Саспенс

You make me sick because

I adore you so

I love all the dirty tricks

— Space Dementia - Muse 

Холод того дня до сих пор живёт внутри меня. Иногда он накрывает поздней ночью, заставляя до скрежета сжать зубы и отчаянно молиться о наступлении утра. Иногда он приходит с первыми нотами знакомой песни в наушниках. Холод не уходит и я не могу вытравить его, сколько бы ни пытался. Он отступает, но не оставляет.  Было второе декабря. На отопление в школе можно было и не рассчитывать — я сидел на подоконнике, спрятав руки в карманы толстовки. На коленках лежал открытый учебник с закладкой на нужном стихотворении, которое я все повторял и повторял битый час.  Меня раздражало все. Особенно это стихотворение. Ведь из-за него я не успел рассмотреть его лица.  Он прошел яркой вспышкой, демонстративно отдаляя себя от остальных школьников, черно-белых и пустых. Красный свитер крупной вязки и рост метр с кепкой. На ногах тяжелые ботинки, непохожие на берцы, какие носят военные, а выпендрежные, лакированные, с высокой подошвой. Последняя строчка стиха звучит в голове и — бах! — дверь кабинета химии закрывается за его спиной, а я все еще смотрю туда и пытаюсь переварить. Меня никогда не било током с достаточной силой, чтобы парализовать мышцы, но ощущение было схоже, потому что я сжимал корешок учебника замерзшими пальцами и не мог шевельнуться.  Почему звонок вдруг звучит так громко?  Почему я не могу вспомнить начало стихотворения?  Почему я смотрю на дверь кабинета, за которой он исчез, и не могу оторвать взгляд?  Мне было четырнадцать.  Моя семья считалась неблагополучной. Я бы назвал нас «СНГ версией бесстыжих». Конечно, я и мои четверо младших всегда были одеты и накормлены, но качество одежды и еды было сомнительным. В моей крошечной личной комнате, полученной мною по праву старшего из детей, две из четырех стен были кирпичные. Ровно половина. Без обоев или краски. Я пытался создать в ней уют, наученный уроками на ютубе и клеил на стены рисунки аниме персонажей и цитаты из фильмов. Уюта там, к слову, не прибавилось и все свободное время я предпочитал проводить в других местах. Дома было всегда очень шумно.  Я искал что-то, что могло бы вырвать меня из череды бесполезных серых дней.  И я нашел. Случайно, перед уроком литературы (к слову, за стихотворение я получил пятёрку), когда загадочное яркое пятно прошло мимо и я ощутил, как что-то зачесалось под рёбрами. Неприятно так, навязчиво, но за этим новым чувством хотелось бежать, не жалея ног.  Даже после того, как мне сломали обе, я все еще пытался.  Половину учебного дня я слонялся у того самого кабинета. Я сделался абсолютно одержимым на пустом, как мне казалось, месте, и стыдно становилось до смерти. Я размышлял: «Ну увижу я его, вот, пройдет он сейчас мимо, и что дальше? Поздороваться? Мы не знакомы. Просто смотреть? Тогда буду просто осторожно смотреть». Мне было необходимо понять что-то очень важное. Я думал: может, если увижу его, получу ответ и смогу успокоиться? Ответ на что именно я искал, я и сейчас не подскажу. Но забавно:  Я не мог успокоиться следующие десять лет.  Тогда к концу подходил только первый день. Я не пытался узнавать про него у знакомых, но вспомнил про общее школьное расписание, которое висело в главном зале. Найдя класс, у которого была химия во время моей литературы, я обнаружил, что этот парень старше меня на два года. Всего два года. Тогда почему пропасть между нами настолько сильно ощущается? И что это за пропасть, подумал я? Ничего ведь неизвестно о нем. Чем занимается, что любит, почему таскает вещи, когда в школе строго установлена учебная форма?  На следующий день я поджидал его в том же месте. 7:40, у меня дрожали пальцы (от холода или предвкушения — неясно), пока я печатал сообщение.  «Тебя ждать сегодня?» Секунда — и над ухом раздается смешок.  — Можешь не ждать.  Ира даже не пыталась скрыть синяки под глазами от усталости. Она по-чеширски улыбалась и протягивала мне бумажный стаканчик.  — Без сахара? — на всякий случай уточнил я, хотя она никогда не забывала мои вкусы. — Без сахара, — энергично закивав, она подавила зевок.  — Что, уже выздоровела?  Не удосужившись спрятать смешок, я отпил кофе. Горячо и терпко. Так, как должно быть. Она хитро улыбнулась. Я и так знал, что она в порядке и взяла «больничный», чтобы без остановки и сна изучать дизайн. «Химия и математика мне не понадобятся» — заверила она и пропала на четыре дня.  — Что у тебя тут новенького?  Я замер со стаканчиком у рта. Справедливости ради, мне нечего было ей рассказать и я не обманул ее, потому что из новенького только какой-то мальчик, которого я как будто никогда до вчерашнего дня не встречал. Наверное, какие-то звезды сложились и по судьбе было встретить его именно в тот период жизни, когда мне было холоднее всего.  Я покачал головой.  — Ничего. А ты…  Я увидел, как она радостно машет кому-то рукой. Обернулся. На другом конце коридора (прямо под кабинетом химии!) стоял ее друг, Серёжа, тоже активно машущий ей в знак приветствия. Я улыбнулся и поднял ладонь в воздух, но Серёжа, кажется, и не заметил меня — стоящий рядом с ним парень коснулся его локтя и что-то прошептал на ухо.  — Пойдем, поздороваемся, — Ира аккуратно взяла меня под локоть.  Я узнал в том, кто стоял рядом с Серёжей, обладателя красного свитера. Сегодня на нем была бордовая рубашка и черные классические брюки. Ботинки сменились на туфли. Я ощутил слабость в ногах, поэтому Ира с легкостью тащила меня за собой. Повернувшись к ней, я спросил шёпотом: — Кто рядом с Серым? — Одноклассник его, Арсений вроде.  Арсений, значит. Он смотрел на нас несколько секунд, пока мы все стремительнее к ним приближались, а когда оставалось несколько метров, демонстративно развернулся на пятке и поспешил уйти. Я хотел окликнуть его. Хотел побежать, успеть прыгнуть за ним в кабинет, пока не захлопнулась дверь. Была только одна мысль: если эта дверь закроется, я все упущу.  Но дверь захлопнулась. Мальчик с закатанными до локтей рукавами рубашки сбежал, даже не соизволив поздороваться с нами, будто мы были абсолютно не достойны его внимания. Серёжа с жаром обнял Иру и сухо поздоровался со мной. — Чего он так стремительно ушел, когда увидел нас? — спросила Ира с насмешкой.  — Дело не в вас. Просто ему не хочется ни с кем говорить сейчас, — ответил Серёжа, махнув рукой; так, будто это было обычным делом. — Ты закончила тот натюрморт? Боже, как он меня достал…  Серёжа был первым другом Иры после ее перехода в новую школу. Я был вторым. Переживаний по этому поводу у меня никогда не было. Ира — человек с добрым и вместительным сердцем и торговаться за ее внимание я не собирался, потому что мне было достаточно того, что она сама мне давала. Сейчас я понимаю, что она всегда старалась над нашей дружбой немного больше меня. Оттого я ценил ее особенно сильно.  Серёжа и Ира ходили в одну художественную школу и сейчас с интересом обсуждали прошедшие занятия. Пока они громко смеялись, обмениваясь дружескими колкостями, я был погружен в свои размышления. «Не хочется ни с кем говорить…».Как будто мы заставили бы его болтать с нами до тех пор, пока не закончатся слова. Разглядеть, что было в выражении его лица я не успел, зато ярко запомнил черные волосы с двумя тонкими светлыми прядками в челке.  Арсений, не любящий разговаривать. —… Арс — на музыкалку. Все на своих местах, — хохотнул Серёжа и бросил беглый взгляд на меня.  А я не на своём месте, друг. Я ничем не занимаюсь и не знаю, куда буду поступать после школы, ты все правильно понял. Талантов у меня нет.  — Арсений занимается музыкой? — переспросил я.  Кажется, тогда я начал понимать, откуда это ощущение пропасти. Сейчас, оглядываясь назад, я подмечаю более тонкие детали, которые раньше были мне недоступны для понимания, и которые на самом деле свели меня с ума. Он был резким. Резко взглянул на тех, кому машет его друг, так что челка немного растрепалась. Резкий разворот к нам спиной. Самым резким, конечно, было то, что он бесцеремонно ушел, когда мы приблизились, не задумываясь, какое послевкусие оставит.  Какая сосредоточенность на учебе могла быть в тот день? В своих мыслях я прокручивал раз за разом его уход и то, как он касался Серёжиной руки. Это движение было нежным. Интересно, каков он в дружбе? Может ли также просто, когда ты будешь делиться с ним откровенностями, бросить «неинтересно» и отвернуться? Или же будет понимающим слушателем?  Будет ли он нежным или грубым, когда дело дойдет до того, чтобы коснуться моей руки и прошептать, что он не в настроении ни с кем разговаривать? О чем мы вообще могли бы говорить? Обсудить наших друзей, особенно снежную погоду и то, как холодно в кабинетах литературы и химии? Пусто. У нас бы не склеилось ни одного диалога.  Но на следующий день я снова ждал его. Там же, где в первый раз увидел его. И не мог объяснить себе, почему?