокий фиолетовый (творчество) с примесью охра (упрямство). У Эммы — розово-золотая (любопытство и доброжелательность) с крошечным коричневым пятнышком… неуверенность? Или привычка сплетничать? Эвелин не могла разобрать с первого взгляда. — Эвелин, — представилась она. — Я перевелась. Приехала из северного городка. — Это была правда, но очень обобщённая. — Из северного городка, — протянула Эмма, оглядывая её с ног до головы. Её взгляд задержался на лице Эвелин чуть дольше, чем того требовал этикет. — А там все такие красивые? Вопрос прозвучал как комплимент, но в ауре Эммы мелькнула та самая болотная искра — на долю секунды, но Эвелин увидела. И почувствовала холодное спокойствие: «Ну вот, началось». — Не все, — ответила она ровно, открывая угольный карандаш. — Мне просто повезло с генами. Зои усмехнулась — одобрительно, кажется. — Ладно, Эвелин из северного городка. Мы в столовой в двенадцать. Приходи, если хочешь. Если нет — не приходи. Мы не обижаемся. Они ушли. Эвелин посмотрела им вслед, потом перевела взгляд на натюрморт и начала наносить углём первые штрихи. «Не сближаться», — напомнила она себе. — «Быть вежливой, но недоступной. Это единственный способ остаться целой». Но глубоко внутри, в том месте, где она прятала все свои «но», голос шептал: «А если они не такие, как та школа? А если ты просто боишься?» Эвелин заставила голос замолчать, сильнее нажимая на карандаш. В столовую она пришла, когда очередь уже рассосалась. Взяла салат, суп-пюре из тыквы и чёрный чай. Села за маленький столик у окна, подальше от всех. Ела медленно, наблюдая. Студенты сидели группами по три-пять человек, смеялись, перекидывались едой, спорили. Кто-то читал с телефона, кто-то переписывался, кто-то дремал, положив голову на рюкзак. Ауры над столовой клубились разноцветным облаком: розовая влюблённость, оранжевый голод (буквальный — еда всегда усиливает этот цвет), синяя усталость, золотое веселье. Эвелин чувствовала себя наблюдателем на чужой планете. Она могла бы сидеть с Микаэлой. Или с Зои и Эммой. Могла бы вписаться в любую компанию — её внешность делала двери открытыми, а дар позволял быстро понять, кому можно доверять (почти никому) и кто что о ней думает (слишком много всего). Но она не хотела. Не сегодня. «Первый день, — сказала она себе. — Не надо торопиться. Сначала разберись в обстановке. Потом уже решай, кому можно показать чуть больше, чем просто вежливую маску». Она доела суп, выпила чай и ушла за пятнадцать минут до третьей пары. Третья пара была скучной — введение в культурологию, которую вёл пожилой профессор с аурой цвета мокрой бумаги (безнадёжная скука, умноженная на сорок лет работы по инерции). Эвелин почти не слушала, листая конспект и думая о том, как вернётся в квартиру. Квартира. Это слово всё ещё звучало странно. Её собственная квартира. Ключи от которой лежали в кармане джинсов, приятно оттягивая ткань. Родители купили её три месяца назад, когда Эвелин наконец-то сдала выпускные экзамены и сказала: «Я не останусь здесь. Если вы хотите, чтобы я продолжила учиться, я сделаю это в другом городе». Отец вздохнул, мать заплакала. Но они согласились. Деньги у семьи были — не огромные, но достаточные для небольшой студии в центре подходящего города. «Хочешь учиться — учись, — сказала мать, вытирая слёзы. — Но будь осторожна». Эвелин обещала. И действительно была осторожна. Осторожность была её главным оружием. После пар она вышла из университета и пошла пешком. Можно было доехать на автобусе — три остановки, — но она любила ходить. Особенно весной, когда город пахнул пыльцой и начинающими цвести каштанами. Она прошла через небольшой парк с выцветшим фонтаном в центре. Свернула в тихий переулок между старыми домами с облупившейся штукатуркой. Этот переулок срезал путь минут на десять — и вел прямо к её дому. Дом был старым, довоенной постройки, с высокими потолками и глубокими подъездами, пахнущими влажным камнем. Первый этаж занимал антикварный магазин, который никогда не был открыт — по крайней мере, Эвелин ни разу не видела его работающим. Она уже почти дошла до подъезда, когда заметила их. У подъезда. Трое парней стояли у металлической двери, прислонившись к стене и куря. Не жильцы — слишком модно одеты, слишком расслабленно держатся, как будто здесь у них была своя территория. Эвелин замедлила шаг. Она быстро пробежалась по их аурам и нахмурилась: · Первый — фиолетово-красный, маслянистый цвет навязчивости. Такие бывают у людей, которые не слышат слова «нет». · Второй — грязно-оранжевый, почти коричневый. Самоуверенность, смешанная с пренебрежением. Чувство собственного превосходства, которое не подкреплено ничем. · Третий — хмельно-серый, с красными прожилками. Выпил достаточно, чтобы тормоза отключились, но недостаточно, чтобы отключиться совсем. Они заметили её одновременно. Первый бросил сигарету и улыбнулся — той улыбкой, которая должна была выглядеть дружелюбно, но выглядела хищно. — Эй, красотка, — он сделал шаг вперёд, загораживая вход в подъезд. — Ты здесь живёшь? А мы друзей ждём, скучно. Может, составишь компанию? Эвелин почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Не страха — злости. Старой, выученной злости на мир, который снова и снова решает, что её тело и её лицо — общественное достояние. — Не составит, — сказала она спокойно, не сбавляя шага. Они пошли за ней. — Да ладно, чего ты? — второй дёрнулся вбок, чуть перекрывая ей путь. — Мы красивые, ты красивая. Грех не познакомиться. — Я сказала — нет, — голос Эвелин стал холоднее. Она уже приготовилась к привычному: либо придётся огибать их, как кегли, либо говорить что-то резкое — то, что она отточила за годы школы, когда мальчишки перегораживали дорогу в раздевалку или у выхода из парка. Она открыла рот, чтобы сказать одну из своих любимых фраз («Вам троим нужно в педиатра, а не на свидание»), но не успела. — Она сказала «не составит». Голос был низким, спокойным и очень уверенным. Парень с розовыми волосами Эвелин обернулась. Он стоял в паре метров позади. Высокий — намного выше её, почти на голову. Широкие плечи, уверенная осанка, ноги на ширине плеч — поза человека, который не боится драться, но не ищет драки. Простая чёрная футболка обтягивала натренированные руки. Джинсы, тяжёлые ботинки. Но не это поразило её в первую очередь. Волосы. Ярко-розовые. Не бледно-розовые, не выгоревшие — насыщенные, почти неоновые, как будто он специально красил их каждую неделю, чтобы никто не усомнился: он сам это выбрал. Глаза — голубые. Светлые, почти прозрачные, как лёд на весеннем солнце. И смотрели они спокойно, без агрессии, но так, что трое парней невольно сделали шаг назад. Эвелин перевела взгляд на его ауру — и замерла. Такой сложной ауры она не видела никогда. Внешний слой — ярко-розовый, агрессивно-жизнерадостный, как его волосы. Цвет вызова: «Я здесь, я такой, и мне плевать, что вы думаете». Таким цветом красятся люди, которые давно и мучительно учились себя принимать. Внутренний слой — тёмно-синий, почти индиго. Глубокий цвет человека, который стоял на краю пропасти и заглянул в неё. Не чёрный — чёрный это отчаяние, смерть, пустота. Индиго — это мудрая, тяжёлая глубина. Цвет тех, кто видел смерть близко и вернулся. Третий слой — серебряные искры, редкие и острые, как битое стекло. Боль, которая не прошла до конца. Старая, но живая. Искры рассыпались и сходились снова, пульсируя в такт дыханию. Такой ауры не могло быть у двадцатилетнего парня. Такие ауры бывают у стариков, прошедших войны, или у людей, переживших клиническую смерть. Эвелин почувствовала, как её собственное сердце забилось быстрее — не от страха, от изумления. Она смотрела на его ауру как на загадку, которую нужно разгадать. Первый из троих — фиолетово-красный — попытался восстановить контроль. Он выпрямился, сжал кулаки. — Слышь, розовый, ты к кому? Это наши дела. Парень с розовыми волосами не повысил голос. Он просто сделал шаг вперёд — лёгкий, почти ленивый — и троица неосознанно отступила ещё на шаг. — Я сказал, — повторил он с той же интонацией, которую можно было бы использовать для обсуждения погоды. — Она не хочет знакомиться. Вы не глухие. Вопросы? Грязно-оранжевый дёрнулся, собираясь огрызнуться, но хмельно-серый схватил его за локоть. — Погнали, — пробормотал он. — Тут неинтересно. Они ушли, бормоча себе под нос что-то про «ненормальных» и «психбольницу». Их ауры подёрнулись серым унижением — цветом, который Эвелин знала очень хорошо. Парень с розовыми волосами проводил их взглядом, повернулся к Эвелин. — Ты в порядке? — спросил он. В его голосе не было геройства. Не было «я тебя спас, теперь ты моя». Только усталая вежливость человека, который делал это уже не раз и не ждёт за это награды. — Я бы справилась, — ответила Эвелин, и это было правдой. Но почему-то она