Длиннее Тени

Андромеда замерла на пороге своей спальни, всё ещё чувствуя на коже липкую тяжесть. Вдох — и воздух показался ей острее обычного, пронизанным запахами ладана, старого дерева и — далеко, в соседнем крыле — крови. Её собственной крови, которая больше не текла как у людей. — Не сейчас, — прошептала она и рванула завязки туники. Порванная, в пятнах земли, сухой грязи и тёмных разводов (чья это была кровь? Кетсии? Сайласа? Её собственная, из сломанной спины, что срослась за секунды?), она упала на мраморный пол, оставив за собой шлейф запаха подземелья. Следом полетел пояс, сандалии, всё, что носила на себе. Андромеда шагнула в купальню — маленькую комнату, выложенную голубоватым камнем, с неглубоким бассейном, вырубленным прямо в скале. Вода внутри была неподвижной, как зеркало, и холодной. Очень холодной. Служанки наполняли её ещё утром, и за день она успела остыть до ледяной. Девушка спустилась по ступеням, не проверив температуру рукой. Холод обжёг ноги, бёдра, живот, дошёл до груди. Она села на дно, полностью погрузившись, и только тогда позволила себе выдохнуть. Вода вокруг неё окрасилась в грязно-розовый. — Смойся, — приказала она сама себе, набирая пригоршни ледяной воды и растирая лицо, шею, плечи. — Смойся, прошу. Она тёрла до красноты (хотя краснота ли? Кожа под ногтями бледнела, потом серела, потом снова становилась обычной), пока не почувствовала, что от неё больше не пахнет смертью. Только холодом, мокрой шерстью и лавандовым маслом, которым служанки натирали стены. Она вышла из воды, вся дрожа, но не от холода. От того, что в зеркальной глади бассейна мелькнуло чужое лицо. Её лицо, но с глазами, в которых больше не было прежней теплоты. Андромеда наскоро вытерлась куском мягкой ткани, натянула чистое льняное бельё, затем длинную тунику до пят — ту самую, домашнюю, в которой любила завтракать на террасе. Волосы, мокрые и спутанные, откинула за спину. Ни зеркала. Ни взгляда на себя. Она вышла из купальни, шагнула к кровати — широкому ложу под балдахином из выцветшего пурпура — и просто… упала. Не села. Упала. Щекой в подушку, руками обхватив вторую, и тело её наконец перестало быть напряжённой тетивой. И тогда пришли слёзы. Они не были громкими. Никто за дверью не услышал бы этих рыданий — тихих, хриплых, вырывавшихся из горла, которое ещё помнило привкус чужой плоти. Они текли по щекам, впитывались в шёлк наволочки, и вместе с ними уходило что-то последнее. Она плакала по Кетсии — подруге, которую не спасла. По Сайласу — в которого, возможно, когда-то верила. По себе прежней — той, кто собирал травы на лугу и смеялась с нимфами. И по отцу. По его долгой, честной, смертной жизни, которую она теперь переживёт на тысячи лет. — Я чудовище, — прошептала она в подушку. — Такое же, как те, кто гнался за мной в лесу. Луна за окном скрылась за облаком. Где-то в коридоре послышались шаги стражи — тяжёлые, мерные. Никто не постучался. Никто не знал, что царская дочь лежит сейчас в своей постели и оплакивает собственную гибель. А завтра, когда взойдёт солнце — то самое, божественное солнце Гелиоса, — ей придётся улыбаться. И делать вид, что ничего не случилось. Андромеда сжала подушку крепче, заглушая последний всхлип. И уснула. Без снов. Без дыхания, которое теперь не нуждалось в покое. Только тьма. И тихие удары огромного, ненасытного голода, который ждал пробуждения. Утро выдалось ясным. Слишком ясным для того, что в ней поселилось. Солнце Гелиоса пробивалось сквозь полупрозрачные занавеси, золотя мраморный пол и край её кровати. Андромеда открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Веки были сухими — слезы кончились ещё под утро. В висках не пульсировало, сердце не колотилось. Внутри была только пустота, и на самом её дне — тихий, постоянный голод. Она встала. Тело слушалось идеально, без утренней тягучей слабости. Подошла к зеркалу из полированной бронзы — и чуть не отшатнулась. Бледная. Слишком бледная, даже для дочери царя, которая никогда не работала в поле. Глаза подведены тёмными кругами, но не от бессонницы — от чего-то другого, глубинного. Губы — почти белые, без привычной розовой плоти. Андромеда провела рукой по волосам, пригладила их, и на мгновение ей показалось, что её отражение смотрит насмешливо, как тот самый Аполлион две недели назад. — Нужно быть убедительнее, — сказала она отражению. Тихо. Твёрдо. Она выбрала самую светлую тунику — лазурную, с вышивкой по подолу — и накинула сверху плащ цвета топлёного молока. Спрятала руки в длинные рукава, чтобы никто не увидел чрезмерной бледности. Добавила румянец? Нет, сейчас даже пудра из корней марены не спасёт — лучше сделать вид, что легко приболела. Как только она вышла