Реестр настоящих чувств

Лето во Флоренции — это не просто время года. Это физически осязаемое, плотное, как раскалённый свинец, состояние абсолютной безысходности. В июле этот старинный город, расположенный в самом центре европейского сапога, превращается в раскалённую каменную чашу. Воздух здесь не просто горячий — он густой, тяжёлый, пропитанный запахом нагретой терракоты, пережаренного эспрессо и выжженной на солнце пыли. Кажется, если неосторожно вздохнуть, можно обжечь лёгкие. Дазай ненавидел жару со всей искренностью, на которую был способен. Под тонкими бинтами кожа зудела, хлопковая рубашка, ещё утром безупречно выглаженная, теперь неприятно липла к спине. Италия, со всей её архитектурной помпезностью и статуями голых мужчин, не вызывала в нём ничего, кроме раздражения и желания залезть в холодильник. Рядом с ним, чеканя шаг по старинной брусчатке, шёл Чуя. Если Дазаю было просто плохо, то Накахара, казалось, существовал на чистой силе воли и ненависти ко всему живому. В своём светлом, но всё же трёхсоставном костюме, с неизменным чокером на шее и в кожаных перчатках, он выглядел как человек, готовый в любую секунду взорваться сверхновой. Гравитация вокруг него едва заметно искрила, искажая и без того плавящийся воздух. Чуя терпеть не мог, когда что-то шло не по его плану, а в этой миссии не по плану шло абсолютно всё. Их целью была не итальянская мафия — с теми Мори Огай давно наладил худой, но рабочий нейтралитет. Местные доны, помешанные на кодексе чести и традициях, не стали бы связываться с японскими эсперами. Целью был «L'Ordine della Notte» — «Орден Ночи». Исключительно закрытый, элитарный синдикат европейских аристократов, промышлявший контрабандой эсперских артефактов и древних реликвий. Эти снобы с родословными, уходящими корнями к Римской Империи, устраивали аукцион. И чтобы попасть на него, недостаточно было просто иметь на счету пару десятков миллионов евро. Орден требовал безупречной репутации, рекомендаций и, что самое абсурдное, приверженности семейным ценностям. Приглашения выдавались исключительно супружеским парам. Никаких одиночек. Никаких «плюс один» на один вечер. Их служба безопасности, возглавляемая одарённым с абсолютным сканером лжи и бюрократических баз данных, проверяла каждого гостя под микроскопом. Любая фальшивка в реестре — и вместо аукциона незваные гости отправлялись на дно реки Арно с перерезанным горлом. Именно поэтому они сейчас шли не убивать, не пытать и не взламывать серверы. Они шли в Муниципалитет Флоренции. — Если ты ещё раз наступишь мне на ногу, Дазай, я клянусь, я засуну этот архитектурный шедевр эпохи Возрождения тебе прямо в задницу, — прошипел Чуя, даже не повернув головы. Его голос звучал хрипло, пересушенно, но угроза в нём была более чем реальной. — Чуя такой агрессивный, когда перегревается, — меланхолично протянул Дазай, театрально обмахиваясь какой-то рекламной брошюрой, которую подобрал по пути. — Тебе нужно срочно выпить водички, а то твой крошечный мозг закипит, и мы останемся без главного ударного калибра. — Заткнись. Просто заткнись. Чуя резко остановился перед массивными деревянными дверями старинного здания Палаццо Веккьо. Здесь, в тени толстых каменных стен, было чуть прохладнее. Чуя стянул перчатку, провел влажной ладонью по волосам, откидывая прилипшие ко лбу рыжие пряди. Его голубые глаза, обычно яркие и пронзительные, сейчас казались мутными от усталости и зноя. Дазай на секунду замер, глядя на него. В этом жесте, в том, как судорожно частила жилка на его шее, прямо над краем кожаного