The ice cherry

Глубокий январский лёд мерцал так, будто под ним кто-то медленно дышал. Свет не отражался от его поверхности — он тонул в ней, растворяясь в холодной, безмолвной глубине, которая тянулась вниз, к самому сердцу зимы. Коньки двигались неуверенно, словно их держала сама тишина — хрупкая, звенящая, готовая рассыпаться от любого неосторожного движения. Каждый поворот оставлял на льду тонкие, нервные следы, будто кто-то пытался вывести важное слово, но всякий раз не решался закончить фразу, обрывая её на полуслове. Мальчик был маленький. Слишком маленький для этого огромного, холодного пространства, которое окружало его со всех сторон, сжимало плечи и не давало дышать полной грудью. Он снова и снова пытался разогнаться, отталкиваясь от льда, но ноги не слушались, будто принадлежали не ему, а этому безжалостному холоду, который намертво вцепился в мышцы. Он падал внутрь собственного движения, терял равновесие, больно ударялся коленями, но каждый раз поднимался обратно — упрямо, почти без слёз, только с тяжелым, прерывистым дыханием, вырывающимся из груди облачками пара. Снег усиливался, и небо становилось всё ниже, будто опускалось прямо на плечи, придавливая к земле, заставляя чувствовать себя ещё более крошечным и беззащитным. — Сольджун… Голос прозвучал откуда-то сбоку, но берег был слишком далеко, чтобы быть реальным. Он доносился словно сквозь толщу воды — приглушённый, тёплый, но такой далёкий, что мальчик не мог понять, откуда именно он исходит. — Пора домой. Фигура у кромки льда была знакомой — силуэт, который он узнавал безошибочно, но лицо ускользало из памяти, как вода между пальцами, расплывалось в снежной пелене, не желая проявляться чётко. Мальчик остановился. Коньки скользнули по льду, оставляя короткую, нервную черту, и он замер, глядя на свои ноги, будто проверяя, точно ли это его тело, его руки, его дыхание. — У меня почти получилось… — сказал он тихо, обращаясь скорее к самому льду, чем к той фигуре на берегу. Голос прозвучал тонко, почти жалобно, но в нём слышалась та особенная детская упрямая вера, что ещё чуть-чуть — и всё получится. — Почти… ещё немного… Снег на секунду перестал падать. Мир замер, прислушиваясь, и в этой внезапной тишине стало слышно, как бьётся маленькое сердце. А потом снег начался снова — медленно, тяжело, закрывая горизонт белой пеленой. — Я буду как папа. Слова повисли в воздухе, прозвучали так отчётливо, что, казалось, сам лёд задрожал от их тяжести. Они не упали, не растворились в снегопаде — они остались висеть между небом и землёй, ожидая ответа. Фигура у берега сделала шаг вперёд. Осторожный, почти робкий, будто боялась спугнуть этот момент. — Думаю… у тебя получится. Голос дрогнул, будто его произнесли сквозь стекло — тонкое и прозрачное, готовое разбиться от любого прикосновения. — Я буду гордиться тобой, мой маленький… И в этот момент лёд треснул — резко, оглушительно, разрывая тишину на тысячи осколков. Джисон резко вдохнул. И проснулся.