в коридор, её накрыло. Запахи. Тёплые, живые, текущие по венам каждого обитателя дворца. Служанки за углом — тонкий, сладковатый аромат, похожий на молодое вино. Солдаты у входа — тяжёлый, землистый запах, перемешанный с железом. И где-то впереди — самый сильный, самый знакомый. Отец. Андромеда замерла на мгновение, сжимая кулаки под плащом. Её новые, острые клыки (когда они успели вырасти? Она не замечала вчера) чувствительно касались нижней губы. Она приказала себе: держи язык к нёбу, не скалься, не облизывайся. Гептрон Росси сидел в малом триклинии за столом, уставленным плошками с медом, свежим хлебом и оливками. Он был невысок, кряжист, с руками кузнеца — хотя царём стал не по праву крови, а по выбору совета. Седая борода аккуратно подстрижена, в глазах — вечная, неподдельная теплота, которая появлялась только при виде дочери. — Андромеда! — он встал так резко, что скамья едва не опрокинулась. — Дитя моё, на тебе лица нет! Она улыбнулась. Каждое движение губ давалось с трудом — будто мышцы забыли эту форму. — Бессонница, отец. Снились дурные сны. Он подошел, взял её за плечи, всмотрелся в глаза. Андромеда чувствовала, как под его ладонями бьется живая, горячая кровь. Так близко. Так легко — просто чуть склонить голову, коснуться губами его запястья... — Ты холодна, как мрамор зимой, — сказал Гептрон, нахмурившись. — Позвать лекаря? — Нет-нет, — она мягко высвободилась и сделала шаг назад, присаживаясь на край скамьи. — Я уже лучше. Просто устала. Игры, шум, беготня. Ты же знаешь, я не люблю толпу. Отец ничего не заподозрил. Он видел только любимую и единственную дочурку, ту самую, ради которой согласился бы пойти против всего Олимпа. Он налил ей чашу тёплого молока с мёдом, положил лепёшку. — Ешь, — велел он. — Ты худая, как тростинка. Андромеда поднесла лепёшку ко рту. Откусила. Жевать было странно — вкус показался пресным, как сено. Она проглотила через силу, запила молоком. Молоко хотя бы чуть-чуть смочило горло, но не насытило. — Расскажи, что было на состязаниях, — попросила она, просто чтобы слышать голос отца и не думать о том, как наливаются румянцем его щеки от тепла очага. Он рассказывал — шумно, с жестами, с гордостью за атлетов из своего полиса. Андромеда кивала, улыбалась в нужных местах, но слышала другое. Слышала, как кровь отца течёт ровно и мощно, как бьётся его живое, смертное сердце. Я не трону его. Никогда, — поклялась она себе. — Лучше умру ещё раз. Она продержалась до полудня. *** Срыв случился в кладовой. Андромеда пошла за сушёными травами — старый ритуал, чтобы успокоить отца, чтобы показать, что всё как прежде. В полумраке хранилища, среди банок с орегано и мятой, она столкнулась с Меридой. Мерида была молодой служанкой, сиротой из Фессалии, взятая во дворец год назад. Она чистила амфоры с маслом, напевая под нос, и когда Андромеда вошла, подскочила с испуганной улыбкой. — Госпожа! Я не слышала шагов. Вам помочь? Андромеда открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Голос пропал. Запах Мериды ударил в нос, как стена. Молодая, чистая, не испорченная ни болезнями, ни дурной едой кровь. Она текла под тонкой загорелой кожей, и Андромеда видела, как пульсирует жилка на шее девушки. — Госпожа? — служанка побледнела, заметив что-то в глазах царевны. — Вам дурно? Шаг. Ещё шаг. Рука Андромеды поднялась сама собой, легла на плечо Мериды. Пальцы впились в мягкую ткань хитона. — Прости, — прошептала Андромеда. И укусила. Мерида не успела даже вскрикнуть. Андромеда зажала ей рот ладонью — с силой, которой у неё никогда не было, — и пила. Жаркая, густая, жидкая жизнь хлынула в горло, и впервые за эти два дня голод перестал выть. Он насыщался. Он** требовал ещё**. Тело служанки обмякло через несколько ударов сердца. Но Андромеда продолжала. Пока капли становились реже. Пока кожа Мериды не приобрела восковой, сероватый оттенок мертвечины. Пока в последнем, едва слышном стоне не оборвалось всё. Она оторвалась от её шеи. Девушка лежала у ног Андромеды — мёртвая, пустая, похожая на сброшенную кукольную оболочку. Настоящая Мерида, с её фессалийскими песнями и мечтами о собственном доме, ушла за мгновение до этого. Андромеда вытерла рот тыльной стороной ладони. Кровь — её собственная? нет, чужая — темнела на пальцах. — Что же я наделала, — прошептала она, но голос прозвучал бесцветно. Вины не было. Только отвращение к самой себе за то, что не чувствует вины. Она действовала быстро, как учил инстинкт, проснувшийся вместе с вампирской сущностью. Завернула тело в старый мешок из-под зерна, перевязала верёвкой. Подняла без труда — тело казалось лёгким, как пустое одеяло. Пронесла по чёрной лестнице, мимо кухни, где грохотали повара, мимо