Длиннее Тени

Три месяца спустя Ноябрь пришёл на Олимп холодный и злой. Ветер гнал по небу тяжёлые тучи, из которых по ночам сыпалась мелкая ледяная крупа. Днём шли дожди, и дворец казался промозглым, пропитанным сыростью насквозь. Отец жаловался на кости — старые раны давали о себе знать. Служанки ходили закутанными в шерстяные платки, и воздух в коридорах пах влажным деревом и дымом из очагов. Андромеда за эти три месяца изменилась. Не внешне — внешне она стала ещё совершеннее, если верить шёпоту придворных. Чёрные кудри отливали синевой при свете луны, глаза казались глубже, талия — тоньше. Бледность, которая когда-то пугала, теперь сделалась аристократичной, как у статуи из паросского мрамора. Отец гордился, что его дочь «расцвела». Он не знал, что цветёт она за счёт овечьей крови, которую Андромеда научилась добывать тайно, без лишних глаз. Она отлично притворялась. Поначалу было трудно. Первые две недели она едва не сорвалась трижды — на поварёнке, на старом садовнике, на одном из стражников, который показался ей слишком упитанным. Но каждый раз она сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони и шептала: «Не сейчас. Не этого. Не здесь». К концу первого месяца она выработала ритуал. Каждые два дня — полная амфора свежей овечьей крови, смешанная с густым красным вином, чтобы отбить запах. Служанкам она говорила, что пьёт это от малокровия — врачи советуют. Те кивали и не задавали лишних вопросов. Кто спорит с царевной? К концу второго месяца она научилась есть обычную еду без отвращения. Хлеб, сыр, оливки — они не насыщали, но их можно было жевать и глотать, не выплёвывая. Она даже научилась изображать удовольствие от жареного мяса. Отец хлопал её по плечу и говорил: «Вот и хорошо, дочка, а то я уж думал, ты заболела». Она улыбалась. Кивала. И внутри неё голод спал — не умер, не ушёл, а спал, как зверь в берлоге. Готовый проснуться в любую минуту. Но убийства не прекращались. Первое случилось через неделю после отъезда купцов. Нашли тело женщины на западном берегу реки — той самой, где Андромеда топила Мериду. Те же две ранки на шее. То же высохшее, почти мумифицированное тело с серой кожей и широко раскрытыми глазами. — Снова этот нечестивец, — хмурился отец за ужином. — Жрецы молятся, Артемида прислала ещё охотников, но всё без толку. Второе — через две недели. Мужчина, лесоруб, недалеко от города. Третье — через месяц. Женщина-гончар, прямо в своей мастерской, средь бела дня. Всего за три месяца — двенадцать тел. Двенадцать человек, которых кто-то высушил до состояния сушёной рыбы. И каждый раз, когда Андромеда слышала новую весть, внутри неё шевелилась тревога. Не потому, что она боялась разоблачения. Нет, Аполлион со своей стрелой так и не вернулся во дворец, и его псы, кажется, искали тварь в лесах, а не среди обитателей царского дома. Тревога была другой: она знала, что это не она. Она пила только овечью кровь. Иногда, по большой нужде — козью. Ни одного человека после Мериды. Ни одного трупа с её отметиной. Значит, в городе или окрестностях рыскал кто-то ещё. Второй. Или третий. И этот кто-то был не таким дисциплинированным. Ноябрьским вечером, когда дождь барабанил по черепице, а ветер выл в трубах, Андромеда приняла решение. Она надела тёмный плащ с капюшоном, сунула за пояс кинжал (против кого? против себя? она не знала) и выскользнула из дворца через ту самую чёрную лестницу, которой пользовалась уже не раз за последние месяцы. Стража привыкла, что царевна любит ночные прогулки. Говорили, она ищет вдохновения для стихов. Дураки. Она шла к старому колодцу на окраине. Подземный туннель помнил её шаги. Тот же запах сырой глины и железа, те же стены в трещинах, тот же скользкий пол. Но теперь она не боялась. Теперь она сама была тем, кого боятся. — Сайлас, — позвала она, когда вошла в круглую камеру с алтарём из чёрного камня. — Я пришла поговорить. Он лежал там же, где она его оставила три месяца назад. На спине, с мутно-белыми глазами, уставившимися в потолок. Полумёртвый. Полуживой. Душа в полумёртвом теле — так пророчило заклинание, которое она сама не понимала до конца. Сайлас не двигался. Только губы его чуть дрогнули, когда он услышал её голос. — Андромеда, — прошептал он. Его голос стал похож на скрип ржавых петель. — Ты вернулась. Думал, бросила меня здесь гнить. — Не дождёшься, — она опустилась на колени рядом с ним. Пахло от Сайласа затхлым, могильным. Но сердце его не билось — она проверила. Душа держалась в теле, но жизнь не возвращалась. Он был вечным пленником собственной плоти. — Я пришла спросить кое о чём. — О чём же? — белые глаза медленно повернулись к ней. — Убийства. Двенадцать трупов