чокера, было что-то до одури живое. Чуя, несмотря на всю свою разрушительную мощь, всегда оставался самым настоящим, самым осязаемым человеком из всех, кого Осаму знал. — Волнуешься перед важным шагом? — губы Дазая сами собой растянулись в привычной, дразнящей ухмылке. Он шагнул ближе, нарушая личное пространство, вторгаясь в зону чужого комфорта. — Не бойся, Чуя. Я обещаю быть нежным. По крайней мере, пока мы не поставим подписи. — Я сейчас тебе челюсть сломаю, нежно, — огрызнулся Чуя, но отступать не стал. Он лишь поднял на Дазая тяжёлый взгляд. — Пошли уже. Чем быстрее мы закончим с этим цирком, тем быстрее я смогу снять этот чёртов пиджак. Внутри муниципалитета пахло старой бумагой. Кондиционеры здесь работали на последнем издыхании, издавая натужный гул, который эхом разносился по коридорам. Нужный им кабинет находился на втором этаже. Официальная регистрация. Италия признавала гражданские союзы, и для Ордена этого было более чем достаточно. Бюрократическая машина не задавала вопросов, если у вас были правильно оформленные японские паспорта, переведённые справки из консульства и заранее оплаченные пошлины. Агентство и Портовая Мафия вывернулись наизнанку, чтобы за двое суток обеспечить им идеальные документы. Никакого взлома. Никакой фальши. Они сели на жёсткие деревянные стулья в приёмной. Ожидание вытягивало нервы, как струны. Чуя дёргал ногой, выбивая каблуком ботинка дробный ритм по старинной плитке. Дазай откинул голову на стену, разглядывая фрески на потолке. Они состояли в отношениях уже больше года. Странных, полных взаимных подколок, жестоких шуток и ночей, когда они цеплялись друг за друга так, словно мир за окном рушился. Они знали друг о друге всё. Знали, как бьются их сердца, знали, где болит сильнее всего. Но эта официальная, узаконенная бумага… это было нечто иное. — Знаешь, — внезапно нарушил тишину Чуя. Его голос прозвучал тихо, почти неразличимо за гулом кондиционера. — Я до сих пор не могу поверить, что босс и ваш директор согласились на этот бред. — Это логично, Чуя. Орден не впустит никого извне. Мы — их единственный шанс получить артефакт, пока он не ушел на чёрный рынок и не оказался в руках какого-нибудь безумца, решившего стереть Йокогаму с лица земли, — Дазай не открывал глаз. Ему было спокойно. На удивление спокойно. — Я не про миссию, придурок. Я про… это. Чуя неопределенно взмахнул рукой в сторону двери с табличкой «Ufficio dello Stato Civile». — А что не так? — Дазай наконец скосил на него взгляд. На губах заиграла лисья улыбка. — Боишься, что после этого я заставлю тебя готовить мне завтраки и встречать с работы в фартуке на голое тело? О, звучит заманчиво. Тебе бы пошёл розовый цвет. — Ещё одно слово, Дазай, и я пойду на этот аукцион вдовцом. Дверь кабинета со скрипом открылась. На пороге появилась синьора лет пятидесяти, в строгом тёмно-синем платье, с массивными золотыми часами на запястье. Она окинула их профессиональным, цепким взглядом поверх очков в роговой оправе. — Signor Dazai? Signor Nakahara? Prego, entrate. Они переглянулись. На долю секунды, всего на одно короткое мгновение, в глазах Чуи промелькнуло что-то похожее на настоящую, неконтролируемую панику. Дазай это заметил. И, к своему собственному удивлению, не стал над этим издеваться. Он лишь легко коснулся пальцами чужого локтя, подталкивая вперёд. Кабинет чиновницы оказался крошечным, заваленным папками и скоросшивателями. На столе стоял старый компьютер, монитор которого мерцал синеватым светом. — Allora, — синьора уселась за стол, указывая им на два кресла