***

Несколько секунд он не мог сделать полноценный вдох. Грудная клетка сжалась, сердце билось так быстро и гулко, что каждый удар отдавался где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Перед глазами всё ещё дрожал холодный январский лёд, тонкие следы коньков, маленькая фигурка на заснеженном катке, которая упрямо поднималась после каждого падения. — Я буду гордиться тобой… Голос оборвался, будто его поглотила снежная буря, и только тишина осталась в ушах. Джисон резко сел на кровати, машинально хватаясь за край одеяла, сжимая пальцами ткань, чтобы убедиться, что он здесь, что он в безопасности, что всё это было лишь сном. Темнота вокруг казалась густой и плотной, почти осязаемой. Тихо — лишь где-то за окном лениво шумел ночной город, далёкий и равнодушный к тому, что происходило внутри этой комнаты. Он судорожно выдохнул, позволяя лёгким наполниться воздухом, и повернул голову. Минхо спал совсем рядом. Одна рука лежала поверх округлившегося живота, другая безвольно свисала с края кровати, касаясь пальцами пола. Спокойное, ровное дыхание едва заметно приподнимало одеяло, и в этом размеренном движении было столько жизни, столько тепла, что Джисон на мгновение зажмурился, пытаясь удержать это ощущение внутри. Его взгляд сам собой упал на живот Минхо — под тканью футболки угадывался мягкий, уже заметный изгиб, и при каждом выдохе эта округлость слегка поднималась и опускалась, напоминая о том, что внутри теплится ещё одна жизнь. Джисон протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся пальцами того места. Кожа под тканью была тёплой, и на мгновение ему показалось, что он чувствует едва уловимое движение — или, возможно, ему просто хотелось в это верить. Он задержал ладонь там, слушая тишину, и внутри разлилось то самое чувство, которое не поддавалось описанию: смесь благоговения, страха и огромной, всепоглощающей нежности. Потом он переплёл пальцы свободной руки с пальцами Минхо, которые безвольно лежали на краю кровати. Тёплые. Живые. Настоящие. Только тогда он позволил себе закрыть глаза. Всего на мгновение.

***

Этот сон приходил уже две недели подряд. Каждую ночь всё начиналось одинаково: замёрзший каток, теряющийся в снежной мгле, пятилетний Сольджун, который упрямо пытался научиться кататься, не обращая внимания на боль в коленях, и Минхо, терпеливо ожидающий его у берега, закутанный в тёплый шарф, с едва заметной улыбкой на губах. И каждый раз Джисон просыпался в одно и то же мгновение — за секунду до того, как понимал, почему сердце так отчаянно сжимается, почему в груди появляется та ледяная пустота, которую невозможно заполнить. Он больше не помнил деталей. Лица фигуры на берегу, её голоса, того, что происходило после треска льда. Но чувство оставалось — липкое, холодное, будто он вот-вот потеряет самое дорогое, что у него есть, и ничего не сможет с этим сделать. Он смотрел на спящего Минхо, на его расслабленное лицо, на руку, покоящуюся на животе, и внутри всё сжималось от мысли, что этот сон — предупреждение, которое он должен расшифровать. Джисон поднялся с первыми лучами солнца, когда комната начала наполняться мягким, сероватым светом, пробивающимся сквозь занавески. Он бесшумно прошёл к прикроватной тумбе и открыл ящик, почти не дыша. Блокнот лежал там же, где и всегда, — слишком привычно, чтобы быть просто вещью. Чёрная плотная обложка почти сливалась с тенью, и если бы кто-то посмотрел со стороны, он бы, наверное, не заметил в этом ничего особенного. Но Джисон уже давно перестал смотреть на него как на обычный предмет. Блокнот стал продолжением его мыслей, его тревог, его попыток удержать контроль над тем, что ускользало. Он аккуратно открыл ящик, без спешки, почти машинально, так, будто делал это не из любопытства, а из острой, почти болезненной необходимости убедиться, что мир всё ещё держится на своих местах, что всё идёт по плану, что ни одна деталь не упущена. Пальцы чуть задержались перед тем, как он взял блокнот, и в этот момент в голове привычно всплыло то самое чувство — не страх, не тревога даже, а странная, вязкая привычка считать. Считать недели, дни, размеры, изменения, всё то, что нельзя было остановить, но можно было хотя бы записать, зафиксировать, сделать реальным и осязаемым. Он открыл первую страницу. Там ещё оставались следы прежнего мира — аккуратные строки, не имеющие никакого отношения к тому, во что всё это превратилось сейчас: расписания тренировок, короткие пометки, фамилии, даты, завтраки, обеды, напоминания. Потом всё изменилось. «Сегодня он размером с лайм». Следующая страница. «Начал реагировать на голос. Минхо говорит с ним по утрам, и я замечаю, как он затихает, когда слышит его голос». Ещё дальше. «Слишком тихо сегодня. Нужно проверить. Сходили к врачу — всё в порядке, просто спит. Я чуть не сошёл с ума от ожидания». И чем дальше Джисон листал, тем яснее становилось, что этот блокнот давно перестал быть просто записями — он стал способом удержаться, не потерять контроль там, где его невозможно было сохранить. Каждая строка была попыткой обмануть судьбу, предусмотреть всё, быть готовым к любому повороту. Он тихо выдохнул, почти неслышно, и на секунду задержал пальцы на странице, где между строками неожиданно появилась более простая, живая запись: «Купить клубнику». Он даже не сразу понял, почему от этой фразы стало чуть легче — она выбивалась из общего ряда, была такой обыденной, почти неловкой, что на мгновение стёрла всю ту тяжесть, что накопилась за последние недели. Наверное, потому что в ней не было ни страха, ни расчёта, ни попытки всё предусмотреть. Только жизнь — обычная, несовершенная, живая.

