Вилами по воде написано

Не так давно Чимин выехал из Нуука, направляясь обратно в Илулиссат. Расстояние между этими городами — триста сорок восемь миль, и каждая из них сейчас давалась с трудом. Навигатор тревожно подсвечивал красную плашку: «Плохие погодные условия». Чимин устало вздохнул — этот звук потерялся в тишине салона. На часах было восемь вечера, но за окном всё еще царил сумрачный, бесконечный день полярного лета. Вокруг — только снежные горы, а из-за метели видимость на дороге почти нулевая. Парню отчаянно хотелось развернуться обратно, в уютный отель, где он провёл последние два дня. Там, в Нууке, он успел посетить офис Санта-Клауса и арктический сад, бродил в одиночестве по старым кварталам Колонихавнена — там, где сосредоточены главные достопримечательности островной столицы. Ему нравилось, как разноцветные дома Гренландии напоминают о скандинавских сказках: красные, жёлтые, синие коробочки, разбросанные по склонам. Архитектура здесь была ему по душе — простая, но какая-то настоящая. Но он уже проделал большую часть пути. Оставалось только ехать дальше, хоть сердце и ныло от нехорошего предчувствия. В салоне машины неожиданно раздаётся телефонный звонок. Чимин тычет в экран на панели, нажимая «ответить». Голос мамы, тёплый и встревоженный, врывается в холодное одиночество дороги. — Мочи, где ты? — Мамуль, кажется, я не успею на свой рейс, — выдыхает утомлённый Пак, и в его голосе дрожит усталость. — Я тебе говорила: поехали с нами в Уманак! — сердито взрывается Ынче, и Чимин почти видит, как она хмурится. — Прошу тебя, только не заблудись. Пожалуйста. — Всё будет хорошо, мам. — Короткая пауза, чтобы проглотить ком в горле. — Как прошёл чемпионат? — Как приедешь, папа сам тебе всё расскажет. В двух словах здесь не обойтись. Береги себя, сынок. Спустя полчаса после разговора с матерью Чимин начинает клониться в сон. Веки тяжелеют, мысли путаются. Он включает местное радио, и из динамиков льётся чистая, почти стерильная английская речь. «Международный чемпионат по ледяному гольфу, ежегодно проходящий в Уманаке, завершился сегодняшним вечером. Итоги будут известны в скором времени! С вами была Каалат Петерсен». Чимин зевает, прикрывая рот ладонью, и периодически включает дворники, чтобы хоть что-то разглядеть на замерзающем стекле. Он ждёт следующую программу, как манны небесной. «Добрый вечер. Вы слушаете прогноз погоды от Алкатдле Берсин. По информации синоптиков, сегодня в регионе ожидаются метели и сильные порывы ветра. Температура опустится до –25 °С...» И в этот момент машина глохнет. Прямо посреди дороги. Чимин чувствует, как внутри всё обрывается — садится в лужу, нет, в ледяную калошу. До аэропорта осталось всего ничего, буквально подать рукой. Но до отеля обратно... туда он бы сейчас пошёл пешком, хоть на край света, лишь бы не стоять здесь. Связи в этой проклятой местности нет ни грамма. А живот предательски урчит, напоминая, что последний раз он ел много часов назад. Застегнув куртку поплотнее, накинув капюшон почти на глаза, Чимин вылезает из машины, не забыв забрать ключи из замка зажигания. Вдалеке — о чудо! — он замечает небольшой деревянный дом, из окна которого сочится тёплый, живой свет. И сразу берёт курс туда. Ветер злится, бросается на него, как дикий зверь. Он мешает подниматься в гору, замедляет каждый шаг, заставляет сжимать зубы от злости и почти отчаяния. Но Чимин смотрит вверх, вперёд, на это спасительное окно. Свет в нём даёт маленькую, хрупкую надежду на ночлег. Осталось немного. Совсем чуть-чуть. Мысленно успокаивая себя — и одновременно матеря такой исход событий, — молодой человек добирается до чужой двери и стучит что есть сил. Взгляд