напротив. Она начала перекладывать бумаги, сверяя данные их паспортов. — Ho controllato i vostridocumenti del consolato. Tutto a posto. Possiamo procederecon la registrazione dell'unione civile. Дазай откинулся в кресле, закидывая ногу на ногу. Чуя сидел прямо, словно проглотил стальной лом. Его спина была напряжена до такой степени, что Осаму физически ощущал это напряжение. — C'è un piccolo dettaglio, — вдруг произнесла синьора, не поднимая глаз от монитора. Её пальцы застучали по клавиатуре. — Secondo la legge italiana, durante la costituzione di un'unione civile, la coppia può scegliere un cognome comune. Non è obbligatorio, ma nei documentipreparati dai vostri avvocati è indicato che avete espresso questa volontà. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, как бетон. Чуя медленно, очень медленно повернул голову к Дазаю. В его голубых глазах закипал гнев. — Какого… хера? — прошипел Чуя на японском, так тихо, что звук едва достиг слуха Дазая. — Какая ещё, блять, общая фамилия? Мне ничего об этом не говорили! Дазай сохранил на лице абсолютно безмятежное, ангельское выражение. Он повернулся к чиновнице, одарив ее своей самой очаровательной улыбкой, от которой обычно таяли официантки в кафе. — Sì, Signora. Tutto corretto, — произнес он на идеальном итальянском. И затем, не меняя интонации, добавил на японском, глядя прямо в разъярённые глаза Чуи: — Я подумал, что для легенды это будет выглядеть более убедительно. Аристократы ценят династии. «Семья Дазай» звучит очень даже солидно. Чуя побледнел. Затем покраснел. Гравитация вокруг него дрогнула, и стопка бумаг на краю стола угрожающе зашелестела. — Ты. Сказал им. Что мы берём твою фамилию? — слова падали, как тяжелые камни. Чуя вцепился в подлокотники кресла так, что кожа на его костяшках побелела. — Ты совсем страх потерял, кусок бинтованного дерьма?! — Ну-ну, Чуя, не устраивай сцен при даме, — Дазай ласково похлопал его по колену, внутренне наслаждаясь этой реакцией. — Это всего лишь бюрократия. Подумаешь, Дазай Чуя. Звучит поэтично. Почти как диагноз. — Я убью тебя. Прямо здесь. Оставлю твой труп в этом кабинете и скажу, что это был несчастный случай, — Чуя наклонился к нему, его шепот был пропитан ядом. — Скажи ей, что это ошибка. Сейчас же. Мы берём мою фамилию. Накахара Осаму. Звучит так, будто из тебя наконец-то выбили всю дурь и приучили к дисциплине. Дазай фыркнул, едва сдерживая смех. — Накахара Осаму? Это звучит как человек, чей предел мечтаний — коллекционировать глупые шляпы и пить переоценённое вино. Нет уж, моя фамилия останется моей. И твоей тоже. Синьора, не понимающая ни слова из их агрессивного шипения, оторвалась от экрана и с лёгким недоумением посмотрела на пару. — Scusate? Ci sono problemi con i documenti? — вежливо уточнила она, поправляя очки. В одно мгновение лица обоих японцев преобразились. Дазай лучезарно улыбнулся, а Чуя выдавил из себя такую светлую, искреннюю ухмылку, что у Дазая внутри что-то болезненно ёкнуло.  — No, no, signora, tutto bene, — мягко ответил Чуя, и Дазай с удивлением отметил, что акцент у Накахары почти безупречен. — Stavamo solo... parlando di quantosiamo felici in questo giorno così importante. Non è vero, caro? Чуя повернулся к Дазаю, и его рука легла на бедро Осаму. Пальцы вцепились в ткань брюк с такой силой, что Дазай был уверен — там останется синяк. — Assolutamente, amore mio, — Дазай накрыл его руку своей, отвечая таким же пристальным, тёмным взглядом. — Anch'io non vedo l'ora che diventiamo un'unica famiglia. Под столом развернулась невидимая