Цвет моего счастья

Глава 2. Центр тяжести Утро. Парк На второй день Эвелин пришла в университет за час до первой пары. Она не была «отличницей, которая учится ночами». Просто ей не хотелось сидеть в пустой квартире, где стены давили тишиной, а мысли возвращались к одному и тому же — к парню с розовыми волосами и аурой индиго. Она прошла через главный корпус, кивнула вахтёру, который уже запомнил её вчера («Новенькая-то, вон какая видная» — его аура была доброй, сизо-голубой), и вышла во внутренний двор. Но вместо того чтобы сразу идти в аудиторию, свернула в небольшой парк за университетом. Место оказалось уютным. Старые липы, скамейки, растрескавшаяся плитка дорожек. В центре — фонтан, который ещё не включили, и в его сухой чаше сидели голуби. Атмосфера была почти провинциальной, нестоличной. Эвелин нравилось. Она нашла свободную скамейку, села, достала наушники и сделала музыку тише, чем обычно, — чтобы слышать, что происходит вокруг, но не вступать в контакт. И тут она заметила их. Компания расположилась на травянистом склоне у старого дуба, метрах в двадцати от неё. Пять или шесть человек — парни и девушки, все примерно её возраста. Они сидели на пледах, пили кофе из термокружек, смеялись, перебрасывались шутками. Эвелин невольно перевела взгляд на ауры. И удивилась. Почти у всех были хорошие ауры. Не идеальные — идеальных не бывает, — но чистые. Одна девушка — в полосатой шапке и оверсайз-свитере — светилась тёплым персиковым цветом (дружелюбие, смешанное с мягким юмором). Парень рядом с ней — коренастый, с короткой стрижкой — золотисто-жёлтым (любопытство и добродушие). Ещё один, очень высокий и худой, с кудрявыми волосами — светло-фиолетовым (творчество и мечтательность). Ни одного болотного оттенка зависти. Ни одного грязно-алого. Никакой подлой тьмы. «Это что, — подумала Эвелин, — компания хороших людей? Такие бывают?» А потом она увидела его. Он сидел в центре полукруга, облокотившись спиной на ствол дуба. Чёрная футболка, джинсы, тяжёлые ботинки. Розовые волосы были чуть растрёпаны — как будто он только что провёл по ним рукой. Оливер. Так его назвал кто-то из компании, когда окликнул: «Оливер, ты спишь, что ли? Дай совет». Эвелин замерла. Его аура сегодня была другой — мягче, что ли. Внешний розовый слой не кричал «отойдите», а просто… был. Как цвет его волос, не больше и не меньше. Внутренний индиго пульсировал ровно, без чёрных провалов. Серебряные искры боли почти исчезли — остались только редкие вспышки. Он был расслаблен. Среди своих. Эвелин вдруг поняла, что смотрит слишком пристально. Она отвела взгляд, сделала музыку громче и уставилась в телефон, делая вид, что читает ленту. Но краем глаза она продолжала наблюдать. Волна Оливер что-то сказал — Эвелин не слышала, но увидела, как компания дружно засмеялась. Он говорил спокойно, без надрыва, но все слушали его. Даже когда он молчал, взгляды то и дело возвращались к нему, как к центру тяжести. «Альфа», — подумала Эвелин. Но тут же поправила себя: не альфа в животном, доминантном смысле. Просто человек, вокруг которого естественным образом собираются другие. Не потому что он командует, а потому что с ним спокойно. Она смотрела, как он поправляет кружку, которая завалилась у девушки в полосатой шапке. Как слушает парня с кудрявыми волосами, кивая и иногда вставляя короткие реплики. Как смеётся — негромко, без желания привлечь внимание, но так, что смех будто бы тёплый. Эвелин поймала себя на том, что улыбается. И тут же испугалась своей улыбки. «Не сближайся, — напомнила она себе. — Ты их не знаешь. Они хорошие — сейчас. Но