конюшен, никем не замеченная. Ночь упала на город, когда она вышла к реке — той самой, что огибала дворец с западной стороны. Тёмная вода блестела под луной. Холодная. Беспамятная. Андромеда развязала мешок, взглянула в последний раз на лицо Мериды. Оно уже казалось незнакомым. — Прости, — повторила она, уже ни к кому не обращаясь. И столкнула тело в воду. Тихий всплеск — и круги разошлись по зеркальной глади, смывая за с обой единственного свидетеля её первого убийства после обращения. Она стояла на берегу, глядя, как течение уносит мешок вниз, к морю, где не найдут. И думала только об одном: как я посмотрю в глаза отцу утром? Но ответа не было. Была только тьма. И тихое, самодовольное урчание на дне желудка — впервые сытое. Ночь Андромеда почти не спала. Не потому, что не могла — теперь она могла бодрствовать сутками без всякого ущудба. Просто каждый раз, когда она закрывала глаза, перед внутренним взором всплывало лицо Мериды. Не мёртвое — живое. Каким оно было за миг до того, как она впилась зубами в шею. Луна прошла свой путь от востока до запада. Андромеда лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала дворец. Теперь она слышала намного больше, чем раньше: покашливание старой няньки этажом ниже, перешёптывание двух стражников у ворот, сонное дыхание отца в соседнем крыле. И ни одного сердцебиения Мериды. К утру она приняла решение. Никто не узнает. Течение унесло её далеко. Я скажу, что Мерида сбежала с торговцем — у неё были такие разговоры. Ложь пришла на ум легко, даже слишком. Она оделась сама — отпустила служанку, которая постучалась помочь, под предлогом головной боли. В платье выбрала тёмно-синее, с высоким воротником, чтобы скрыть следы от укусов на собственной шее? Нет, они уже затянулись за минуты. Но привычка прятаться уже въедалась в кожу. Выйдя в коридор, Андромеда сразу наткнулась на переполох. Главная ключница, тучная Дорида, металась между кухней и кладовой, размахивая руками: — Пропала! Ни на завтраке, ни в постели! Я послала в конюшню, в прачечную — нигде! И старая Тихея клянётся, что видела, как ночью кто-то тащил мешок к реке! Андромеда замерла. Сердце — то, что уже не билось, — будто пропустило удар. — Тихея стара и слепа, — сказала она, выходя из тени. — Она принимает сову за горшок, а тень за человека. Ключница обернулась, поклонилась: — Госпожа! Ах, простите, я не хотела вас тревожить. Просто Мерида — аккуратная девочка, она никогда... — Найдётся, — отрезала Андромеда. — Или нет. Слуги вольны уходить, когда пожелают. Она не рабыня. Дорида открыла рот, но возразить не п осмела. Только поклонилась ниже. Андромеда пошла к триклинию, где отец уже завтракал. На этот раз она подготовилась: выпила чашку тёплой овечьей крови, которую тайком слила с кухни, пока никто не видел. Это помогло приручить голод, сделать лицо менее бледным. Гептрон Росси сидел с табличкой в руках — читал утренние донесения. Увидев дочь, отложил восковые дощечки и нахмурился меньше, чем вчера. — Спала лучше? — Да, отец. Прости за вчерашнюю хмурость. — Тебе не за что извиняться, — он погладил её по руке. Тёплой, живой рукой. Андромеда снова сжалась внутренне, но не отпрянула. — Я слышал, пропала одна из прислужниц. — Дорида уже сказала. Мерида. Девушка из Фессалии. Что-то я не припомню, чтобы она была привязана к этому дому клятвой. Отец кивнул, успокаиваясь: — Тогда не нашёлся зверь — зверь и пропал. Вольные слуги текучи, как вода. Но советую тебе сегодня не выходить за пределы дворца. Андромеда насторожилась: — Почему? — Ночью в городе нашли тело. Мужчина, лет сорока, с двумя проколами на шее. Весь высохший, будто из него выпустили соки. — Гептрон понизил голос. — Жрецы говорят, что это дело рук какого-то новогоднего нечестивца. Может, и вовсе вампира — хотя кто в них верит, в эти бабьи сказки. Андромеда замерла. Потом медленно поднесла чашу с водой ко рту, скрывая лицо. — Где нашли? — У восточных ворот. Рыбак заметил на рассвете. При мне ещё не видел, но описывают ужасно. У восточных ворот? — мысленно пронеслось у неё. — Я бросила Мериду в западную реку, совсем в другой стороне. Значит, это был не её труп. Кто-то ещё. Кто-то, кто тоже пил кровь — и оставил свидетеля. — Тебе не о чем беспокоиться, — сказал отец, заметив её бледность. — Стражу усилили. И, говорят, сама Артемида прислала своих охотников на это... существо. Какого-то Аполлиона, ты, может, знаешь? Чаша едва не выпала из рук. — Аполлион? — переспросила Андромеда, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да. Он уже здесь, во дворце. С полчаса назад прибыл с отрядом. Сказал, что хочет лично поговорить с царём и его семьёй. Я велел ему подождать в приёмном зале. Андромеда медленно