Всё немного сложнее

Ноги гудели от усталости, в воздухе стоял густой, терпкий запах дыма. Гул голосов на фоне раздражал барабанные перепонки — где-то в конце коридора первокурсники что-то бурно обсуждали и взрывались смехом. За окном ещё вовсю светило солнце, на деревьях рдела благородная красно-золотая листва, но ветер всё равно пробирал до костей, напоминая, что осень уже вступила в свои права. Сейчас Олеже хотелось только одного: добраться до своей комнаты, закрыть дверь и упасть лицом в подушку. Чтобы никого не слышать. Чтобы забыть этот день. Как только Олегсей переступил порог, он резко вспомнил. Конечно. Сосед. Сосед, который не прожил здесь и суток, но уже обжился со скоростью тайфуна. На полу у его кровати выстроилась целая батарея жестянок из-под энергетика — три штуки, одна на другой, явно выпитые одна за другой. Кроссовки валялись посередине комнаты, будто Дима скинул их на ходу и забыл. Сам Дмитрий сидел на койке, поджав под себя одну ногу, и листал что-то в своём ноутбуке. Биты из динамиков лупили по комнате — гулкие, басовитые, раздражающие. Наушники Дима, похоже, принципиально игнорировал. — О, сосед, — бросил он, не отрываясь от экрана, и сделал глоток из очередной банки. — Ты чего такой злой? Олежа не ответил. Он снял куртку, повесил на спинку стула, стараясь двигаться спокойно. К счастью, у этого «Шашлыка» хотя бы не хватило наглости заглянуть в тумбочку Душнова. В тумбочке, под стопкой старых тетрадей, лежали тексты и эскизы Дипломатора. И если бы Дима их нашёл... Олежа не стал додумывать. Он опустился на свою кровать, вытянул гудящие ноги и закрыл глаза. Телефон в кармане коротко пиликнул. Антон: «Сегодня не приходи. У нас гости из деканата. Будь тихо». Олежа перечитал сообщение два раза. «Гости из деканата» — это значило, что кого-то проверяют. Может, Диму? Может, кого-то из их курса? Может, уже подбираются? Биты из ноутбука продолжали долбить по вискам. День ещё не закончился. И, кажется, он будет долгим. — Вы были недовольны своим соседом? — уточнила девушка. — После он оказался хорошим парнем, но тогда страх быть обнаруженным был сильнее, — спокойно ответил Олегсей. — Приняла... — психолог записала что-то в свой блокнот. — Насчёт Антона... Что бы вы сказали, если бы встретили его сегодня? Может быть, вы злились бы? Или обрадовались? — Я... — Душнов явно растерялся; его лицо то бледнело, то краснело. — Я не знаю, каким он стал за этот год. Я не могу так ответить... — Предположим, что он не изменился, — не унималась девушка. Олежа не хотел отвечать и пытался увильнуть, но у явно опытного психолога этот номер не прошёл бы. — Я... не смог бы уйти от него во второй раз... — он горько усмехнулся. — Мне больше некуда идти. — Вам некуда идти или вы бы не решились? Психолог смотрела своим пронзительным взглядом. Он не был требовательным, но давал понять: вопрос важен. Прямо как у мамы, когда та спрашивала, с кем из родителей хочет остаться младший Душнов. Дыхание начало сбиваться. Поверхностные вдохи и выдохи — это был максимум, на который сейчас хватало Олежи. Сердце билось часто, отдаваясь в висках. — Мне... надо отлучиться... — проговорил Олегсей, уже вставая с дивана. — Конечно, — к счастью, девушка не настаивала. Всё-таки откачивать семидесятикилограммового парня ей не хотелось. Олежа вышел из кабинета, ухватившись за стену. Медленными, тяжёлыми шагами он добрался до кулера и, не взяв стаканчика, наклонился к краникам и подставил рот. Холодная вода текла прямо в горло, позволяя прийти в себя. Медленно, очень медленно дыхание пришло в норму. Вдох — холод обжигает горло. Выдох — отпускает. Ещё вдох. Пульс перестал молотить в висках, сердце успокоилось, перестало биться где-то в горле. Олегсей выпрямился, оторвал руку от стены, на которую опирался, и подошёл к окну. Там, за стеклом, до сих пор бушевала природа. Ливень хлестал по карнизу, ветер гнул голые ветки деревьев, гнал по асфальту потоки воды и сорванные листья. Небо было серым, низким, тяжёлым — казалось, оно вот-вот рухнет на город. Но город стоял. Вот она — Аврора. Северная столица, созданная быть гордой даже в такую погоду. Шпили, мосты, мокрая брусчатка, гранитные набережные, о которые разбивается невская вода. Петербург не убегает от бурь. Он встречает их с прямой спиной и смотрит в лицо. Может, именно поэтому Олежа выбрал его. Взгляд начал рассеиваться. Очертания домов на той стороне улицы поплыли, смазались, и вместо вида из окна — вместо серого неба и мокрых крыш — Душнов вдруг разглядел собственное отражение. Бледное, полупрозрачное, как призрак, наложенное на дождь. Чёрные волосы — растрёпаны после панической вспышки. Голубые глаза — всё ещё блестят влагой, хотя он не плакал. Высокие скулы, тонкий нос, резкая линия подбородка. Он осунулся за этот год. Стал старше. Или просто устал. Олеже говорили, что он красив. Мама — в детстве, когда гладила по голове, называла «мой красивый мальчик». Сестра — мимоходом, без всякого умысла, просто констатируя факт. Кто-то из однокурсниц, кажется, тоже — но он не помнил, потому что не слушал. И ещё... говорил он. Не в лоб — Антон никогда не говорил в лоб. Но иногда, когда Олежа засыпал над очередным текстом, а потом резко вскидывал голову, он ловил на себе взгляд. Долгий, изучающий, тёплый. И Антон не отводил глаз — просто усмехался уголком рта и возвращался к ноутбуку. Этого было достаточно. Этого было больше, чем все комплименты мира. Олежа моргнул. Отражение мигнуло в ответ. За окном по-прежнему шёл дождь. Аврора стояла гордая и мокрая. А Душнов смотрел сквозь себя и думал, что красота ему никогда не помогала. Ни удержать, ни забыть. Ничего.