уже затуманился от голода и холода, руки и ноги немеют, а климат Гренландии в этот момент кажется ему персональным наказанием. Из полуобморочной дрёмы выводит резкий скрип открывающейся двери. На пороге стоит взрослый мужчина. Чимин сразу подмечает его мощное, мускулистое телосложение и широкие плечи — под свитером угадывается настоящая сила. — Um, good evening! — выдавливает из себя Чимин по-английски, стараясь улыбнуться любезно, но губы дрожат. — I need help, my car stalled... — Проходи, пока не окоченел, — звучит ровный, почти спокойный ответ на чистом корейском. Чимин ошеломлён. И приятно удивлён. Он переступает порог, и его глаза встречаются с лисьими, чуть раскосыми глазами. Неловко мнётся, пытается улыбнуться — но губы дрожат крупной дрожью. Перед ним стоит азиат. Такой же, как он сам. Его спаситель красив той суровой, сдержанной красотой: овальное лицо с гармоничными чертами, чёткие скулы, придающие лицу выразительность, прямой аккуратный нос и полные губы с естественным розоватым оттенком. — Разувайся, тапочки сбоку, — мужчина смотрит почти равнодушно, будто нежданные гости у него каждый день. — Голоден? Могу предложить жареное мясо и чай. — Мм... — Живот снова выдаёт предательское урчание, и незнакомец хмыкает — вроде бы незло. — С радостью! — Прими горячий душ. Сменную одежду принесу позже. Дверь найдёшь. Мужчина уже возится у плиты, ставит разогреваться чайник. Чимин только сейчас замечает, что кухня плавно перетекает в просторную гостиную. У стены — камин, но он не зажжён. Парень неприятно вздрагивает, вспоминая, как беснуется за окном погода. А здесь, внутри, уютно. Мебель выглядит удобной, даже атмосферной. На стенах — разного рода трофеи, и Пак догадывается: это дом охотника. Бросив короткий взгляд на широкую спину в чёрной футболке, Чимин понимает: охотники действительно хорошо развиты, особенно плечи, спина, ноги. Он прикусывает губу и мысленно бьёт себя по голове. Не время. Совсем не время. Он спешит к двери рядом с лестницей — за ней оказывается ванная. Душевая кабина, приятный тёплый свет. Посмотрев в зеркало, Чимин замечает на своих щеках яркий румянец от холода. Он долго моет руки под горячей водой, смачивая и горящие щёки, потом стягивает белоснежный свитер, вешает его на крючок, принимается за штаны — и тут в дверь стучат. — Это одежда, — бесстрастно сообщает охотник, и почему-то его взгляд скользит по наполовину нагому парню без капли смущения. — Зови меня Юнги. Обстановка для знакомства более чем странная, но Чимин принимает протянутую стопку одежды и краснеет ещё сильнее. — Чимин. Пак Чимин. Юнги молча закрывает дверь, позволяя парню наконец выдохнуть полной грудью. Чимин хлопает себя по щекам, мотает головой, пытаясь прогнать настойчивые, совсем неуместные мысли. Спустя тридцать минут горячего душа он выходит и чувствует, как ветерок пробегает по обнажённой коже — неприятно, даже больно. Быстро натягивает предложенное: синюю футболку и серые спортивные штаны, сушит полотенцем волосы и, почти готовый к новой встрече с Юнги, возвращается в гостиную. — Ты вовремя. — Спасибо вам... что помогаете мне! — голос звучит искренне, почти с детской благодарностью. — Я сварил немного риса на скорую руку. Надеюсь, будет съедобно. Есть в полной тишине — неловко. От настойчивого мужского взгляда становится жарко, хотя за окном метель. Чимин поднимает голову, встречается с ним глазами и только сейчас замечает, до чего же привлекателен этот человек. Сердце пропускает удар. — Вы... здесь живёте? — Время от времени. А ты почему здесь? — Юнги делает глоток колы из стеклянной бутылки, и Чимин, заворожённый, следит за тем, как двигается его кадык на шее. — Друг отчима