поставила чашу. Внутри неё голод — сытый, но не утолённый до конца — вдруг свернулся в тугой узел. — Он хочет поговорить с семьёй, говоришь? — тихо переспросила она. — С тобой в первую очередь, — отец нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Он сказал, что ты виделась с ним на Олимпийских играх. Две недели назад. Андромеда поднялась, одёрнула тунику и посмотрела в сторону дверей, за которыми, совсем близко, ждал тот, кто предупреждал её о тени. — Тогда не стоит заставлять его ждать, — сказала она и, не дожидаясь отца, шагнула в коридор. На душе было пусто и холодно. Но клыки, незаметные для отца, уже вышли — на всякий случай. Приёмный зал дворца встретил Андромеду холодным мрамором и тяжелыми тенями. Столбы из розового камня уходили вверх, к потолку, расписанному сценами охоты Артемиды. Луна, серебряная вчера, сейчас казалась бледным пятном сквозь высокие окна. В центре зала, на скамье для просителей, сидел Аполлион. Он не изменился. Всё те же глаза цвета расплавленной меди, тот же лук за спиной, та же ленивая усмешка, которая когда-то казалась Андромеде просто наглой, а теперь — смертоносной. Но сегодня под его плащом угадывался доспех — чешуйчатый, из тёмной бронзы, незнакомый. Боевой. Рядом с ним стояли двое. Мужчина и женщина — оба в таких же доспехах, с короткими мечами на поясе. Их лица были одинаково бесстрастны, как у масок. Смотрящие. Собаки Артемиды. — Царевна, — Аполлион встал, и его голос разнёсся по залу мягким эхом. — Как вовремя. Андромеда вошла одна. Отец задержался где-то в коридоре — отдавал распоряжения страже. У неё было несколько минут, чтобы поговорить без свидетелей, если это можно назвать счастьем. — Аполлион, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отец сказал, ты ищешь чудовище. — Ищу, — он сделал шаг к ней, и Андромеда почувствовала, как напряглись её новые, звериные инстинкты. Он пах по-другому — не как человек. Под кожей Аполлиона текла не просто кровь, а что-то терпкое, травяное, с примесью ладана и древнего меда. — Вчера ночью нашли высушенное тело у восточных ворот. Сегодня утром — ещё одно. Рыбак. В лодке, в камышах. Те же две ранки на шее. Он произнёс это так же спокойно, будто говорил о погоде. — И ты думаешь, это чудовище — во дворце? — Андромеда позволила себе лёгкую усмешку. — Странно. Я спала всю ночь. — Кто говорит о тебе? — Аполлион вдруг улыбнулся — недобро, одними уголками губ. — Я говорю о твари, что пьёт кровь. Она может прятаться где угодно. В подвалах, в конюшнях, среди слуг... Он прошёлся вдоль колонны, и его пальцы скользнули по мрамору. Андромеда заметила, как его ноздри дрогнули — он принюхивался. К ней. — Ты изменилась, Андромеда. — Он вдруг остановился напротив, слишком близко. — Две недели назад ты была просто царской дочкой с дерзким языком и слишком острым интересом к травам. А сейчас... — он склонил голову, — ты не пахнешь живым человеком. У неё внутри всё оборвалось. Но лицо осталось спокойным, как маска. — С чего ты взял, что я живая, Аполлион? — холодно спросила она. — Может, я тоже одно из чудовищ, которых ты ищешь. Он рассмеялся — коротко, гортанно. — Если бы ты была чудовищем, я бы уже выстрелил. — Он положил руку на лук, но не снял его. — Моя стрела сделана из кости первой убитой Артемидой лани. Она чувствует тьму, как пчела — мёд. А ты... ты стоишь перед ней — и стрела молчит. Он говорил правду. Андромеда посмотрела на его лук — деревянный, с тетивой, которая слабо светилась в полумраке. Никаких признаков то го, что оружие готово к бою. — Значит, я не чудовище. — Она позволила себе выдохнуть. — Тогда зачем ты здесь, Аполлион? — Предупредить, — он вдруг стал серьёзным. — Тьма рядом с тобой, Андромеда. Я чувствую её запах, даже если стрела молчит. Берегись. И... Он замолчал, потому что в зал вошёл Гептрон Росси, громко топая сандалиями. — Аполлион! Охотник Артемиды! — царь широко улыбнулся, но взгляд его был тревожным. — Моя дочь, надеюсь, не слишком утомила тебя расспросами? — Нисколько, великий царь. — Аполлион отступил на шаг и склонил голову. — Я уже заканчиваю. У меня к тебе одна просьба. Позволь моим людям обыскать дворец и территорию вокруг. На всякий случай. Тварь может быть где угодно. Гептрон колебался секунду, потом кивнул: — Делай. Но не пугай служанок. — Я аккуратен, — Аполлион взглянул на Андромеду. Она стояла неподвижно, как изваяние, и только руки под плащом были сжаты в кулаки. — До вечера, царевна. Может, к тому времени я найду того, кто на самом деле пил кровь этой ночью. Он вышел. За ним — двое молчаливых спутников. Шаги их затихли в коридоре. Гептрон подошёл к дочери, взял за плечи: — Ты дрожишь. — Холодно в этом зале, отец. — Она посмотрела ему в глаза — честно, открыто, как не умел смотреть никто из лжецов. — Я пойду к себе. Если обыск, я не хочу мешать. — Конечно, дитя. Она ушла быстрым шагом, почти бегом, но не к спальне — в маленькую нишу у чёрного входа, где никто не ходил. Там, прислонившись к холодной стене, она наконец позволила себе закрыть глаза. Аполлион чувствовал тьму. Стрела молчала — но почему? Потому что она была сделана из кости лани, а не из ада? Или потому, что Андромеда не была чудовищем до конца? Она вспомнила лицо Мериды. Тело, упавшее в реку. — Я чудовище, — прошептала она в пустоту. — Просто боги ещё не поняли. С новым днём пришла новая ложь. Но хуже всего было другое: где-то там, в городе, рыскал кто-то второй. Ещё один голодный. Ещё одна тварь, пьющая кровь. И если Аполлион поймает не её — может, это даже к лучшему. Но Андромеда знала: однажды стрела перестанет молчать. Вечер опустился на дворец быстрее обычного — или это Андромеде так казалось из-за того, что солнце теперь резало глаза даже сквозь плотные занавеси. Она провела день в своей комнате, никого не впуская, и только к закату позволила себе выйти. Голод вернулся — не острый, как прошлой ночью, а ноющий, фоновый, как зубная боль, к которой привыкаешь, но не можешь забыть. Внизу, в большом дворе, уже зажигали факелы. Андромеда спустилась по лестнице, держась за перила, и нос уловил новые запахи. Чужие. Богатые. Пахло дорогими маслами, вощёными плащами, лошадьми дальней дороги — и под всем этим живая, горячая, сочная кровь. Троих. — А, Андромеда! — отец встретил её в вестибюле. Он был в парадном хитоне, при мече, и улыбался во все зубы. — Отлично, что ты спустилась. У нас гости. Семейство купцов из Коринфа. Они везут товары в Афины и попросили ночлег. — И ты согласился? — спросила Андромеда, стараясь, чтобы голос звучал просто удивлённо, а не панически. — Конечно! Старый Аристон — давний поставщик дворца. Мы вместе начинали торговлю, когда я ещё не был царём. — Гептрон взял дочь под руку. — Пойдём, представлю. Они вошли в большой триклиний, где уже накрывали столы. У центрального очага стояли трое: мужчина лет пятидесяти, крепкий, с седой бородой, женщина помоложе, очень нарядная, с золотыми серьгами-лунницами, и юноша. Юноша был, наверное, ровесником Андромеды. Русые волосы до плеч, серые глаза, прямой нос. Одет в тонкую шерсть синего цвета, без оружия, но с маленьким ножом для фруктов на поясе. Он смотрел на убранство зала с вежливым интересом, и когда его взгляд упал на Андромеду, он слегка замер. — Моя дочь, Андромеда, — представил Гептрон. — Андромеда, это Аристон из Коринфа, его супруга Лета и сын — Теокл. Обмен поклонами, улыбками, вежливыми фразами. Андромеда кивала, улыбалась, произносила нужные слова, но всё её существо было сосредоточено на шее Теокла. Чистая, молодая кожа над воротником туники. Под ней бьётся жилка. Пульс. Тёплый, быстрый, молодой. Она впилась ногтями в собственное запястье под рукавом. — Царевна, — Теокл шагнул к ней совсем близко, протянул руку. — Говорят, вы разбираетесь в травах лучше любого лекаря на Олимпе. Это правда? — Правда, — выдавила она, пожимая его ладонь. Кожа у него была горячей. Пульс отдавался в её пальцах, как барабан. — Но сейчас, увы, сезон дождей, и все хорошие травы спрятались. Она убрала руку первой, может быть, слишком резко. Лета, мать, заметила это и нахмурилась, но ничего не сказала. Ужин подали быстро. Андромеда села между отцом и Теоклом — так распорядился Гептрон, видимо, надеясь на юную дружбу. На столах появилось жареное мясо, сыры, оливки, вино. Запах еды — человеческой, обычной — вызывал у Андромеды сейчас лёгкий приступ тошноты. Мясо пахло мёртвым, безжизненным. А вот запах живых людей за столом был невыносимо сладким. Она отщипнула кусочек хлеба, пожевала, проглотила. Как сено. — Царевна, вы не голодны? — спросил Теокл, придвигая к ней блюдо с виноградом. — Вы бледны. Наверное, устали от дневной суеты? — Я всегда бледна, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Кровь синекровная, как говорят. Теокл засмеялся. Смех у него оказался звонким и мальчишеским. Андромеда вдруг подумала: он ровесник Мериды. У Мериды тоже был звонкий смех. До вчерашнего вечера. Она опустила глаза в тарелку и сосредоточилась на том, чтобы не вдыхать слишком глубоко. Каждый вдох приносил аромат живых тел. Особенно Теокла. От него пахло сандалом, дорожной пылью и сладковатым потом здорового молодого мужчины. — Вы давно путешествуете? — спросила она, чтобы отвлечься. — Месяц. Из Коринфа через Мантинею, затем к вам. — Он оживился. — Дороги сейчас опасные. Говорят, в лесах Олимпа завелась какая-то тварь. Нашли двух мёртвых. — Сплетни, — вмешался его отец Аристон. — Всегда найдутся