за три месяца. Высушенные, с двумя дырочками на шее. — Она посмотрела на него в упор. — Это не я. Кто ещё пил кровь человеческую в этих краях? Сайлас долго молчал. Потом вдруг засмеялся — страшно, беззвучно, сотрясая только грудную клетку. — Ты думаешь, я был единственным, кто искал бессмертие? — прохрипел он. — Ты думаешь, зелье Кетсии — единственное такое на свете? Глупая. Ты даже не представляешь, сколько нас. Андромеда схватила его за ворот туники и рывком поставила сидя. Тело поддалось — лёгкое, как у куклы. — Говори яснее. — В городе, — прошептал Сайлас, и в его белых глазах мелькнуло подобие прежнего живого ужаса. — Ещё один. Он выпил не из чистого источника, как ты. Он выпил из меня. До того, как ты меня... запечатала. Моя кровь была отравлена недопревращением. Тот, кто её взял... он не бессмертен. Он болен. Безумен. Он убивает, потому что не может насытиться никогда. — Кто он? — Андромеда сжала его горло. Бесполезно. Сайлас не мог умереть ещё раз. — Имя! — Не знаю имени, — прохрипел он с улыбкой. — Но я знаю, где он прячется. В старой мельнице, на южном склоне. Там, где река сужается. Она отпустила его. Сайлас упал обратно на каменный пол, всё с той же мутной улыбкой. — Ты придёшь ко мне снова, — сказал он. — Ты будешь приходить, потому что я единственный, кто понимает тебя. Мы с тобой, Андромеда... два чудовища в одном логове. Она уже шла к выходу, но на мгновение замерла. — Нет, — бросила она через плечо. — Ты — чудовище. А я та, кто наденет ошейник на таких, как ты. Она ушла в ночь. Дождь смывал следы, ветер завывал на разные голоса. Но в голове у Андромеды звучало только одно: старая мельница на южном склоне. И убийства, которые должны прекратиться. Даже если для этого ей придётся стать самым страшным для того, кто страшнее неё. Ложный след Старая мельница на южном склоне оказалась пуста. Андромеда обыскала её в ту самую ночь — каждый угол, каждый прогнивший половиц, каждый закуток, где мог спрятаться вампир. Никого. Только крысы, паутина и запах плесени. Кто-то жил здесь совсем недавно — она нашла остатки костра, грязную посуду, тряпьё, пропитанное засохшей кровью. Но самого хозяина не было. Она ушла ни с чем, решив вернуться через пару дней. Но через пару дней возвращаться было уже некуда — мельница сгорела дотла. Не сама. Кто-то поджёг её намеренно, уничтожив все улики. А через неделю начались странные убийства. Первое: нашли тело пожилого жреца Гекаты в храме, у алтаря. Его шея была разорвана не аккуратно, как у предыдущих жертв, а грубо, словно кто-то действовал в ярости, второпях. И рядом с телом — окровавленный лоскут лазурной ткани. Именно такой, из какой были сшиты парадные платья Андромеды. Ткань продавалась только в двух местах на всём Олимпе — и оба раза её покупали по приказу царского дворца. — Совпадение, — сказала Андромеда отцу, когда тот вызвал её для разговора. — Кто угодно мог украсть обрезки. Гептрон кивнул, но в глазах его мелькнула тень сомнения, которой раньше не было. Второе: через пять дней утонувшая прачка всплыла в реке. В её кулаке был зажат женский перстень с чёрным агатом — точь-в-точь такой, какой Андромеда носила на левой руке до того, как «потеряла» его месяц назад. Она действительно обронила кольцо в саду — думала, что служанки найдут. Но они не нашли. Кто-то нашёл раньше. — Ещё одно совпадение, — сказала она уже менее уверенно, когда Аполлион, снова прибывший во дворец, предъявил перстень. — Три совпадения — это улика, царевна, — ответил охотник. Его медные глаза смотрели холодно. — Знаешь, что говорят боги? Даже слепая курица иногда находит зерно. Но когда курица находит три зерна подряд — это уже не случайность. Андромеда промолчала. Она не знала, как объяснить то, что не могла объяснить себе. Аполлион не стал её арестовывать — улик было недостаточно, а статус царевны защищал. Но он велел своим людям наблюдать за ней. Днём и ночью. Андромеда чувствовала их взгляды за каждым углом. Третье убийство случилось через две недели после второго. И оно было самым страшным. Маленькая девочка, дочь кузнеца, пропала по дороге из школы. Её нашли через три дня в оливковой роще за городом. Вся кровь высушена до капли — точно как у жертв первого вампира. Но на этот раз преступник оставил послание. Не на папирусе — на теле. Кто-то вырезал на спине девочки греческие буквы: ΑΝΔΡΟΜΕΔΑ. Имя. Её имя. Когда весть достигла дворца, Андромеда сидела в своей комнате и пила овечью кровь из амфоры. Услышав новость от заплаканной служанки, она уронила сосуд. Тёмно-красная жидкость залила мраморный пол, и в луже отразилось её лицо — бледное, с чёрными глазами, в которых плескалась настоящая, непритворная