пригласил нас сюда. У них международный чемпионат по ледяному гольфу в Уманаке. — Тогда что здесь делаешь ты? — усмехаясь, мужчина вскидывает бровь — насмешливо, но не зло. — Я был в Нууке. Осматривал достопримечательности. И по пути в Илулиссат... заглохла машина. — Метель может длиться до нескольких суток. До этого времени, полагаю, я сплю на диване. — Нет, что вы! — глаза Чимина расширяются от испуга и вины. — Я не хочу вас стеснять. Позвольте мне остаться в гостиной. Мужчина в ответ едва заметно приподнимает уголок губ и, не говоря ни слова, ставит бутылку на стол и покидает комнату. Чимин доедает всё намного быстрее, уже не стесняясь, и молча моет за собой посуду. Сверху слышатся какие-то звуки, шаги, но подняться он не решается. Последний раз проводит взглядом кухню — удобную, функциональную — и возвращается в гостиную. Среди трофеев он замечает пару картин. — Это скульптура Матери Моря, — вдруг раздаётся сзади хрипловатый голос. Чимин вздрагивает. — Легенда гласит: жила она на дне моря и посылала рыб и зверей на поверхность, чтобы люди могли охотиться. — Я хотел бы увидеть её в жизни. — Она на пляже. Чтобы увидеть целиком, нужно дождаться отлива. В комнате повисает долгое молчание. Но какое-то тёплое. Чимин чувствует притягательный, чуть горьковатый запах табака, исходящий от мужчины, стоящего совсем близко. — В каком отеле вы остановились? — снова подаёт голос Мин. — В самом лучшем, — отвечает он и уже смелее добавляет: — Icefiord. Мне нравится, что там включены завтраки и потрясающий вид из окна. — Когда-то и я останавливался там, — Юнги словно уходит в воспоминания. — Тогда номер стоил тысячу триста датских крон. — О-о-о, — тянет Чимин, собирая пухлые губы в трубочку. — А мы отдали двести девяносто тысяч вон. Это... тысяча четыреста с чем-то. — Всё-таки подорожало, — задумчиво говорит мужчина и переводит взгляд с глаз Чимина на его губы. — Поздно уже. Спальня готова, можешь ложиться. — Забавно, — Чимин не двигается с места, наоборот, устраивается на диване удобнее. — Я так хотел спать в дороге... а сейчас — полон сил. — Он замолкает на секунду и вдруг выпаливает: — Почему вы стали охотником? Чимин хочет понравиться Юнги. Он выглядит взрослым, сильным и чертовски привлекательным. Чимина всегда тянуло к таким мужчинам — от них веет спокойной, уверенной силой и... той самой бдительностью, что заставляет сердце биться быстрее. А самое притягательное во всём этом — мысли о том, на что они способны в постели. — Нравится убивать, — коротко бросает Юнги. Подкачанный мужчина, живущий в глухом доме на окраине, не внушает доверия. Чимин хмурится, по-детски надувая губы. Но еда придала сил — и вместе с ними странной смелости. — Мне нужно позвонить маме, прежде чем свершится моя казнь. Юнги молча тянется в задний карман тёмных джинсов и достаёт айфон последней модели. Чимин удивлённо моргает — такого он не ожидал. Берёт телефон, набирает выученный до боли номер. — Мочи, где ты? — Голос мамы звучит сонно, вязко. Уже спали. — Я разбудил? Прости. Хотел предупредить... На улице метель, и у меня заглохла машина. — Как так, Чимин?! — Она вскакивает — он слышит, как звонко ступают босые ноги по кафелю. — Ты смог вернуться в отель? — Нет. Я переночую у нового знакомого. — Звони чаще, пожалуйста. Мы волнуемся. — Дорогая, что случилось? — доносится издалека голос отчима. — Ладно, мам, отдыхайте. Я позвоню завтра. — Вечно ты влезаешь в неприятности! — Ынче уже не спит, она злится, а от этого на душе становится ещё горше. — Заряди телефон и позвони завтра в десять. Мы с папой уже купили билеты в Корею. — Что? — Шок обжигает горло. — То! Мы думали, ты вернёшься сегодня. Если завтра метель не