перепуганные крестьяне. Мы никого не видели. — Я видел следы, — тихо сказал Теокл, понижая голос, чтобы не слышали взрослые. — Большие следы. Не волчьи. И кровь на листьях. Андромеда подняла на него глаза: — И ты не испугался? — Испугался, — признался он. — Но мне стало любопытно. Вы, царевна, если бы увидели чудовище — испугались бы или подошли ближе? Она посмотрела на его шею. На жилку под тонкой кожей. — Подошла бы, — ответила она. — Обязательно. Теокл улыбнулся, не понимая двойного смысла. А Андромеда сделала глоток вина — красного, густого, похожего на цветом на ту самую жидкость, которую она так жаждала. Ужин тянулся долго. Она выдержала. Ни разу не сорвалась. Когда гости поднялись, чтобы идти в отведённые им покои, Андромеда почувствовала небывалое облегчение. Но Теокл, проходя мимо, наклонился к её уху и прошептал: — Если вам когда-нибудь понадобится трава, которую не найти в здешних краях — я привезу. У меня хорошие связи в Египте. Она кивнула, не оборачиваясь. И, как только он скрылся за дверью, быстро вышла в маленький дворик, где не было людей. Прислонилась к холодной колонне. — Тише, — сказала она самой себе. — Тише… Завтра они уедут. Или нет. Завтра может случиться что угодно. Где-то в стене, в подземелье, лежал Сайлас — её проклятый полуживой свидетель. Где-то в городе рыскал второй вампир, который убил рыбака. А здесь, во дворце, спала семья купцов, ничего не подозревая. Андромеда посмотрела на небо. Луна была почти полной. И где-то в ночи снова завыли — не гончие Артемиды, а что-то другое. Более древнее. — Я справлюсь, — прошептала она. — Я должна. Она вернулась в свои покои, заперла дверь и просидела до полуночи, перебирая сухие травы, которые больше не имели для неё вкуса. Просто чтобы занять руки. И только когда во дворце всё затихло, она позволила себе одно — открыть маленькую амфору, украденную днём с кухни. В ней была не вода и не вино. Свежая овечья кровь, приправленная мятой, чтобы отбить запах. Она пила маленькими глотками, закрыв глаза, и представляла, что это — простая человеческая еда. Что она всё ещё человек. Амфора опустела. Голод отступил до утра. Но где-то внутри, в самой глубине, голос шептал: это ненадолго. Скоро овцы перестанут помогать. Теокл Ночь во дворце царя Гептрона оказалась неправильной. Я лежал на жесткой постели в отведённой мне комнате, смотрел в темноту и никак не мог уснуть. За стеной тихо посапывал отец. Мать, кажется, тоже спала — я слышал её размеренное дыхание. Но меня что-то гнало прочь, вон из душных покоев, на свежий воздух. Луна светила так ярко, что я не зажигал светильника. Просто накинул хитон, сунул ноги в сандалии и вышел в коридор. Стража у дверей спала — или делала вид. Меня не остановили. Сад находился за восточным крылом. Я помнил его ещё с прошлого визита, пять лет назад, когда был мальчишкой и бегал между оливковыми деревьями, пугая павлинов. Тогда мне казалось, что этот сад — самый красивый на свете. Но сейчас... Сейчас я понял, что просто не видел его по-настоящему. Луна висела низко, огромная, жемчужная, и заливала всё серебряным светом. Дорожки из белого камня светились, будто выложенные костями древних героев. Кипарисы стояли неподвижно, как стражи. Где-то журчал фонтан — негромко, успокаивающе. И посреди этого лунного сна, на мраморной скамье у старой оливы, сидела она. Я замер, не дыша. Сначала я подумал, что мне привиделось. Что сама Артемида спустилась в свой сад, приняв облик смертной женщины. Но сердце подсказало иное: это была царевна. Андромеда. Дочь Гептрона, которую я видел за ужином. Тогда, за столом, она показалась мне бледной и уставшей. Красивой, да — но той усталой красотой, которая говорит о болезни или горе. Сейчас же... Сейчас она преобразилась. Лунный свет ложился на её чёрные кудри, и те сияли, как полированный обсидиан. Волосы падали на плечи тяжёлыми прядями, закрывая половину лица — но и той половины, что открылась, хватило, чтобы у меня перехватило дыхание. Профиль был точеным, будто его высек из мрамора сам Фидий. Аккуратный, чуть вздёрнутый нос — не тот курносый, что у деревенских девок, а аристократический, с горбинкой, делающей лицо хищным и одновременно нежным. Скулы высокие, под ними — тени, которые подчёркивали благородство крови. Но самое страшное и прекрасное были её глаза. Она повернула голову, заметив меня, и я утонул. Чёрные. Не тёмно-карие, не серые в сумерках — нет. Истинно чёрные, как два куска ночного неба, как сама бездна, в которую смотрят и находят там своё отражение. Они смотрели прямо в душу. Сквозь грудную клетку, сквозь все мои мелкие мыслишки и предрассудки. Я почувствовал себя голым, хотя на мне была одежда. — Теокл, — произнесла она, и голос