люди меняются». Она уже собралась встать и уйти в корпус, когда Оливер поднял голову. И посмотрел прямо на неё. Они встретились взглядами на несколько секунд — очень долгих, очень странных секунд. Эвелин почувствовала, как её собственная аура (она почти никогда её не видела, но сейчас почувствовала) вспыхнула оранжево-красным — смесью смущения и паники. Оливер медленно поднял руку. И помахал ей. Не кокетливо. Не приглашающе. Просто — узнал, привет, как дела? — как старому знакомому, которого случайно встретил в парке. Компания мгновенно заметила его жест и повернула головы в сторону Эвелин. Подколы Она не слышала их разговора, но увидела достаточно, чтобы понять: · Парень с кудрявыми волосами толкнул Оливера локтем в бок и ухмыльнулся. · Девушка в полосатой шапке прикрыла рот рукой, округлив глаза (и её персиковая аура вспыхнула розовым — восторг). · Коренастый парень что-то сказал, показывая на Эвелин, потом на Оливера — и все засмеялись. · Оливер дёрнул плечом — то ли смущённо, то ли отмахиваясь — и что-то ответил, отчего смех стал только громче. Эвелин не нужно было слышать слова. Она видела по их аурам: никакой злобы, никакого унижения. Это был добрый, тёплый смех. Такие подколы — это у друзей, которые любят друг друга. Но её собственное тело не знало доброго смеха. Оно знало только тот смех, которым встречали её в школе: когда девчонки перешёптывались, показывая пальцами, а потом взрывались хохотом, когда она проходила мимо. Когда парни смеялись ей вслед, обсуждая, «какая она красивая, но дура наверняка». Эвелин встала. Резко, слишком резко. Наушники выпали из ушей, повиснув на проводе. Она не побежала — бегать было бы унизительно. Она пошла быстрым, твёрдым шагом к корпусу, стараясь не смотреть в сторону дуба. Затылком она чувствовала их взгляды. Внутри всё кипело: стыд, злость, страх — старый, как школьные коридоры. «Они просто смеются, — говорил ей рациональный голос. — Друзья подкалывают друга, который помахал незнакомой девушке. Это не про тебя». Но другой голос, более старый и громкий, кричал: «Они смеются над тобой. Всегда смеялись. Не верь им. Уходи, пока не сделали больно». Эвелин вошла в корпус и почти побежала по лестнице на второй этаж. Аудитория. Голоса Она дошла до аудитории 217 за пятнадцать минут до начала. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса. — ...видели её вчера? Новенькую, с тёмными волосами. Она просто... вау. Эвелин замерла у двери, не входя. Девяти признакам своего дара она научилась за годы — различать голоса в любой ситуации. — Да, видели. Красивая, ничего не скажешь, — это был голос Зои. Той самой, с короткой стрижкой, которая вчера говорила: «Мы не обижаемся». Её фиолетовая аура сейчас, наверное, пульсировала любопытством. — Красивая, но холодная как лёд, — добавила Эмма. Миниатюрная, с огромными глазами. — Я к ней вчера подошла, она односложно отвечала и смотрела сквозь. Как будто я пустое место. — Да ладно, может, просто стеснительная? — это был незнакомый голос, ещё одна девушка. — Стеснительные так не смотрят, — отрезала Эмма. — У небя взгляд как у рентгена. Чувствуешь себя под микроскопом. Зои хмыкнула: — А может, она просто не хочет дружить? У каждого свои причины. — Какие причины? — возмутилась Эмма. — Вы видели её квартиру? На первом занятии проговорилась, что родители купили ей отдельную квартиру. А нам тут по общагам мыкаться. Папина дочка, наверное. Эвелин сжала челюсть. «Папина дочка». Как будто её родители купили ей квартиру от любви, а не потому, что им было проще заплатить, чем разбираться в её проблемах. Как будто она