утихнет... возвращаться будешь один. — Прекрасно, мам. Спасибо, — голос Чимина становится тихим, почти безразличным. — Мочи, я хотела как лучше! — Она смягчается, но всё равно строга. — Ладно, пообещай позвонить, если не сможешь вернуться. — Обещаю. Доброй ночи, мам. Чимин первым бросает трубку. Нервно покусывает губу, оставляя маленькие ссадины и чувствуя солоноватый привкус крови. Юнги он не видит рядом, поэтому решается подняться наверх — вернуть телефон и, может быть, успокоиться. На втором этаже, у лестницы, валяется пуфик. Чимин видит четыре двери. Затаив дыхание, на свой страх и риск, он стучится в одну из них и медленно, очень медленно открывает её. От увиденного он цепенеет. Холодок страха и любопытства одновременно бежит по позвоночнику. — Эй, малышка, — вдруг раздаётся над самым ухом. Голос хриплый, низкий, почти опасный. — Разве тебя не учили манерам? Чимин расправляет плечи, заставляя себя стоять прямо, не дрожать. А потом на талию почти невесомо ложатся крупные, жёсткие ладони, и на затылке он чувствует чужое тёплое дыхание. Он медленно разворачивается — и утыкается в тёмные, бездонные глаза. При тусклом свете мужчина выглядит ещё крупнее, ещё опаснее. И от этого кружится голова. — Я искал тебя, — еле слышно отвечает парень. — Спасибо за телефон. — Дрожащей рукой он протягивает мобильник, губы сами собой поджимаются. Со спины раздаётся громкий хлопок — это Юнги небрежно захлопывает дверь оружейной. Чимин на секунду зажмуривается от резкого звука. — Спальня сбоку. — Голос звучит спокойно, почти равнодушно. — Доброй ночи. Засыпать на новом месте всегда непривычно. Особенно когда внутри всё ещё бушует адреналин, а разум прокручивает события этого бесконечного дня. Парень долго ворочается, пытаясь найти удобную позу, сжимает подушку, переворачивается на спину, потом на живот... На часах, что висят над дверью, уже 00:50. А застрял он ещё в девять вечера. В конце концов, Чимин с раздражением сбрасывает с себя одеяло — душно, жарко, невыносимо — и на секунду чувствует такое облегчение, будто вынырнул из ледяной воды. В голову закрадываются совсем неприличные мысли. Чимин борется с ними как только может: зажмуривается, кусает губу, мысленно считает до ста. Но внизу живота уже разгорается жар, пышет откровенным, голодным желанием. А быть услышанным — или, что ещё хуже, увиденным соседом за стенкой — кажется ему одновременно чем-то постыдным, до дрожи неловким... и до головокружения возбуждающим. Парень решается рискнуть. Рука медленно, почти против воли, пробирается под кромку боксеров. Он легко скользит по горячему стволу, размазывая капли липкой влаги по чувствительной головке. Обхватывает возбуждённую плоть ладонью и начинает двигаться, ощущая под пальцами выпирающие венки, каждый пульсирующий удар крови. Из его уст вырываются тихие, сдавленные всхлипы и постанывания — он едва сдерживается, чтобы не быть услышанным. Сзади внезапно раздаётся скрип пола. Напуганный Чимин леденеет, сердце пропускает удар. Он мгновенно сжимает губы в тонкую полоску и сию же секунду прячется под одеялом, замирая, будто нашкодивший котёнок. Сердце бешено колотится где-то в горле, а внизу всё ещё пульсирует, несправедливо напоминая о прерванном удовольствии. Не увидев никого в проёме, он облегчённо выдыхает — но всего на несколько секунд. — Разве ты не знаешь, что дверь стоит запирать на замок? — доносится до уха. Голос низкий, хриплый, и от него по позвоночнику бегут мурашки. Чимин вздрагивает всем телом, тяжело сглатывает. Справа от него стоит наклонившийся мужчина с абсолютно голым торсом. Глаза Пака расширяются от шока — и от неожиданного, запретного восторга. А на губах Юнги, чей взгляд