её звучал тише, чем журчание фонтана, но я расслышал каждую букву. — Не спится? — Не спится, — ответил я, и мой голос сел, будто я отбежал стадию. Я кашлянул. — Простите, царевна. Я не хотел вас беспокоить. — Ты не беспокоишь. Она не встала. Не позвала сесть рядом. Просто смотрела, и я стоял как вкопанный, боясь сделать лишний шаг. Только тогда я заметил, как она одета — тонкий белый хитон без рукавов, с вышивкой по подолу. Ткань почти светилась в лунных лучах, облегая фигуру. И тут я увидел её талию. Я торговал тканями с отцом с двенадцати лет. Я видел женщин со всех концов Эллады — от Спарты до Милета, от Фив до Александрии. Я знал, как ценится красота, умел оценить изгиб спины, округлость бёдер, длину шеи. Но такую талию я не видел ни разу в жизни. Казалось, если обхватить её ладонями — пальцы сомкнутся да за спиной ещё останется место. Словно боги, создавая Андромеду, взяли и пережали её посередине, чтобы никто не усомнился: перед ними существо неземное. Я невольно сглотнул. — Ты пялишься, — заметила она без осуждения. Просто констатировала факт. — Простите, — повторил я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Вы... вы прекрасны, царевна. Как богиня. Как сама Афродита, только темноволосая. Она усмехнулась. Тонкие губы изогнулись в полуулыбке, и на секунду мне показалось, что я вижу что-то острое, блестящее у неё во рту. Но луна сыграла шутку — наверное, просто зубы. — Афродита блондинка, — сказала она. — И у неё грудь поменьше. Я открыл рот и закрыл. Не нашёл, что ответить. — Не бойся, — она вдруг встала, и я увидел, что она ниже меня на полголовы. Прямо подошла, остановилась в шаге. Я вдыхал её запах — лаванда, холодная вода, и что-то ещё... неуловимое. Медь? Железо? — Я не кусаюсь. Пока. Она рассмеялась — тихо, гортанно. И в этом смехе было столько тьмы и обещания, что у меня подкосились колени. — Вы с отцом завтра уезжаете? — спросила она. — После завтрака, — кивнул я. — В Афины. — Жаль, — она коснулась моего рукава кончиками пальцев. Ледяными кончиками. — Я так редко вижу новых людей. Тем более таких... внимательных. Я стоял, не дыша. Её лицо было в полулокте от меня. Чёрные глаза смотрели прямо в зрачки, и я понял, что не могу отвести взгляд. Аккуратный носик, точеный профиль, губы... Господи, какие губы. — Ты мог бы остаться, — сказала она. — На несколько дней. Отец не против гостей. — Дела, — выдавил я. — Товары. — Понимаю. — Она убрала руку и отступила на шаг. В лунном свете её белый хитон сделал её похожей на призрака. На прекрасного, манящего призрака. — Тогда прощай, Теокл из Коринфа. Пусть дорога будет безопасной. Она развернулась и пошла к дворцу, ступая босыми ногами по холодному камню. Я смотрел ей вслед, на её тонкую талию, на чёрные кудри, рассыпавшиеся по спине, на то, как хитон облегает бёдра. Только когда она скрылась в дверях, я выдохнул. — Афродита, — прошептал я в пустой сад. — Нет, ты страшнее Афродиты. Я вернулся в свою комнату, но так и не уснул до рассвета. Всю ночь перед глазами стояли чёрные глаза, обсидиановые кудри и талия, которую невозможно забыть. Мне казалось, что я встретил не царевну. Я встретил саму ночь, принявшую женское обличье. И почему-то было страшно. Не за себя — за неё. Андромеда Ночь тянулась, как патока. Я сидела в саду на мраморной скамье, под старой оливой, и пыталась не думать о том, как сильно хочу пить. Внутри всё ныло — не больно, а так, напоминая: «ты не человек, ты пустой сосуд, и его надо наполнить». Овечья кровь из амфоры давно переварилась, оставив после себя лишь лёгкое, обманчивое тепло. Луна сегодня была огромной. Жемчужной. Романтичной до тошноты. Вот именно такой луны мне сейчас и не хватало для полного счастья. Я услышала его за десять шагов. Шаги — неуверенные, чуть шаркающие, как у человека, который стесняется собственного присутствия. Сначала я подумала, что это стражник, но нос уловил запах: сандал, дорогая шерсть, молодой пот, немного страха. И под всем этим — горячая, сладкая, живая кровь. Теокл. Конечно. Кто же ещё будет шататься по ночному саду, пялясь на звёзды и вздыхая о прекрасном? Я не обернулась. Пусть полюбуется. Мне было лень даже голову поворачивать. В конце концов, я царевна, а он — какой-то купеческий сынок. Если он идиот и не спит в такой час — это его проблемы. Он замер. Я почувствовала, как он выдохнул, как его сердце пропустило удар. Или два. Смешно. Они всегда так делают — сначала замирают, потом начинают дышать чаще, потом краснеют, потом мямлят что-то про «богиню» и «Афродиту». Будто я не слышала этих слов сто раз. — Теокл, — сказала я, наконец поворачиваясь. Мой голос звучал ровно, с лёгкой ноткой скуки. — Не спится? Он стоял как вкопанный. Глаза