ярость. — Он хочет, чтобы меня поймали, — прошептала она. — Он подставляет меня. Но зачем? Ответ пришёл сам собой. Затем, чтобы его не искали. Пока охотники Артемиды будут гоняться за ней, настоящий убийца будет пить кровь спокойно. Или — ещё хуже — он хотел, чтобы её поймали и казнили. Мёртвая царевна, которую сочтут виновной, закроет все двенадцать дел. И никто не будет искать дальше. Умно. Жестоко. И очень, очень лично. В ту же ночь Андромеда выскользнула из дворца, не обращая внимания на слежки Аполлиона. Она больше не боялась. Она была в ярости. Она шла не к Сайласу — тот уже сказал всё, что знал. Она шла к месту третьего убийства. В оливковую рощу, где нашли девочку. Луна скрылась за тучами, и ночь была чёрной, как сажа. Но Андромеда видела в темноте лучше любого кота. Она обошла стражу, перелезла через ограду и оказалась у того самого дерева, где лежало маленькое тело. Запах крови уже выветрился, но запах преследователя остался. И он оказался знакомым. Слабый, едва уловимый — но знакомый. Смесь дорожной пыли, сандалового дерева и молодого мужского пота. Андромеда замерла, присела на корточки и провела пальцами по земле. Пальцы нащупали что-то маленькое, твёрдое. Флакон. Стеклянный флакон, похожий на те, что стояли на алтаре в подземелье. Только этот — пустой, с остатками густой, почти чёрной жидкости на донышке. Зелье Кетсии. То самое. Или его подделка. Андромеда поднесла флакон к носу. Пахло серой, мёдом и… ещё чем-то. Чем-то, от чего внутри неё заворочался голод. Знакомым. Это был запах человека, которого она встречала недавно. Того, кто стоял в лунном саду и восхищался её талией. Того, кто обещал привезти травы из Египта. — Теокл, — прошептала она в темноту. — Купеческий сынок. В голове всё встало на места. Его следы в лесу по дороге к дворцу. Его «боязнь чудовищ». Его интерес к ней самой. Его отъезд — и внезапное возобновление убийств, когда ему уже ничто не угрожало. Он уехал не в Афины. Или уехал, но вернулся. И теперь он охотился, оставляя за собой кровавый след, который вёл прямо к её порогу. Андромеда сжала флакон в кулаке, и стекло треснуло, порезав пальцы. Порезы затянулись за секунду. — Ты хотел подставить меня, мальчик? — прошептала она, поднимаясь на ноги. Глаза её в темноте горели серебристо-чёрным. — Хорошо. Давай поиграем. Только я теперь не дичь. Я — охотник. Где-то вдали, над городом, прокатился раскат грома. Ноябрьский дождь собрался с новой силой — будто сами боги готовились смыть чью-то кровь с земли. Андромеда улыбнулась — холодно, безрадостно, обнажив клыки, которые больше не прятала. — Ищи ветра в поле, Теокл. Я иду за тобой. Расплата Отец узнал всё. Андромеда поняла это в тот миг, когда вошла в малый зал для аудиенций и увидела его лицо. Гептрон Росси сидел за дубовым столом, на котором когда-то подписывал торговые договоры и мирил поссорившихся соседей. Сейчас на столе не было ничего, кроме кинжала — длинного, узкого, с рукоятью из слоновой кости. Того самого, что он подарил ей на шестнадцатилетие. «Для защиты», — сказал тогда отец. Сейчас он держал его в руке, сжимая так, что побелели костяшки. — Закрой дверь, — приказал он. Голос звучал глухо, как из могилы. Андромеда повиновалась. Засов тяжело лёг на место. В кабинете стало темно — только две лампады чадили маслом, отбрасывая пляшущие тени. — Отец, что случилось? — спросила она, хотя уже знала. Запах. В кабинете пахло чужим — сандалом, дорожной пылью и лицемерием. Теокл был здесь. Совсем недавно. Гептрон поднял на неё глаза. Красные, воспалённые. Он плакал. Царь, воин, суровый купец, прошедший огонь и воду — плакал, глядя на единственную дочь. — Теокл вернулся, — сказал он. — Вернее, его нашли у городских ворот. Полумёртвого. Он бредил. Звал тебя. Говорил, что это ты убила тех людей. Что ты пьёшь кровь. Что ты — та самая тварь, которую ищет Артемида. Андромеда молчала. Что можно сказать? «Это не я»? «Это он подставил меня»? Правда теперь ничего не меняла. Глаза отца уже видели в ней чудовище. Слишком поздно просить о доверии. — Я приказал привести лекаря, — продолжал Гептрон, не сводя с неё взгляда. — Тот осмотрел Теокла. У него на шее две ранки. Такие же, как у мёртвых. И он сказал... он сказал, что подобное может сделать только тот, кто сам не человек. — Ты веришь ему? — спросила Андромеда тихо. — Я верю своим глазам. — Гептрон встал. Кинжал дрожал в его руке. — Ты стала бледной. Ты перестала есть с нами за одним столом. Ты выходишь по ночам. Твои служанки пропадают. А теперь — этот купеческий сын, который смотрел на тебя как на богиню, лежит при смерти, и имя твоё на его устах. — Я не убивала тех людей, — сказала она. Честно. Впервые за три месяца — совершенно честно. — А Мериду? — голос отца сорвался на шёпот. — Мериду ты убила? Андромеда закрыла глаза. Слез не было — она разучилась плакать по-настоящему. Только сухая, жгучая боль где-то в груди. — Да, — сказала она. — Мериду — да. Гептрон издал звук, похожий на рыдание раненого зверя. Выдохнул, зажал рот ладонью, закрыл глаза. Когда открыл их снова — в них не осталось ничего, кроме ледяной решимости. — Я люблю тебя, дочь, — сказал он. Поднял кинжал. — Но ты больше не человек. Ты проклята. И я должен... Он не договорил. Не смог. Вместо этого он шагнул к ней, наставив остриё ей в грудь. Рука его дрожала. Губы шевелились, будто читая молитву. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, Андромеда. И тогда что-то внутри неё проснулось. Не голод. Не зверь. Не тьма чистилища. Это было глубже — древнее, чем память о человеческой жизни. Голос, который не принадлежал ей. Сила, которая ждала своего часа. И в тот миг, когда кинжал отца коснулся её груди, эта сила взяла верх. Андромеда не помнила, как двигалась. Словно кто-то другой управлял её телом — холодный, быстрый, безжалостный. Её рука перехватила запястье отца. Другая легла ему на горло. Удар. Короткий. Мягкий. Хруст, который она слышала уже дважды — сначала на шее Кетсии, потом на своей собственной. Гептрон Росси рухнул на дубовый стол. Кровь — тёплая, алая, живая — потекла по полированной столешнице, капая на пол. Его глаза застыли открытыми — в них замерли удивление, боль и, самое страшное, любовь. Даже в последний миг он смотрел на неё с любовью. Андромеда очнулась, стоя над его телом. Её руки были в крови. Её губы — в крови. Кинжал, подаренный отцом, торчал из его груди по самую рукоять. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... Но тело отца не шевелилось. Сердце его не билось. Андромеда — или то, что в неё вселилось — убила единственного человека, который любил её по-настоящему. Она стояла, глядя на него, и внутри было пусто. Ни рыданий. Ни истерики. Только холодный, жёсткий голос разума, который сказал: «Беги. Тебя обвинят. Ты уже чудовище в их глазах. Если останешься — казнят. Или хуже — посадят в клетку и будут показывать богам как диковинку». Она действовала быстро. Сначала содрала с себя окровавленный хитон. Натянула другой — тёмный, почти чёрный, в котором не видно пятен. Затем собрала самое ценное: мешочек с золотыми монетами, материнский амулет, пару колец, небольшой кинжал для самообороны. Всё это завернула в кусок плотной ткани, завязала узлом. Потом она создала сцену. Кровавые следы от кабинета вели через коридор, вниз по лестнице, в её комнату. Она макнула край плаща в отцовскую кровь и волочила его по полу, иногда оставляя отпечатки пальцев — своих собственных, но вымазанных так, будто их обладательница была ранена. В её комнате она разбила кувшин с водой, разбросала вещи, перевернула кровать. На подоконник — несколько капель крови. На внешнюю стену — ещё несколько, будто кто-то, истекая кровью, вывалился из окна. А на полу — оставила одну окровавленную сандалию. Вторую унесла с собой. — Меня убили, — прошептала она, оглядывая свой труд. — Кто-то ворвался во дворец, зарезал царя, похитил царевну. Или убил её. Неважно. Главное — меня здесь нет. Она перелезла через подоконник, спрыгнула вниз — кости срослись за секунды, даже боли не было — и побежала к чёрному ходу, через сад, к той самой калитке, которую открыла ещё три месяца назад, когда впервые покидала дворец. Всё повторялось. Только теперь она бежала не от чудовищ. Она сама стала чудовищем. На рассвете, когда во дворце поднялся крик, когда нашли тело Гептрона и окровавленный след, уводящий в пустоту — Андромеда была уже далеко. В горах. Среди скал и сосен. Безжалостно одна. Она не плакала. Слёз не было. Был только голод, холод и маленький узел с драгоценностями за плечом. И имя в голове, которое жгло, как клеймо: Теокл. Он рассказал отцу. Он пришёл во дворец и произнёс слова, которые заставили Гептрона взять кинжал. Он — причина всего. — Я найду тебя, — пообещала Андромеда ветру. — И тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. Не от клыков. От того, что ты потерял всё. Как я. Внизу, в городе, завыли трубы. Началась облава. Андромеда шагнула в утренний туман — и исчезла. Следующая глава может быть о том, как Андромеда скрывается и начинает охоту на Теокла, или как Аполлион находит тело царя и понимает, что царевна выжила и стала опаснее, чем он думал. Напиши, как лучше продолжить. Добровольная тьма Шесть месяцев спустя Гробница находилась в заброшенной части некрополя, у подножия горы, где даже птицы не вили гнёзд. Местные жители обходили это место стороной: говорили, что здесь когда-то хоронили проклятых — тех, кому отказали в погребальном огне и чьи души не принял Аид. Андромеда выбрала этот склеп не случайно. Он был глубоким, сырым, с толстыми каменными стенами, не пропускавшими ни звука, ни света. Идеальная тюрьма. Идеальная могила. Она лежала на каменном ложе уже три месяца. С того самого дня, как бежала из дворца, она бродила по горам и лесам, как призрак. Питалась кровью диких коз и случайных путников — тех, кого не жалко. Но каждый глоток напоминал ей об отце. О том хрусте. О том, как его кровь текла по её рукам. К концу третьего месяца скитаний она поняла: она не может так жить. Не может быть чудовищем, которое убивает своих близких. И не может умереть — зелье вечной жизни не отпускало. Осталось только одно: иссушить себя. Если она перестанет пить кровь, тело начнёт пожирать само себя. Медленно, мучительно, но неизбежно. Говорят, старые вампиры, лишённые пищи, превращаются в пыль за несколько десятилетий. Андромеда надеялась, что её молодость ускорит процесс. Год. Может быть, два. А потом — ничто. Пустота. Заслуженный покой. Она нашла склеп, заперлась изнутри тяжёлой каменной плитой и легла. Ни еды. Ни воды. Ни крови. Только холодный камень под спиной и полная тьма над головой. Первые две недели были самыми страшными. Голод пришёл не сразу — только на третий день. Сначала он был просто дискомфортом, сухостью во рту, слабостью в ногах. Потом — огнём. Андромеда сворачивалась в клубок, впивалась ногтями в собственные руки, кусала свои запястья, пытаясь заглушить один голод другим. Но её тело регенерировало мгновенно. Даже собственные зубы не могли нанести ей непоправимого вреда. На десятый день голод стал невыносимым. Она билась головой о каменные стены, царапала пол, выла — по-звериному, низко и страшно. Её глаза в темноте светились, как угли. Клыки вышли до основания. Каждый нерв кричал: выйди, найди, убей, выпей. Но она не вышла. Она закуталась в свой плащ, закрыла лицо руками и прорыдала — без слёз, сухими, хриплыми всхлипами — ещё одну ночь. И ещё одну. И ещё. К концу первого месяца голод стал фоном. Он не ушёл, нет — он поселился внутри, как хроническая боль, к которой привыкаешь. Андромеда научилась не обращать на него внимания. Лежать неподвижно. Смотреть в потолок склепа, которого не видела — но знала, что он есть. Она думала об отце. Вспоминала его лицо в тот вечер, когда он сказал: «Я люблю тебя, дочь». Вспоминала, как он держал её за руку на похоронах матери. Как учил торговаться на рынке. Как смеялся, когда она в детстве упала в лужу и обозвала Зевса «бородатым козлом». «Прости меня, — шептала она в темноту. — Прости, я не хотела. Это не я. Это что-то во мне». Но что-то во мне — это и есть я, отвечал внутренний голос. Голос, похожий на голос Сайласа. Жестокий. Правдивый. — Ты убила его своими руками, — сказал этот голос. — Никто другой. Ты. К концу второго месяца тело начало меняться. Кожа стала серой и сухой, как пергамент. Волосы потускнели; несколько прядей выпали и лежали теперь на каменном ложе, как мёртвые змеи. Ногти слоились. Даже её фирменная регенерация замедлилась — маленькая царапина на пальце заживала теперь не за секунду, а за минуту. Сила уходила. И это радовало. — Скоро, — шептала Андромеда. — Скоро я стану пылью. Но в глубине души она знала: что-то идёт не так. Её вампирская сущность боролась. Не телом — умом. Каждую ночь, когда луна пробивалась сквозь щели в камне, она видела сны. Не свои — чужие. Картины из прошлого той силы, что жила в ней. Она видела чистилище. Не ад, нет — нечто иное: бесконечную серую равнину, где ветер носил пепел и голоса умерших шептали имена. Она видела там себя — молодую, с чёрными кудрями, но в тёмных доспехах, каких не носили в этом веке. Она стояла на холме и смотрела вниз, на армию теней. — Это не ты, — сказал кто-то рядом. Андромеда обернулась и увидела Сайласа. Но не того, полумёртвого и сломленного. Другого — целого, с живыми глазами, без шрама на брови. — Это та, кто будет. Если выживешь. — Я не хочу выживать, — ответила она во сне. — А придётся, — он улыбнулся, и в его улыбке не было злорадства. Только горечь. — Ты нужна ему. Или ей. Я не знаю. Но ты нужна. Не для убийств. Для чего-то большего. Она проснулась в холодном поту. Впервые за три месяца. На сотый день заточения произошло нечто, чего Андромеда не ожидала. Плита, закрывавшая вход в склеп, сдвинулась. Яркий солнечный свет ударил в глаза — Андромеда зашипела, зажмурилась, отползла в угол. Её кожа, привыкшая к полной тьме, дымилась там, куда попадали лучи. Она не знала, что для вампира, истощённого голодом, солнце смертельно — или почти смертельно. — Вот ты