леденит и одновременно обжигает душу, застывает лёгкая, хищная ухмылка. Чужая рука скользит по гладкой щеке Чимина — грубовато, но почти нежно. Большим пальцем мужчина играючи оттягивает его нижнюю губу, рассматривая парня как дорогую, редкую вещь. Кровать прогибается под чужим весом, и Чимин успевает заметить, что Юнги уже раздет — полностью, совершенно наг, и лунный свет эстетично, почти неприлично красиво обтекает каждую мышцу его рельефного тела. — Игрался без хозяина? — спрашивает он тем самым хриплым голосом, от которого у Чимина внутри всё переворачивается, а к горлу подступает жар. Парень чувствует, что вот-вот начнёт дрожать — от жара внизу живота и от вожделения до звёздочек в глазах. Кончики пальцев покалывает, губы сохнут... но ненадолго. Мужчина накрывает его своим телом. Прильнув к чужим устам, Юнги мягко ведёт по губам языком — пробует, изучает, дразнит. И целует снова, но уже по-другому: жадно, глубоко, с новой, сокрушительной силой. Он целует рвано, долго, навязчиво, одной рукой давя на затылок Чимина, не давая отстраниться. У обоих перехватывает дыхание, лёгкие горят от нехватки воздуха. Юнги наконец отрывается от его губ и одним движением скидывает одеяло на пол. — Помоги мне снять это с тебя. Пак послушно встаёт, принимая сидячее положение, и позволяет стянуть с себя футболку. Голос этого брутального мужчины действует на него гипнотически: он не то что не в силах отказать — он не вправе, не хочет, не смеет. Юнги проводит холодной ладонью по внутренней части бедра и слышит тихий вздох — такой чувствительный, такой отзывчивый. Он наклоняется и влажно, неторопливо целует его ляжки, сжимая их до лёгких синяков, оставляя багровые отпечатки. Эти изгибы тела... эта стройная фигура, округлые бёдра... Мужчина сглатывает, успокаивая собственное, почти болезненное желание. Долгое отсутствие секса даёт о себе знать — тяжёлым, низким гулом в крови. Холодные пальцы оказываются в опасной близости от сфинктера. Чимина выгибает дугой от неожиданности — и от этого пробирающего мороза по коже. Охотнику нравится такая отзывчивость, такая хрупкая чувствительность. Он легко переворачивает парня на живот и уже не сдерживается. Глядя на упругие ягодицы, он смачно шлёпает по правой стороне — со вкусом, с силой, зная, что там несомненно останется след. Его след. На добыче, так ловко попавшейся в его сети. Чимин хнычет, прогибается в спине, демонстрируя изящность и гибкость — каждое движение зовёт, манит, приказывает действовать. Взять. Упиться. Опьянеть до одури. Как бы Юнги ни хотелось задержаться языком на этой заднице — яйца уже давно отяжелели, пульсируя в ожидании разрядки. Он наклоняется к спине Чимина, оставляя мокрую дорожку поцелуев, сминая и разводя мягкие ягодицы в стороны, упираясь между ними крепким, венистым членом. Один палец ловко и проворно кружит вокруг узкой дырочки. Проникает с нажимом наполовину — и медленно, мучительно медленно вводит до конца. Со стоном, с трудом он втискивает второй палец, раздвигая их в манере ножниц. Чимин чувствует вторжение до дрожи, до слёз — сжимает простынь от боли, глухо всхлипывая в подушку. Юнги наклоняется к его уху, облизывает, кусает за мочку, отвлекает от неприятного этапа, который медленно, неумолимо превращается в наслаждение. — Детка, ты так хорошо смотришься подо мной, — интимно, почти шёпотом говорит Юнги, и Чимин чувствует затылком его довольную, хищную улыбку. — Особенно на моих пальцах. Это то ещё зрелище. Одним слитым, плавным движением Охотник входит до конца. Чимин не сдерживается — громко, почти истерично стонет на всю комнату, выгибаясь в пояснице и оттопыривая задницу. Он даже не заметил, как чужие пальцы покинули