не добавила привычное «иди своей дорогой». Она смотрела на его ауру и никак не могла отвести взгляд. Он кивнул, коротко и спокойно. Развернулся и пошёл в сторону парка. Просто развернулся. Не представился. Не спросил, как её зовут. Не попросил номер телефона. Не сделал ни одной из тех вещей, которые делали все парни после того, как «случайно помогали» красивой девушке. Эвелин смотрела ему вслед. Его широкая спина в чёрной футболке. Розовые волосы мерцали в свете уличного фонаря, превращаясь то в малиновые, то в персиковые. «Он даже не спросил, как меня зовут», — поняла она. И это было так странно, так непохоже на всё, что она знала о парнях, что она простояла на тротуаре ещё минуту, глядя в пустой переулок. Правила новой жизни говорили: не сближайся. Не подходи. Не доверяй. Но её дар, который никогда не ошибался, говорил другое: этот человек не опасен. Этот человек — загадка. А загадки Эвелин не умела оставлять неразгаданными. Квартира. Одиночество Она поднялась на третий этаж — лифта в старом доме не было, и ступеньки скрипели под ногами протестующими звуками. Ключ повернулся во втором замке с мягким щелчком, который она уже полюбила. Эвелин вошла, повесила рюкзак на крючок и остановилась посреди комнаты. Квартира была маленькой — студия с высокими потолками и огромным окном, выходящим во внутренний двор. Стены были выкрашены в мягкий серо-голубой цвет, полы — старый деревянный паркет, который пел под ногами. Мебели было минимум: кровать у стены, большой письменный стол у окна, платяной шкаф, пара стульев. Кухня занимала угол: холодильник, две конфорки, раковина, несколько шкафчиков. Родители хотели купить что-то побольше и «помоднее», но Эвелин настояла на этой. Потому что она была её. Пахло здесь не дешёвым ремонтом и свежей краской, а старым деревом и тишиной. Она скинула кроссовки, прошла к окну и села на широкий подоконник, поджав ноги. Город за окном темнел. Где-то горели фонари, где-то зажигались окна — жёлтые квадратики тепла. Эвелин смотрела на них и думала. Она думала о Микаэле с её коралловой аурой, о Зои и Эмме с их творческими и сплетническими искрами. О профессоре Делани, которая говорила про иллюзии. О парнях у подъезда с их маслянистыми цветами. Но больше всего — о нём. О парне с розовыми волосами, который даже не спросил её имени. Его аура Эвелин прокручивала в голове то, что увидела, раскладывая по полочкам. Внешний слой — розовый. Значит, он не боится быть замеченным. Значит, он уже принял себя таким, какой есть. Или делает вид, что принял — розовый может быть и маской. Но тогда под маской должно быть что-то другое. Внутренний слой — индиго. Самый интересный. Индиго — цвет ночного неба перед рассветом. Цвет людей, которые пережили потерю — не вещей, а смыслов. Потеряли веру в себя, в других, в справедливость — и заново собрали себя из осколков. Такие ауры бывают у пожарных, вытаскивающих людей из огня, у врачей, теряющих пациентов, у солдат, вернувшихся с войны. И у тех, кто пережил клиническую смерть. Серебряные искры — это то, что остаётся от физической боли, которая стала частью личности. Не просто «было больно». А «эта боль изменила меня навсегда». Эвелин поёжилась. Ей стало почти страшно — не за себя, а за него. И это было странное чувство: она никогда раньше не боялась за незнакомцев. Она посмотрела на свои руки. На запястье — старая метка, которая почти исчезла. Её никто не бил физически. Но душевные шрамы не исчезают так же легко, как синяки. — Может, нам обоим есть что скрывать, — тихо сказала она пустой квартире. Впервые за долгое время она хотела нарушить собственное правило. Не для того, чтобы найти любовь или дружбу. А просто чтобы узнать: как зовут парня с розовыми волосами и аурой индиго. Потому что его аура была единственной за весь день, которую она не смогла прочитать до конца. В ней была глубина, которую не охватить одним взглядом. А это значило, что он был единственным, кто мог её удивить. Эвелин спустилась с подоконника, налила себе чай и села за письменный стол. Новый дневник — чистый, не исписанный — лежал перед ней. Она взяла ручку, подумала и написала одну фразу: «Сегодня я встретила человека, которого не понимаю. И почему-то это главное, что случилось со мной за последние три года». Она закрыла дневник, допила чай и легла спать. Завтра будет второй день новой жизни. И, возможно, она нарушит хотя бы одно из своих правил.