где, — раздался голос. Низкий, грудной, с нотками усталого веселья. — Царевна, ты вконец одурела? Запечатать себя в гробнице? Какой театр. Андромеда подняла голову. С трудом сфокусировала зрение. На пороге стоял Аполлион. Без лука. Без доспеха. В простом дорожном хитоне, грязных сандалиях и с флягой на поясе. Его медные глаза оглядывали её — серую, полумёртвую, похожую на мумию — и в них не было злорадства. Только жалость. И злость. — Как ты меня нашёл? — прошептала Андромеда, и её голос прозвучал как шорох осенних листьев. — Твой след пахнет за три дня пути, — он вошёл в склеп, не обращая внимания на спёртый воздух. — И ты оставила его повсюду — от гор до реки. Нашёл бы даже слепой пёс. Он опустился перед ней на корточки, вынул флягу, откупорил. Андромеда почувствовала запах крови. Человеческой. Свежей. — Нет, — она отвернулась. — Я не буду. — Будешь, — Аполлион схватил её за подбородок, повернул лицом к себе. Его пальцы были горячими, живыми. — Ты нужна мне, Андромеда. Теокл убил уже сорок человек. Сорок! С тех пор как ты исчезла. Он пользуется твоим именем — говорит, что это царевна-вампир вернулась мстить. У меня связаны руки. Артемида запретила трогать его, пока не доказана его вина. А доказать могу только ты. — Мне всё равно, — её губы дрожали. — Я убила отца. — Я знаю, — сказал Аполлион тише. — И знаю, что это была не ты. В том теле, которое тебя вело, не было тебя. Это проклятие, Андромеда. То, что ты взяла из чистилища. Оно проснулось, когда отец поднял кинжал. Оно защищалось. Ты здесь ни при чём. Она посмотрела на него — впервые за три месяца без ненависти к себе. — Ты лжёшь. — Возможно, — он поднёс флягу к её губам. — Но если ты умрёшь, победит он. Теокл. Тот, кто подставил тебя, кто убил твоего отца так же верно, как если бы сам нанёс удар. Ты позволишь ему победить? Кровь коснулась её губ. Тёплая, живительная, отвратительная и желанная одновременно. Андромеда закрыла глаза. И сделала глоток. Огонь пробежал по венам, расправляя иссушенные ткани. Кожа начала светлеть, возвращая прежнюю белизну. Волосы — набирать блеск. Сила возвращалась, наполняя тело, как вода наполняет высохшее русло. Она выпила половину фляги, потом оттолкнула руку Аполлиона. — Хватит, — прошептала она. — Иначе я не остановлюсь. Он убрал флягу и протянул ей руку. — Вставай, царевна. Нам нужно найти одного купеческого сынка и заткнуть ему рот. Навсегда. Андромеда посмотрела на его ладонь. Потом — на свои руки, всё ещё грязные, но уже наливающиеся жизнью. Она вспомнила отца. Его глаза. Его последний вздох. И ненависть к Теоклу оказалась сильнее, чем желание умереть. Она взяла Аполлиона за руку. И поднялась. Возвращение Дворец встретил её криком. Андромеда шла через главные ворота, шатаясь, сбивая сандалии о мраморные ступени. Её плащ был разорван, волосы спутаны, лицо в грязных разводах — она нарочно провела ладонями по земле у конюшен, чтобы выглядеть так, будто три дня ползла по обочине. На щеке красовалась царапина, которую она не позволила зажить — просто содрала кожу за минуту до входа. Она выглядела ужасно. Идеально ужасно. — Царевна! — первый, кто её заметил, старый стражник Алкиной, выронил копьё. — Царевна жива! Люди! Люди, сюда! Через минуту во дворе собралась толпа. Служанки, рабы, повара, конюхи. Кто-то плакал, кто-то крестился (в новомодном восточном обычае), кто-то просто таращился с открытым ртом. Андромеда позволила себе упасть на колени прямо в грязь перед входом. Не потому, что силы кончились — силы после фляги Аполлиона вернулись почти полностью. Просто так было убедительнее. — Где мой отец? — спросила она, поднимая заплаканное лицо. Голос её дрожал, срывался на фальцет. Хорошая актриса? Она была лучшей. — Где Гептрон? Я должна сказать ему... Толпа расступилась. Вперёд выступил старый советник, седой Федр. Лицо его было каменным, красные глаза выдавали недавние слёзы. — Царя больше нет, госпожа, — сказал он тихо. — Его нашли мёртвым в кабинете. В тот же вечер, когда пропали вы. Андромеда замерла. Ей не пришлось играть эту паузу — внутри что-то оборвалось по-настоящему. И её следующие слова были уже не ложью, а криком души, завёрнутым в нужную форму. — Это он, — прошептала она, и слёзы — настоящие, солёные, которых она не могла выплакать шесть месяцев — наконец хлынули из глаз. — Это тот проклятый купеческий сын! Теокл! Он... он пытал меня... Толпа ахнула. — Он пришёл в ту ночь, — голос Андромеды звонко разнёсся по двору. — Пришёл под видом помощи. Сказал, что знает, кто убивает людей. Сказал, что хочет защитить наш дом. А когда отец вышел поговорить с ним наедине... — она закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Толпа