***

Минхо проснулся не сразу. Сначала он просто шевельнулся, как будто проверяя, на месте ли ещё реальность, потом медленно открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, не фокусируясь ни на чём конкретном. Только после этого взгляд сдвинулся в сторону Джисона, который всё ещё стоял у тумбы, сжимая в руках чёрный блокнот. — Ты опять не спишь, — сказал он, и голос прозвучал хрипловато, со следами сна. Это не был вопрос. Джисон не сразу обернулся, пытаясь придать лицу беззаботное выражение. — Я спал. — Ты стоял. — Это уже после сна. Минхо приподнялся, опираясь на локоть, и чуть нахмурился, вглядываясь в лицо парня напротив. Его рука инстинктивно легла на живот, словно проверяя, всё ли там в порядке, и это движение было настолько привычным, что он сам его не заметил. — Ты его снова читал? Джисон задержал паузу слишком на секунду дольше, чем нужно, и Минхо заметил это. — Проверял. — Это разные вещи? — Иногда да. Минхо тихо выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается привычная, тёплая тревога, и сел полностью, проводя рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. — Джисон. — Что? — Ты начинаешь вести себя так же, как этот блокнот. Джисон нахмурился, опуская взгляд на страницы. — В каком смысле? — В том смысле, что ты всё записываешь в голове и не выключаешься. Постоянно. Даже ночью. — Минхо мягко погладил живот, словно ища в этом жесте опору. — Он уже достаточно большой, чтобы чувствовать твоё напряжение, Джисон. Врач говорила, что дети чувствуют всё. Джисон закрыл блокнот и положил его обратно в ящик — не резко, не с усилием, а так, будто возвращает что-то на место, чтобы не думать об этом сейчас, хотя бы на мгновение. — Я не сплю нормально уже почти неделю, — наконец признался он, не глядя на Минхо. — Я заметил. И он заметил, — Минхо взял руку Джисона и приложил её к своему животу, туда, где внутри продолжалась своя тихая жизнь. — Видишь? Он затихает, когда ты рядом. Он успокаивается. Джисон замер, чувствуя под пальцами едва уловимое движение — крошечный толчок, от которого у него перехватило дыхание. Он часто пропускал эти моменты, слишком занятый подсчётами и тревогами, чтобы просто быть здесь. — Почему ты раньше не говорил? — спросил он тихо. — Потому что ты бы сделал вид, что всё нормально, и всё равно не остановился бы. Джисон усмехнулся — коротко и безрадостно, но пальцы так и остались лежать на тёплой ткани, прислушиваясь к внутренним движениям. — Похоже на правду. Минхо сел ближе, теперь уже полностью проснувшись, и его голос стал мягче, почти просящим. — Давай выйдем сегодня. Джисон наконец поднял глаза. — Куда? — Куда-нибудь, где ты не сможешь открыть ни один список, ни один блокнот, ни одно расписание. Где мы просто будем. — Это угроза? — Это забота. И он тоже хочет, чтобы его папа перестал волноваться, — улыбнулся Минхо, и в этой улыбке было столько тепла, что Джисон на мгновение почувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга, и в этой тишине было что-то большее, чем слова. Джисон кивнул, чувствуя, как под его ладонью снова шевельнулась крошечная жизнь, словно подтверждая, что всё будет хорошо. — Ладно. Минхо уже собирался подняться, но задержался, глядя на Джисона с той особенной теплотой, которая появлялась у него только в самые тихие моменты. — И ещё. — Что? — Ты не обязан держать всё в голове один. У нас есть я, у нас есть этот дом, у нас есть жизнь. И у нас есть он. — Минхо снова коснулся своего живота. — Не нужно пытаться удержать всё в одиночку. Мы справимся. Вместе. Джисон ничего не ответил. Но впервые за утро он не отвёл взгляд, и в этом простом жесте было больше признания, чем в любых словах. Его ладонь всё ещё лежала на животе Минхо, и он чувствовал, как внутри кто-то маленький и беззащитный доверчиво затихает под его прикосновением.