просила эту квартиру. — Эмм, хватит, — осадила Зои. — Ты её не знаешь. — А ты знаешь? — парировала Эмма. — Она сама не хочет знакомиться. Или считает себя лучше нас. Такие обычно либо через месяц плачут в туалете, что никто с ними не дружит, либо становятся королевами курса и плюют на всех с высокой колокольни. — А может, у небя просто был плохой опыт? — тихо сказала Микаэла. Эвелин узнала её голос — рыжая веснушчатая девушка из столовой. Та самая, с коралловой аурой, которую она отшила в первый день. — Ты о чём? — спросила Эмма. — О том, — голос Микаэлы стал твёрже, — что не все обязаны быть открытыми в первый же день. Может, она прошла через что-то, что вы не представляете. Может, ей нужен не допрос, а просто время. И вообще, Эмма, ты её обсуждаешь за спиной, а сама вчера пыталась с ней подружиться. А если она это услышит? — И что? — фыркнула Эмма. — Что она мне сделает? Посмотрит свысока? — Нет, — Микаэла говорила спокойно, но в её голосе появились стальные нотки. — Она просто лишний раз убедится, что здесь такие же, как в её прошлой школе. И будет права. Наступила тишина. Эвелин стояла за дверью. В горле стоял ком. Не от обиды — обида была привычной, как старая одежда. А от неожиданности. Микаэла, которую она отшила, которая ей ничего не должна, — защищала её перед другими. «Почему? — подумала Эвелин. — Я была с ней холодна. Я почти сказала «отстань» своей вежливой улыбкой. Почему она…» Потом она услышала, как Эмма вздыхает: — Ладно, ладно, ты права. Перегнула. Просто она такая… странная. Эвелин толкнула дверь. Вход Она вошла медленно, не хлопая, но так, чтобы все её заметили. В аудитории было человек десять — Зои, Эмма, Микаэла, несколько парней и девушка, которую она не узнала. Разговор мгновенно стих. Эвелин видела, как изменились их ауры. У Эммы — вспышка ржавого стыда. У Зои — тёмно-синее сожаление. У Микаэлы — коралловое с золотыми искрами (не испуг, а решимость — будто она готовилась защищать Эвелин даже сейчас). Она остановилась в центре аудитории, положила рюкзак на парту и повернулась к компании. Голос был спокойным. Тихим. Но его было слышно всем. — Вы говорили обо мне. За дверью. Я всё слышала. Эмма побледнела. Зои отвела взгляд. Эвелин смотрела прямо на Эмму. — «Папина дочка». «Холодная как лёд». «Считает себя лучше нас». И моя любимая — «через месяц будет плакать в туалете». Она сделала паузу. В аудитории можно было услышать, как муха пролетит. — Всё это вы готовы были говорить за моей спиной. Вопрос: почему вы не скажете это мне в лицо? Эмма открыла рот, закрыла. Её аура стала серой — страх смешанный со стыдом. — Я… — начала она. — Нет, — перебила Эвелин. — Я не для того вошла, чтобы слушать оправдания. Я для того, чтобы вы знали: вы можете говорить обо мне всё что угодно. За моей спиной, в столовой, в соцсетях. Мне всё равно. Но если вы считаете, что я «ставлю себя выше», — вот она я. Перед вами. Говорите в лицо. Она обвела взглядом всех — Зои, незнакомых парней, Микаэлу (на которой взгляд задержался чуть дольше, с благодарностью, которую никто, кроме Мики, возможно, не заметил). — Не хотите говорить? Тогда, может, перестанете обсуждать? Она села на своё место — третья парта у окна. Достала тетрадь, ручку. Развернулась лицом к доске. Никто не произнёс ни слова. После Профессор Делани вошла через минуту, и занятие началось, как ни в чём не бывало. Но аура в аудитории была странной — натянутой, как струна. Эвелин не оборачивалась. Она смотрела в окно, на старые липы, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она нарушила своё правило. Не «не сближайся» — это