округлились. Челюсть чуть отвисла. Настоящая статуя из коридорского мрамора — только менее изящная. Ох, начинается, — подумала я. — Не спится, — выдавил он, и голос у него сел, как у подростка на первом свидании. Он кашлянул. Я едва сдержала усмешку. — Простите, царевна. Я не хотел вас беспокоить. — Ты не беспокоишь, — ответила я. На самом деле беспокоил. Сильно. Потому что на фоне всей этой лунной красоты мне хотелось просто впиться ему в шею и пить, пока он не обмякнет. Но, видимо, сегодня я буду героиней. Или дура. Он не уходил. Пялился. Его взгляд скользнул по моим волосам (знаю-знаю, чёрные, блестят, как начищенный обсидиан, я видела своё отражение в воде), потом по лицу (нос, губы, скулы — да, я в курсе, спасибо, природа не обделила). Потом он посмотрел на мою талию. Ах, талия. Да, она узкая. Лет с четырнадцати служанки вздыхают и шепчутся, что такой талии не было даже у Елены Троянской. А мне от этого только неудобно — корсеты не нужны, зато платья приходится ушивать каждые полгода, потому что кости растут, а талия нет. Аполлион как-то сказал, что боги, когда лепили меня, просто забыли расширить середину. Я тогда засмеялась. Сейчас мне было не до смеха. Теокл сглотнул. Так громко, что я услышала даже без сверхъестественного слуха. — Ты пялишься, — заметила я. Без злобы. Просто факт. Пусть знает, что я всё вижу. — Простите, — он покраснел. Настоящий купеческий сынок — краснеет, как девица на выданье. — Вы... вы прекрасны, царевна. Как богиня. Как сама Афродита, только темноволосая. О господи, только не Афродита, — мысленно закатила я глаза. — Если он сейчас начнёт читать стихи, я его укушу. Честно. За ногу. — Афродита блондинка, — сказала я вслух. — И у неё грудь поменьше. Он открыл рот и закрыл. Вот так, Теокл. Учись держать лицо. И не лги — грудь у меня самая обычная,ну да чуть больше среднего.Не Афродита, не Гера, не Афина (у той вообще её не видно под доспехом). Я просто дочь царя, которую природа наградила странным набором: чёрными глазами, тонкой талией и вечным голодом, который теперь не утолить ни хлебом, ни мясом. Интересно, — подумала я, глядя на его шею, — какой у него на вкус страх? — Не бойся, — сказала я, вставая со скамьи. Он был выше меня, но я знала, что моя сила теперь в десятки раз больше его. — Я не кусаюсь. Пока. Я специально добавила это «пока». Пусть думает, что кокетничаю. Лучше так, чем правда. Он не отшатнулся. Смелый мальчик. Глупый, но смелый. Или просто одурманенный видом девушки при луне. Мужчины всегда становятся идиотами при луне. Особенно если у девушки чёрные глаза и талия двадцать сантиметров. — Вы с отцом завтра уезжаете? — спросила я, хотя знала ответ. Слуги уже доложили. — После завтрака. В Афины. — Жаль, — я коснулась его рукава кончиками пальцев. Специально — чтобы он почувствовал, какие они холодные. Пусть знает, что не всё золото, что блестит. — Я так редко вижу новых людей. Тем более таких... внимательных. Он замер. Не дышал. Глаза расширились, зрачки раздулись, как у совы. На его лице читалась целая гамма: восторг, растерянность, желание, страх. В основном страх — его я учуяла отчётливее всего. Хороший мальчик, — подумала я. — Ты боишься. И правильно делаешь. — Ты мог бы остаться, — сказала я, просто чтобы сказать. Потому что он всё равно уедет. — На несколько дней. Отец не против гостей. — Дела, — голос его дрогнул. — Товары. Ах да, товары, купцы, торговля. Как же я могла забыть. — Мои мысли были полны сарказма. — Ты выгодно женишься, Теокл. Приумножишь состояние. Будешь ездить по всему свету и торговать пурпуром. А я останусь здесь — пить овечью кровь из амфоры и притворяться, что всё в порядке. — Понимаю, — я убрала руку. Отступила на шаг. Этого достаточно. — Тогда прощай, Теокл из Коринфа. Пусть дорога будет безопасной. Я развернулась и пошла к дворцу. Босиком по холодному камню — ещё один плюс вампирского существования, не мёрзнешь. Волосы хлестали по спине, хитон трепетал на ветру. Я знала, что он смотрит мне вслед. Чувствовала его взгляд на своей талии, на бёдрах, на затылке. Налюбовался? — мысленно спросила я. — Сохрани это воспоминание. Расскажешь внукам: «А я видел царевну Андромеду при луне, и она была прекрасна как смертный грех». И они будут кивать и завидовать. За спиной он выдохнул. Я услышала шёпот: «Афродита… Нет, ты страшнее Афродиты». Я чуть не рассмеялась. Страшнее? О, Теокл, ты даже не представляешь, насколько. Я скрылась в дверях дворца, и как только за мной затворилась тяжёлая створка, прислонилась к стене и закрыла глаза. Сарказм ушёл. Остался только голод. И маленькая, тихая мысль: не встретимся ли мы снова, купеческий сынок? Не на охотничье й ли тропе? Надеюсь, что нет. Но клыки уже вышли.