***

Они шли по утреннему городу, и воздух был свежим и прозрачным, наполненным ароматами цветов и только что испечённого хлеба из ближайшей пекарни. Минхо шёл чуть медленнее обычного — последние недели давали о себе знать, и он невольно придерживал спину рукой, когда проходил особенно неровные участки тротуара. Джисон заметил это и замедлил шаг, пристраиваясь рядом и предлагая опереться на его локоть. — Я не инвалид, — усмехнулся Минхо, но руку всё-таки принял. — Я знаю. Но мне так спокойнее. Минхо не стал спорить. Он чувствовал, как внутри происходит то самое привычное движение — лёгкий толчок, почти незаметный, но такой узнаваемый. Ребёнок просыпался, реагируя на утро, на свежий воздух, на шаги и голоса. — Он проснулся, — сказал Минхо, не скрывая улыбки. Джисон тут же напрягся, глядя на живот с почти благоговейным вниманием. — Сильно? — Нет, просто напоминает о себе. — Минхо взял его руку и снова приложил к своему животу. — Подожди. Сейчас… Несколько секунд они стояли посреди тротуара, и Джисон чувствовал, как под его ладонью внутри шевелится что-то крошечное, но уже такое живое, такое реальное, что у него снова перехватило дыхание. Движение было слабым, почти невесомым, но оно было — и от этого простого факта внутри разрасталась огромная, почти болезненная нежность. — Он тебя чувствует, — тихо сказал Минхо. — Когда ты рядом, он всегда затихает и слушает. — Откуда ты знаешь? — Потому что я чувствую это. Мы уже научились общаться без слов. Джисон поднял глаза на Минхо, и в его взгляде было столько благодарности, что слова казались лишними. — Я так боюсь, — признался он вдруг, едва слышно. — Каждую ночь я просыпаюсь и боюсь, что что-то пойдёт не так. Минхо сжал его ладонь, прижимая к себе. — Знаю. Я тоже боюсь, — сказал он просто. — Но это не значит, что мы должны жить в этом страхе. Он уже здесь. Он хочет жить, Джисон. И мы будем учить его этому. Они пошли дальше, и в этом простом движении — медленном, осторожном, вместе — было столько силы, сколько не давали ни победы, ни медали, ни признание. Возле небольшой кофейни с уютной витриной Минхо неожиданно остановился, и Джисон мгновенно напрягся, привычно сканируя пространство. — Что случилось? — Ничего. — Точно? — Да. — Минхо поднял руку и указал за стекло. — Просто посмотри. За витриной сидел огромный плюшевый медведь — мягкий, пушистый, явно предназначенный для того, чтобы стать лучшим другом какого-нибудь ребёнка. Минхо замер, глядя на игрушку, и на его лицо вернулось то детское, почти мечтательное выражение, которое Джисон так любил. — Однажды, — сказал Минхо тихо, и в голосе его звучала не грусть, а тёплая уверенность, — он будет с ним спать. И я буду вставать по ночам, чтобы поправить одеяло. Джисон проследил за его взглядом, потом снова посмотрел на Минхо, который смотрел на игрушку с той особенной нежностью, что появлялась у него только в самые неподдельные моменты. — Нет, — сказал Джисон твёрдо, но в голосе его звучала улыбка. — Я ещё ничего не сказал. — Но собирался. — Возможно. — Нет. — Джисон мягко коснулся живота Минхо. — Мы не будем покупать медведя сегодня. Сегодня мы просто гуляем. Минхо демонстративно вздохнул, но улыбка не сходила с его лица. — Иногда мне кажется, что ты читаешь мысли. — Нет. — Тогда откуда… — Потому что ты уже минуту смотришь на этого медведя так же, как вчера смотрел на клубнику. С той же мечтательной улыбкой, которая обычно означает, что я сейчас что-то куплю, — спокойно ответил Джисон. Минхо тихо