правило она пока не трогала. Она нарушила другое: не привлекай внимания. Не высовывайся. Будь невидимкой. Она только что вошла в комнату, полную людей, и сказала им правду в лицо. В школе она никогда бы на это не решилась. Там она молчала, терпела, стискивала зубы и надеялась, что её оставят в покое. Но здесь… здесь было по-другому. Здесь Микаэла защитила её, не зная ничего. Здесь девочки не кипели от зависти, а спорили, пытаясь понять. Даже Эмма — та самая, с болотной искрой — была не злой, а просто… неловкой? Глупой? Обычной? «Может, — подумала Эвелин, — я ошиблась. Может, здесь не школа. Может, люди здесь другие». Она украдкой посмотрела в сторону Микаэлы. Та писала конспект, но, почувствовав взгляд, подняла голову. Их глаза встретились. Микаэла улыбнулась — тихо, осторожно, без напора. Эвелин не улыбнулась в ответ. Но и не отвела взгляд. Это было маленькое, почти незаметное событие. Но для Эвелин оно значило больше, чем любой разговор. К концу пары к ней никто не подошёл. Эмма и Зои вышли первыми, даже не взглянув в её сторону. Микаэла задержалась, собирая вещи медленнее обычного — как будто ждала, что Эвелин заговорит. Но Эвелин промолчала. Ей нужно было подумать. Она шла по коридору к выходу, переваривая случившееся, и вдруг поняла: она так и не спросила, почему Оливер её защитил. Почему он вообще оказался у её подъезда. Почему его аура такая странная. Почему он помахал ей, а потом позволил друзьям смеяться — но при этом не подошёл. «Слишком много вопросов», — подумала она. В вестибюле она столкнулась. Оливер выходил из дверей деканата, когда она входила в главный холл. — О, — сказал он, останавливаясь. — Привет ещё раз. Близко он был ещё более… заметным. Широкие плечи, спокойный взгляд, эти дурацкие розовые волосы, которые совершенно не сочетались с чёрной одеждой — но почему-то шли ему. Эвелин почувствовала, что её лицо становится чуть теплее. — Привет, — ответила она сухо. — Ты убежала из парка, — он сказал это как факт, без осуждения. — Я не хотел, чтобы мои друзья… они просто дурачатся. Не обращай внимания. — Я и не обратила, — соврала Эвелин. Он кивнул, как будто поверил. Или как будто не поверил, но не стал спорить. Повисла пауза. Эвелин поняла, что впервые стоит с парнем, который не пытается заполнить тишину болтовнёй. Ей это одновременно нравилось и нервировало. — Спасибо, — сказала она. — За вчера. У подъезда. — Не за что, — он пожал плечами. — Я там живу. В соседнем подъезде. Выносил мусор, увидел — решил проверить. Эвелин моргнула. — Ты — мой сосед? — В каком-то смысле, — уголок его рта дёрнулся вверх — не улыбка, но близко. — Давай руку. — Что? — Дай руку, — повторил он терпеливо. Она протянула руку, не понимая зачем. Он взял её запястье (о боже, его пальцы были тёплыми), перевернул ладонью вверх и положил на неё маленький ключ. — От чердака. Там можно сидеть, если надоест квартира. Вид хороший. Запасной ключ был, я беру второй. Он отпустил её руку, развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа. Эвелин смотрела на ключ — маленький, ржавый, на синем шнурке, выцветшем от солнца. — Постой! — крикнула она. Он обернулся. — Как тебя зовут? — спросила она, хотя уже знала. Ей хотелось услышать из его уст. — Оливер, — сказал он. — А тебя? — Эвелин. Он кивнул, как будто запомнил, и вышел на улицу. Она осталась стоять в холле с ключом в руке, чувствуя, как её аура наконец-то перестала быть серо-голубой броней и окрасилась в тёплый персиково-золотой цвет. Тот же цвет, что у его друзей в парке. «Чёрт, — подумала она. — Кажется, мои правила начинают трещать по швам».