замерла. — Я слышала крик. Я вбежала. А он уже стоял над телом отца с кинжалом. И тогда он схватил меня. Уволок через подземный ход. Держал в подвале, в старой мельнице. Он... — она содрогнулась всем телом, — он делал со мной ужасные вещи. Он пытал меня, чтобы я призналась в убийствах. Но я не убивала! Я клянусь всеми богами Олимпа, я не трогала тех людей! Ей не нужно было клясться. Люди уже верили. Как верили всему, во что хотели верить. — Он убил моего отца! — Андромеда подняла голову, и её чёрные глаза горели праведным гневом, смешанным с горем. — Он, слышите? Не я! Он! Из толпы выбежала старая нянька Тихея, упала перед ней на колени, обняла: — Дитя моё, бедное дитя... Мы знали, что не ты. Кто мог подумать на тебя? — Этот негодяй подставил царевну! — выкрикнул кто-то. — Он оставлял её вещи у трупов! — Он сам — тварь, пьющая кровь! Вспомните, его нашли полумёртвым с ранками на шее! — Она вернулась! Она всё расскажет совету! Андромеда позволила Тихее поднять себя, позволила вести в баню, позволила служанкам отмывать её — и всё это время она плакала. Не переставая. Слёзы лились сами, потому что внутри всё ещё болело. Потому что отец был мёртв, и его убила она. Потому что каждый взгляд, каждое слово сочувствия вонзалось в сердце острее кинжала. — Он вырезал моё имя на теле ребёнка, — шептала она, сидя в тёплой воде. — Он хотел, чтобы все поверили, что это я. А потом пришёл к отцу и налгал. Служанки плакали вместе с ней. Через два часа она предстала перед советом старейшин. В чистом белом хитоне, с расчёсанными чёрными кудрями, бледная, хрупкая — воплощение скорби. Федр смотрел на неё с такой жалостью, что Андромеде стало почти стыдно. Почти. — Расскажи всё, дочь Гептрона, — сказал он мягко. — Никто тебя здесь не осудит. И она рассказала. Всё, кроме правды. Она рассказала, как Теокл ворвался в кабинет, как зарезал отца подаренным кинжалом. Как утащил её через тайный ход. Как держал в подвале, привязывал к стене, бил, морил голодом, заставлял смотреть на то, как он убивает других — чтобы потом свалить вину на неё. Она назвала имена — те самые двенадцать убитых, которых нашла молва. Она плакала в нужных местах, заикалась в нужных местах, закрывала лицо руками в нужных местах. — Я сбежала, когда он отвлёкся на очередную жертву, — закончила она. — Три дня брела через горы. Без еды. Без воды. Думала только о том, чтобы предупредить вас. Чтобы его поймали. Чтобы никто больше не погиб. Совет молчал. Потом Федр поднялся и сказал: — Именем совета старейшин и памяти царя Гептрона Росси, мы объявляем Теокла из Коринфа вне закона. Всякому, кто предъявит его голову — награда в тысячу золотых монет. Всякому, кто укрывает его — смерть. Андромеда опустила голову, чтобы никто не увидел мимолётную улыбку, которая чуть не скользнула по её губам. Потом снова заплакала — на публику, громко и безутешно. Ей поверили. Все поверили. И никто никогда не узнает, что каждое слово о пытках было ложью. Единственная правда, которая билась в груди Андромеды — убийство отца — навсегда останется только с ней. И с Аполлионом, который стоял в тени колонны, наблюдая за её представлением с непроницаемым лицом. Когда совет разошёлся, он подошёл к ней. — Ты убедительна, — тихо сказал он. — Я сам почти поверил. — Я хорошая актриса, — ответила Андромеда, вытирая слёзы, которые теперь можно было не выжимать из себя насильно. — Теперь осталось найти его. — Он почуял, что ты вернулась, — сказал Аполлион. — Мои псы докладывают — он ушёл в горы, к старому святилищу. Ждёт. Или заманивает. — Тогда мы пойдём туда, — Андромеда посмотрела на свои руки — чистые, белые, без единой царапины. — Вдвоём. Она знала, что рано или поздно ей придётся встретиться с Теоклом. И эта встреча будет не охотой и не судом. Это будет казнь. Личная. Кровавая. И никто из тех, кто сейчас жалел её, не должен был узнать правду. Никогда. Казнь. Теокла нашли через четыре дня. Весь Олимп прочесали — от предгорий до самых высоких пастбищ, от храма Артемиды до заброшенных рудников. Тысяча воинов, сотня охотников, десятки добровольцев, среди которых были даже те, кто ещё недавно шептался, что царевна сама — чудовище. Теперь они рвались доказать свою верность, помочь поймать «того самого убийцу». Аполлион привёл своих псов. Даже Артемида, говорят, бросила взгляд с небес — но не вмешивалась. Охотники выслеживали дичь по запаху, по сломанным веткам, по пятнам крови на камнях. Теокл метнулся к старой мельнице — туда же, куда Андромеда приходила три месяца назад. Заперся внутри. Убил двоих стражников, которые попытались войти первыми. Но когда мельницу окружили со всех сторон, когда подожгли сухой камыш у входа — он