Всё немного сложнее

Опустилась тёмная ночь. Свет в коридорах общаги уже погас. Только особо шумные жители общежития до сих пор мешали спать прилежным студентам. Одним из них был Дима, которого сейчас, к счастью, не было в комнате. Олежа даже радовался этому — можно спокойно поразмышлять о жизни... точнее, о смерти. Он лежал на кровати в полной темноте. Руки были скрещены на груди. Веки прикрыты. Ресницы мелко подрагивали. Кадык время от времени шевелился — Олегсей сглатывал слюну. В его голове пролетали мысли: как с ним прощаются родственники, как его закапывают в холодную землю. Почему-то он всегда представлял именно зиму, когда думал о своих похоронах. Когда Олежа был ещё совсем маленьким, его мама Аполлинария отвела его к гадалке вместе с младшей сестрой Олей. Гадалка тогда сказала, что он проживёт долгую и счастливую жизнь и умрёт от глубокой старости в окружении большой семьи. В маленькой голове Душнова тогда сразу всплыли образы: вот его, уже старого и сморщенного, опускают в гробу в холодную землю. Вокруг много людей, все в чёрном, а вокруг — пушистый снег и сосны. Солнце в его представлении не светило. Вообще никогда не светило на похоронах — ни в мыслях, ни, наверное, в реальности. Небо было затянуто светло-серыми облаками, которые заполонили всё пространство от горизонта до горизонта, — ровное, бесцветное, без единого просвета. Как будто природа тоже скорбела, но тихо, сдержанно, без грома и молний. Олежа почему-то всегда продумывал эту сцену до мелочей. Кто где стоит. Кто плачет. Кто молчит. Мама, конечно, плачет. Аполлинария Душнова вообще была женщиной эмоциональной — когда дети уезжали, когда кто-то болел, когда просто смотрела грустный фильм. Она не умела прятать слёзы и не считала нужным. На похоронах сына она бы рыдала в голос, прижимая платок к лицу, и кто-то из родственниц поддерживал бы её под локоть. Сестра? Возможно, Оля. Оля бы не плакала — не сразу. Она бы стояла, выпрямив спину, и смотрела прямо на гроб. Только нижняя губа слегка подрагивала бы — единственное, что выдавало бы, как ей больно. Олежа знал эту её черту: сестра всегда держалась до последнего, а потом срывалась, когда никто не видел. Отец... Отец стоял бы рядом с мамой, но не касался бы её. На его лице — ни единой эмоции. Каменное, застывшее, будто он не на похоронах, а на деловой встрече. Но Олежа знал: это не безразличие. Это самая глубокая печаль — та, которую мужчины его семьи не умели выражать словами. Отец просто не знал, что сказать. Он и при жизни-то не знал, что говорить сыну, кроме как «ты должен» и «ты справишься». Теперь говорить было поздно, и он молчал — как всегда. Снег. Обязательно снег. Пушистый, невесомый, он медленно опускался на плечи людей в чёрном, на крышку гроба, на ветки сосен. Сосны стояли высокие, тёмно-зелёные, почти чёрные на фоне бледного неба. Где-то вдалеке, за кладбищенской оградой, проезжала редкая машина — её звук приглушался снегом. Несмотря на предсказание гадалки, на обещанную «долгую и счастливую жизнь», на «старость в окружении семьи», Олежа думал иначе. Он всегда думал иначе. Он умрёт рано. Но для себя — поздно. Слишком поздно, чтобы успеть что-то изменить. Слишком поздно, чтобы стать кем-то. И слишком рано, чтобы кто-то, кроме родных, заметил его отсутствие. Эта мысль не пугала его. Она была... привычной. Как старая мелодия, которую напеваешь в темноте перед сном. Он не хотел умирать — но и не боялся. Смерть была для него чем-то вроде финальной сцены в спектакле: трагичной, красивой, неизбежной. И он давно уже выучил свою роль. Сегодня размышления Душнова дошли и до Антона. Точнее, до странного, щемящего вопроса: почему ему казалось, что Антон не пришёл бы на его похороны? Не потому, что не захотел бы. Нет, Звёздочкин был достаточно упрям, чтобы прийти даже туда, куда его не звали. Но кто бы ему сказал? Кто бы вообще догадался сообщить малознакомому старшекурснику о смерти заучки Душнова? Пожалуй, только вахтёрша. Та самая баба Нюра, которая следит за порядком в общежитии, вечно ворчит на Диму за грязь и шум, но почему-то всегда по-доброму улыбается Антону. Она — единственная, кто знает, что Звёздочкин бегает в комнату 213 чаще, чем кто-либо другой. Чаще, чем это можно было бы объяснить «совместной работой». Она, наверное, заметила это ещё в самом начале — как Антон проскальзывал мимо её стойки, коротко кивал и исчезал на лестнице. И она ничего не говорила. Просто улыбалась в своей обычной манере и делала вид, что ничего не видит. Так что да — баба Нюра сказала бы ему. Подошла бы, положила руку на плечо, сказала бы что-то простое, что говорят в таких случаях. И Антон бы... что? Даже если бы он узнал, Олежа не мог представить, что именно сделал бы этот старшекурсник. Скорбил бы? Пил? А может, просто искал бы нового редактора текстов — холодно, расчётливо, как и подобает тому, кто привык всё держать под контролем? Нет. Это было бы неправдой. Олежа знал его лучше. Вид плачущего Звёздочкина почему-то не строился в мыслях. Не потому, что Антон не умел плакать — умел, наверное, как все. Просто Олежа никогда не видел его таким. Антон всегда был собранным, даже в самые страшные моменты. Даже когда они бежали от полиции, даже когда ссорились, даже когда Антон говорил что-то резкое, а потом замолкал и смотрел в стену. Как он грустит? Явно не напоказ. Антон не из тех, кто делится болью. Если ему плохо, он уходит. Исчезает. Закрывается в своей квартире, или сидит в машине, припаркованной где-нибудь в тихом дворе, и смотрит за всем процессом со стороны. Олежа почти увидел это: тёмно-синий автомобиль у кладбищенской ограды. Чуть поодаль, чтобы не привлекать внимания. Антон за рулём — не выходит, не подходит к могиле, просто смотрит. Его глаза обязательно красные, воспалённые, но сухие — он не позволил бы себе распуститься даже наедине с собой. Лёгкие тени под ними, почти мешки, — бессонная ночь или две. И взгляд — рассеянно-разочарованный, устремлённый куда-то сквозь снег, сквозь людей в чёрном, сквозь всё. В салоне тихо. Радио не шумит — Антон, наверное, выключил его ещё час назад, когда ехал сюда. Слегка прохладно, словно автомобиль ещё не успел прогреться. Или он просто не замечал холода. Кожа сиденья холодила даже сквозь одежду, добавляя ко всему происходящему ещё немного драматизма — именно так, как Антон, сам того не желая, всегда и жил. Он не вышел бы. Не смог бы. Но и не уехал бы, пока всё не закончится. Потому что Антон Звёздочкин никогда не бросал начатое. Даже если речь шла о том, чтобы просто досмотреть до конца чьи-то похороны.