его, заменившись чем-то покрупнее. В разы. До предела. Амплитуда нарастает с каждым новым толчком. Крупная головка трёт простàту, Чимин поскуливает от боли, граничащей с острейшим удовольствием, и даёт зелёный свет — стоном, всхлипом, изгибом спины. Охотники особенно выносливы, и все ожидания парнишки сейчас разлетаются в пух и прах. Юнги долбит как зверь: жёстко, глубоко, вдавливая его в кровать так, что каркас трещит вперемешку со стонами Пака в уже мокрую подушку. Бронзовая кожа на покачивающихся бёдрах манит — сжать, съесть, запомнить. Большие ладони основательно ложатся на ягодицы, начиная мять их до синяков. Парень прогибается, приподнимаясь в пояснице, попадая в такт с Охотником — их тела движутся как одно целое, как заведённый механизм удовольствия. — М-м, Ю-юн-нги... Он его слышит. Отзывается на голос. На секунду останавливается — но лишь для того, чтобы сменить положение. Юнги выходит. Медленно, со вкусом проводит рукой по своему члену снизу вверх, размазывая по головке белесые капли. Чимин поворачивает голову, смотрит из-за плеча на это действо — и чувствует, как пересыхает во рту. Он заставляет себя облизаться. Встаёт, двигаясь на четвереньках, легко нажимает возле ключиц Юнги, призывая лечь. Мужчина подчиняется — тихо, послушно, с любопытством. Его ступни касаются Чиминовой подушки. Взгляд. Этот взгляд исподлобья — когда стоящий колом член проникает в жаркий, слюнявый рот; когда полные губы очаровательно смыкаются на стволе. Чимин не церемонится: вбирает сразу половину, бегло водит языком, умело создавая вакуум. И при этом следит за реакцией старшего — не погружаясь полностью в процесс, чтобы прочувствовать каждую эмоцию на лице. Юнги прикрывает глаза, брови его сходятся домиком, запястье тяжело ложится на лоб. С приоткрытым ртом он тихо стонет, покусывая нижнюю губу. Вторая рука скользит в чужую макушку, сжимая мягкие волосы в кулак. Младший уверенно посылает вибрации, насаживается глубже, позволяя члену проникнуть в узкое горло. Пальцами мнёт яйца, стимулируя скорую разрядку — и спустя несколько фрикций в гортани мужчина опустошается с громким, утробным рыком. Чимин сладко облизывается, как кот после молока, и целует чужую головку, будто прощаясь. Но Юнги довольно резким движением укладывает его под себя снова — лицом к лицу. Они так близко, что Чимин слышит его сердцебиение. А собственное сердце Пака отдаёт звонкие, испуганные кульбиты. Его руки ложатся на упругую грудь мужчины в попытке защититься... или прижаться ещё ближе. Губы Юнги скользят по его шее, всасывая каждый миллиметр кожи, оставляя влажные, почти болезненные следы. Он отвлекает любовника мнимыми ласками, гладя свободной рукой между ягодиц. Его член обжигающе упирается в чужой, и Юнги берёт их в захват одной рукой — аккуратно обхватывает в замкнутое кольцо. Они стонут в унисон от этого поглаживания и скользкого трения друг о друга. Голос Чимина — такой звонкий, такой манящий. Он призывает доставлять ему удовольствие — и только. Охотник улыбается ему прямо в губы, оставляет краткий поцелуй в уголке и спускается ниже. Удобно устраивается между его ног после того, как их понятливо развели широко в стороны. Дырочка пульсирует на его глазах, сокращается — живая, горячая, приглашающая. Он припадает к ней ртом. Скользит языком — не останавливаясь, не жалея. Гладит полные яички, массируя их в своенравной, почти жестокой манере. Чимин сейчас похож на сахарную вату: такой же нежный, такой же тающий и эфемерный. И Юнги хочет сильнее ощутить эту сладость на вкус. Любовник совсем не жаден до поощрительных возгласов. Чимин стонет громко, хрипло, не стесняясь — показывает, как ему хорошо, мотивируя продолжать. И