понял, что выход один. — Не подходите! — кричал он изнутри, задыхаясь от дыма. — Она заставила меня! Это она — чудовище, а не я! Его не слушали. Андромеда находилась в лагере у подножия холма, когда пришла весть: «Взяли. Жив. Связан». Она сидела на складном стуле, в чёрном плаще, с лицом, покрытым белой пудрой — чтобы выглядеть ещё бледнее, ещё слабее, ещё несчастнее. Внутри же всё пело. Попался, купеческий сынок, — думала она. — Не убежишь. Но лицо её оставалось скорбным, а глаза — влажными от только что выжатых слёз. Когда она поднялась на холм к мельнице, народ расступился. Её провожали тихими вздохами сочувствия. «Бедная царевна, ей придётся смотреть на своего мучителя», «Какая стойкость, какая сила духа». Андромеда вошла внутрь. Теокл сидел на земле, привязанный к столбу, весь в саже, с разбитой губой и синяком под глазом. Одежда его превратилась в лохмотья. Он поднял голову, увидел её — и в глазах его промелькнуло что-то странное. Не страх. Не раскаяние. Злость. — Ты, — прошипел он. — Это ты всё подстроила. — Тише, — сказала Андромеда так, чтобы слышали все снаружи. Голос её дрожал — искусно, правдоподобно. — Тебе не поможет ложь. Ты убил моего отца. Ты пытал меня. Ты убил сорок человек. — Никого я не убивал! — он дёрнулся, но верёвки держали крепко. — Это ты! Ты — кровососка! Я видел твои глаза в саду — чёрные, бездонные, они смотрели на мою шею! Андромеда сделала шаг назад, прижала руки к груди — изобразила испуг. За стенкой мельницы послышался гулкий ропот. Люди верили ей, а не ему. — Он безумен, — сказала она, обернувшись к вошедшему следом Федру и Аполлиону. — Безумен и опасен. Его нельзя оставлять в живых. — По закону, — начал Федр, — ему полагается суд... — Он убил царя, — перебила Андромеда, и голос её вдруг стал твёрже. — Царя не судят обычные суды. А тот, кто убил царя, по древнему обычаю, подлежит казни на месте. Рукой члена семьи. Она повернулась к Теоклу. Тот побледнел. — Ты не посмеешь, — прошептал он. — Ты же... ты... — Я дочь Гептрона Росси, — сказала Андромеда, и в её голосе зазвенел металл. — И я требую права казни. Федр замешкался. Посмотрел на Аполлиона. Тот молча кивнул. — По древнему обычаю, — произнёс советник, — царевна Андромеда, дочь убитого царя, имеет право привести приговор в исполнение. Андромеде подали меч. Тяжёлый, широкий, с рукоятью, обмотанной кожей. Она взяла его двумя руками — и снова все увидели, как она «с трудом» удерживает оружие. Хрупкая, бледная девочка, едва стоящая на ногах после пережитого... Внутри же она ликовала. — Ты не сделаешь этого, — прошептал Теокл, когда она подошла ближе. Только для неё. — Ты не человек. Ты хуже меня. — Ты прав, — тихо ответила она, наклоняясь к самому его уху. — Я хуже. И сейчас ты узнаешь, насколько. Она подняла меч. Теокл зажмурился. Удар. Один. Точный. Профессиональный — совсем не такой, какой могла бы нанести обессиленная девушка. Но никто не обратил внимания. Все смотрели только на кровь. Голова Теокла покатилась по земляному полу. Тело обмякло, дёрнулось в последний раз и затихло. Андромеда выпрямилась. Меч тяжело опустился — она воткнула его в землю, как крест. И потом, повернувшись к толпе, разрыдалась. — Это за тебя, отец, — всхлипнула она, закрывая лицо руками. — За тебя... Люди плакали вместе с ней. Кто-то бросился утешать, кто-то молился богам, чтобы они приняли душу царя. Никто, абсолютно никто не заметил, что в промежутках между рыданиями губы Андромеды складывались в лёгкую, едва уловимую улыбку. Аполлион видел. Но промолчал. Когда всё кончилось, когда тело Теокла унесли хоронить за пределами некрополя (убийцам не место среди честных мертвецов), Андромеда вернулась в свои покои. Заперла дверь. Стянула с себя пропитанный чужим запахом хитон. И только тогда, в полумраке комнаты, она позволила себе улыбнуться в полный рот. — Отомстила, — прошептала она. — Не за отца. За себя. За те шесть месяцев в гробнице. За то, что ты сделал меня убийцей. Она подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух ворвался внутрь, холодный, свежий, пахнущий дождём и медью. Где-то в горах всё ещё рыскали охотники — на всякий случай, ищут сообщников. Но их уже не было. Теокл был мёртв. — А я жива, — сказала Андромеда луне. — И никто не узнает правды. Она провела рукой по губам, стирая последние капли крови, которые попали на неё во время казни. Кровь Теокла оказалась горькой. Солёной. Совсем не такой сладкой, как представлялось в мечтах. Но месть была слаще. В дверь постучали. — Госпожа, — голос служанки. — Пришёл Аполлион. Говорит, что ему нужно с вами поговорить. Андромед а поправила волосы, скорчила скорбное лицо и пошла открывать. Игра продолжалась.