битва. Чуя попытался выдернуть руку, Дазай сжал пальцы сильнее, переплетая их. Чуя наступил ему каблуком на носок туфли, Дазай лишь шире улыбнулся чиновнице, ни на миллиметр не дрогнув в лице. Это была их привычная стихия — борьба, скрытая за вежливыми фасадами. Но в этот раз напряжение имело совершенно иной привкус. Оно было острым, пульсирующим и почему-то обжигающе горячим. — Bene, — синьора удовлетворенно кивнула, не замечая войны под столом. Она распечатала документ на плотной, чуть шероховатой бумаге с водяными знаками и положила его перед ними, вместе с двумя ручками. — Verificate i dati. E se è tutto corretto, firmate qui e qui. Дазай опустил взгляд. Чёрный шрифт на белой бумаге. Дата. Место регистрации — Comune di Firenze. Имена. И внезапно все шутки, весь сарказм и желание вывести Чую из себя куда-то испарились. Буквы казались тяжёлыми, высеченными в камне. Это не было фальшивкой. Да, они делали это ради миссии. Да, завтра они пойдут убивать или воровать. Но этот документ… он был настоящим. Он был занесён в реестры. Осаму почувствовал странное оцепенение. Он — человек, который всегда держал дистанцию, который ускользал сквозь пальцы, — сейчас смотрел на бумагу, юридически связывающую его с самым невыносимым, вспыльчивым и прекрасным человеком на свете. И он не чувствовал паники. Не было ни страха, ни желания сбежать. Наоборот. Где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и защитных механизмов, медленно, тяжело ворочалось осознание: ему это нравится. Ему до одури, до судороги в лёгких нравится видеть их имена рядом. Он краем глаза посмотрел на Чую. Накахара замер. Его рука с ручкой зависла над бумагой. Ярость, которая бушевала в нём секунду назад, погасла, уступив место чему-то глубокому, напряжённому и очень хрупкому. Чуя смотрел на свои данные, на данные Дазая, и его ресницы едва заметно дрожали. Он дышал так, словно воздух в кабинете внезапно закончился. Он нервничал. Чуя, который без колебаний шагал под град пуль, сейчас не мог заставить себя опустить ручку на бумагу. «Он тоже это понимает», — пронеслось в голове Дазая. Понимает, что это не просто прикрытие. Понимает, что эта подпись перечёркивает все их попытки делать вид, что между ними просто «удобная договоренность». Дазай первым опустил ручку. Его подпись — острая, стремительная — легла на бумагу ровно и чётко. Он откинулся в кресле, не отрывая взгляда от Чуи. Накахара тяжело сглотнул. Кадык на его горле дёрнулся. Он бросил быстрый, обжигающий взгляд на Дазая, в котором смешались гнев, усталость и что-то настолько беззащитное, что у Осаму перехватило дыхание. А затем Чуя резко, с нажимом расписался в своей графе. — Vi dichiaro uniti civilmente, — синьора шлёпнула финальную печать, поставила свою подпись и с торжественной улыбкой протянула им документ. — Auguri. Ora siete una famiglia. Они вышли из Палаццо Веккьо на залитую солнцем площадь Синьории. Жара ударила в лицо, но ни один из них не обратил на это внимания. Они шли молча, плечо к плечу, сквозь толпы галдящих туристов, мимо мраморных статуй и уличных музыкантов. Вечер принёс лишь призрачное облегчение. Номер в пятизвездочном отеле на берегу реки встретил их спасительной прохладой кондиционера и полумраком. Чуя первым делом сорвал с себя пиджак, небрежно швырнув его на спинку дивана. Он стянул чокер, расстегнул верхние пуговицы рубашки и направился прямиком к минибару. Его движения были резкими, рваными. Он вытащил бутылку какого-то местного сухого вина, даже не посмотрев на этикетку, налил себе полный бокал и залпом выпил