кончает с неожиданным, почти испуганным криком. На секунду у мужчины звенит в ушах, и он отстраняется, чтобы посмотреть на состояние своего гостя. — Ю-юн... Такого у меня ещё ни с кем не было, — признаётся Чимин, смотря куда-то в угол, смущённый и потрясённый одновременно. На часах 1:42. Юнги исполнил его мечту: вылизал так, что он кончил, даже не прикоснувшись к себе. — Я способен на большее, чем ты получил. — Томно произносит Мин, и в тишине это звучит невероятно интимно. — Предлагаю сэкономить воду и принять совместный душ. Чимин, конечно, соглашается. Чего ему стесняться после того, как он визжал как девчонка под ним пару минут назад? Пока хозяин дома меняет его постельное бельё, парень с любопытством роется в чужом шкафу. Если он одолжит боксеры и оверсайз-футболку — никто в обиде не останется. Дожидаться мужчину он не стал; тот не приходил слишком долго, а смыть липкость с тела хотелось нестерпимо. Юнги же повезло — он его вычистил лично. От этой мысли Чимин усмехается и встаёт под душ, регулируя напор и температуру. — Стекло запотело, ты что, в кипятке моешься? — доносится очень близко, почти над ухом. Дверка открывается, и при ярком свете Пак замечает, насколько контрастирует их кожа. Бледный Юнги — проживший в Гренландии не меньше половины жизни, прошёл бы кастинг на роль Белоснежки. Чимин же загорелый, смуглый, потому что любит нежиться в солнечных лучах, особенно у моря. — Это кипяток! — возмущается Юнги, меняя направление смесителя, и вода становится заметно прохладнее. — Брр... Я не люблю такую воду! — капризно хмурится Чимин, возвращая всё как было. Но его руку хватают на половине движения и прижимают к ледяной стене. Чимин не уверен, что выдержит этот серьёзный, тяжёлый взгляд — но и мыться как в проруби тоже не намерен. Он смотрит в ответ: исподлобья, почти дерзко, но с мольбой в глубине глаз. Юнги в замешательстве. Эти жалостливые, блестящие глаза будто просят, настаивают на своём. Да он уже и не против гореть в этом котле — если рядом будет Чимин. — Юн! — Мы уже настолько близки? — дышит в самое ухо Охотник, и на лице его расплывается медленная, ядовитая улыбка. Длинные пальцы вновь скользят между ягодиц — и проникают внутрь под тяжелый, сорвавшийся вздох. Мин тут же накрывает приоткрывшиеся губы парня своими, плавно скользя языком по ровному ряду зубов и нёбу. Ему хочется, чтобы они задохнулись в этом поцелуе — потеряли счёт времени, забыли, как дышать. Мужчина легко похлопывает по сочному бедру, и его тут же понимают: ноги обвивают его талию, крепко, по-хозяйски. Теперь вновь возбуждённый член упирается куда надо — но Юнги не спешит. Он разрывает поцелуй, и между ними остаётся тонкая, прозрачная нить. — Не могу тобой упиться, — говорит он прямо в самые губы, чуть задевая их своим дыханием. — Что же ты со мной сделал? Очарованный Охотник всю ночь не мог насытиться парнем. Не иначе, как ведьма внутри него сделала это с ними. Они становились единым целым раз за разом — не останавливаясь на передышки, не позволяя себе оторваться друг от друга. Юнги боялся, что Чимин ускользнёт от него, развеется словно прах в первых пробившихся лучах солнца сквозь занавес. Так и случилось. Утром он проснулся от холода и неестественной тишины. Подушка рядом остыла. Простыня была пуста. А все следы, говорящие о том, что здесь был кто-то второй — исчезли. Будто и не было этой ночи. Будто Чимина выдуло вместе с метелью, оставив лишь запах табака, соли и чего-то далёкого, недосягаемого. Юнги сидел на кровати, сжимая в руках чужую футболку, забытую в спешке, и улыбался. — Так даже лучше, — сказал он пустой комнате. — Охотник не должен привязываться к добыче, но он обязан поймать её вновь.