половину. Дазай стоял посреди комнаты. В руке он держал плотную папку с документами, выданную чиновницей. Он молча наблюдал за тем, как Чуя опирается бедром о барную стойку, глядя куда-то в пол. Тишина в номере была тяжелой, густой, как тот самый флорентийский воздух. Шутки про развод и раздел имущества закончились там, в муниципалитете. Здесь, в закрытом пространстве, наедине друг с другом, прятаться за иронией стало невыносимо сложно. Дазай медленно подошёл к журнальному столику и положил на него папку. Открыл. На плотной бумаге красовались их имена. — Знаешь, — нарушил тишину Дазай. Его голос звучал ниже обычного, без привычных насмешливых интонаций. — Ты так и не поспорил с ней насчёт фамилии. Чуя замер. Он медленно повернул голову. В полумраке номера его глаза казались почти чёрными. — Пошёл ты, Осаму, — голос Чуи был ровным, лишенным агрессии. Скорее, он звучал бесконечно устало. — Ты прекрасно знаешь, что если бы я устроил скандал, легенда бы посыпалась. Орден проверил бы этот инцидент. Я сделал то, что нужно было для миссии. — Только для миссии? Чуя сделал медленный, задумчивый глоток. Прохладное белое вино чуть смягчило пересушенное флорентийским зноем горло. Он опустил бокал на столешницу с тихим стеклянным стуком и, вместо того чтобы взорваться привычной тирадой, вдруг криво усмехнулся. Эта усмешка заставила Дазая внутренне подобраться. Он слишком хорошо знал это выражение лица. Так Накахара Чуя улыбался за долю секунды до того, как перехватить инициативу в бою и вмазать противнику его же собственным козырем. — Ты ведь сейчас ждёшь, что я начну оправдываться, — протянул Чуя, отталкиваясь от барной стойки. Его движения были текучими, ленивыми, лишенными всякого напряжения. Он подошёл к столику, встал напротив Дазая и небрежно взял в руки плотный лист с водяными знаками. — Ждёшь, что я начну орать, махать руками и доказывать, как сильно меня бесит твоя идиотская выходка с фамилией. Дазай чуть склонил голову набок. Его идеальный план по выведению напарника из равновесия внезапно дал ощутимую трещину. — А разве нет? — невинно поинтересовался Дазай. — Я был уверен, что ты уже мысленно расчленил меня и спрятал останки в водах Арно. Чуя фыркнул, скользя взглядом по идеальным, напечатанным строчкам документа. — Я думал об этом первые минут пять. А потом, пока мы шли по этой чёртовой жаре, я кое-что осознал. И знаешь, Осаму… мне даже понравилось. Дазай моргнул. Один раз, но этого было достаточно, чтобы выдать его абсолютное, тотальное замешательство. Шестерёнки в гениальной голове со скрипом остановились, наткнувшись на непреодолимое препятствие. Он просчитал гнев Чуи. Он просчитал его смущение. Но он совершенно не написал сценарий, в котором Чуя с этим согласится. — Понравилось? — Дазай попытался вернуть на лицо привычную маску снисходительной иронии, но голос прозвучал на полтона суше обычного. — О да, — Чуя сделал шаг вперед, смело вторгаясь в личное пространство Дазая. Он поднял документ, почти касаясь им груди Осаму. В его голубых глазах плясали откровенно издевательские бесенята. — Ты ведь думал, что загнал меня в угол своей плоской шуткой. Решил посмотреть, как я буду извиваться перед итальянской чиновницей. Но ты, придурок, сам не понял, под чем подписался. Чуя шагнул ещё ближе. Между ними не осталось и десятка сантиметров. Терпкий запах вина, дорогого парфюма и разгоряченной кожи ударил Дазаю в голову. — По местным законам, — вкрадчиво, почти мурлыча, продолжил Накахара, — мы теперь не просто напарники по заданию. И поскольку я великодушно взял твою фамилию, я получил полное юридическое право на всё, что касается твоего жалкого существования. Дазай молчал, завороженно наблюдая за тем, как Чуя откровенно и с полным правом наслаждается его ступором. — Если ты, — Чуя ткнул краем плотной бумаги Дазаю прямо в ключицу, — в очередной раз сожрёшь какую-нибудь галлюциногенную дрянь или решишь поплавать в реке с арматурой на шее, мне больше не придётся выбивать двери больницы и угрожать хирургам, чтобы меня пустили в твою палату. Я просто покажу им эту красивую бумажку. Я буду единолично принимать решения о твоей реанимации. — Чуя… — начал было Дазай, чувствуя, как почва медленно уходит из-под ног. — Более того, — безжалостно перебил его Накахара, и его улыбка стала ослепительно хищной. — Если ты всё-таки умудришься сдохнуть, я, как законный вдовец, унаследую твою зарплату в Агентстве и твой бежевый плащ. Я сожгу его прямо на твоей могиле, Осаму. Воздух в номере словно заискрил, но это было напряжение совершенно иного толка. Никакой драмы, никаких тяжелых раздумий и экзистенциальных кризисов. Только чистый, звенящий вызов двух людей, которые знали друг друга настолько хорошо, что могли превратить даже государственную бюрократию в поле боя. Дазай смотрел в сияющие, полные торжества глаза Чуи, и внезапно почувствовал, как в груди распускается тёплое, щекочущее чувство абсолютного восторга. Его переиграли. Его собственная манипуляция обернулась против него же самого, и это было… великолепно. Губы Дазая дрогнули, и он тихо, искренне рассмеялся. Это не был смех человека, который потерял контроль — это был смех того, кто в очередной раз убедился, что его партнёр стоит каждой потраченной нервной клетки. — Боже, какой же ты меркантильный, Чуя, — Дазай не стал отступать. Вместо этого он подался вперёд. Он перехватил запястье Чуи, в котором тот держал документ, и мягко отвёл его в сторону. — Мечтаешь о моих бинтах и зарплате бюджетника? Я разочарован. А как же великая любовь? — Любовь осталась в Йокогаме, — парировал Чуя, даже не пытаясь вырвать руку. Его дыхание обжигало губы Дазая. — А здесь у нас холодный, расчетливый брак по-итальянски. — Дазай Чуя, — медленно, пробуя на вкус каждую букву, произнёс Осаму. Звук чужого имени со своей фамилией больше не казался шуткой для выведения из себя. Он воспринимался удивительно правильно и весомо. — Звучит так, будто ты наконец-то признал, что являешься моим пёсиком. — Не обольщайся, скумбрия, — Чуя чуть вздернул подбородок, сохраняя абсолютно равные, непоколебимые позиции. — Это звучит так, будто я наконец-то взял тебя под свой полный контроль. И тебе от этого никуда не деться. Дазай скользнул свободной рукой на талию Чуи, притягивая его к себе вплотную, стирая последние миллиметры дистанции. — Звучит как вызов. — Это констатация факта, mio caro maritino, — ответил Чуя, и в этом издевательском слове было столько скрытой, заземляющей искренности, что у Дазая перехватило дыхание. Он наклонился, отвечая на этот вызов единственным возможным способом. Их поцелуй нельзя было назвать осторожным, но сквозь привычную резкость явно проступала затаённая нежность. Чуя откликнулся в то же мгновение: его пальцы дрогнули и разжались, позволяя плотной бумаге с тихим шелестом скользнуть на ковёр, а затем бережно зарылись в тёмные, вечно растрёпанные волосы Дазая. Завтра их поглотит Орден, заставляя рисковать и безупречно играть роли аристократов. Завтра они вновь превратятся в самый смертоносный дуэт. Но сейчас, в обволакивающем полумраке флорентийского номера, они могли позволить себе быть обычными людьми.