рассмеялся, и его смех смешался с утренним ветром. Он снова прижал ладонь к животу, чувствуя, как внутри откликается маленькое движение. — Он тоже хочет этого медведя, — сказал Минхо с совершенно серьёзным видом. — Он ещё не родился и понятия не имеет, что такое плюшевые мишки. — Он чувствует мой восторг. Это примерно то же самое. Джисон закатил глаза, но в них плясали тёплые искры, и он невольно притянул Минхо к себе, обнимая его за плечи и осторожно прижимаясь к его животу. — Когда он родится, — сказал Джисон тихо, — я куплю ему всех медведей в этом городе. Обещаю. Минхо прильнул к нему, чувствуя, как внутри снова кто-то тихо и доверчиво шевелится, и мир вокруг казался таким правильным, таким настоящим, что никакой январский лёд и никакие сны не могли разрушить это тепло. Они пошли дальше, оставляя позади витрину с медведем, и город встречал их теплом и светом, обещая день без планов, без тревог, без блокнотов — просто день, в котором было только они вдвоём, и этот маленький, ещё не рождённый человек, который уже становился центром их вселенной. Каждый шаг, каждое прикосновение, каждый взгляд напоминали им: они больше не одни. И это было самое важное. Они шли дальше по утреннему городу, и Минхо невольно замедлил шаг, чувствуя, как внутри снова кто-то мягко, но настойчиво напоминает о себе. Он положил ладонь на живот — уже привычное движение, ставшее почти ритуальным, — и едва заметно улыбнулся. — Ну что, проснулся окончательно? — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то ещё. Джисон, шагающий рядом, мгновенно насторожился. — Что-то не так? — Всё так. Просто он двигается. Опять. — Опять? — Джисон с лёгкой тревогой посмотрел на округлившийся живот. — Это нормально? Может, ему неудобно? Может, нам стоит присесть? Минхо закатил глаза, но в них плясали тёплые искры. — Джисон, ему удобно. Ему всегда удобно. Просто он уже достаточно большой, чтобы показывать характер. — Откуда ты знаешь? — Потому что утром я пью кофе, и он начинает пинаться. Явно не одобряет. — Минхо усмехнулся. — Весь в тебя. Ты тоже не одобряешь мой кофе. — Потому что это вредно, — наставительно сказал Джисон, но в голосе его слышалась улыбка. — Врач сказала ограничить кофеин. — Врач сказала ограничить, а не запретить, — парировал Минхо, поглаживая живот. — А ты у нас вообще специалист по запретам. Помнишь, как ты запрещал мне есть пиццу в первом триместре? — Потому что ты чуть не съел целую одну. — Это была маленькая пицца. — Маленькая, но одна на двоих. — Я делился. — Ты откусил кусочек и сказал «всё, теперь твоя очередь» на пустой коробке. Минхо расхохотался, и смех его прозвучал легко, звонко, перекрывая утренний шум города. Джисон невольно улыбнулся, чувствуя, как от этого смеха внутри разливается спокойствие. Редко кто мог рассмешить Минхо так, чтобы тот смеялся по-настоящему, не контролируя себя. И то, что это удавалось Джисону, было их маленьким, особенным чудом. — Ладно, — сдался Джисон, беря Минхо под руку. — Может, мы остановимся где-нибудь? Ты выглядишь уставшим. — Я не уставший, я беременный. Это разные вещи. — Ты устал, потому что беременный. Это не разные вещи. Минхо хотел возразить, но в этот момент внутри снова шевельнулось — резче, увереннее, будто ребёнок подтверждал слова Джисона. Минхо чуть поморщился, придерживая живот рукой. — Он меня слышит, — сказал он удивлённо. — Когда я спорил с тобой, он врезал мне изнутри. Джисон сначала напрягся, а потом рассмеялся — искренне, от души, запрокидывая голову. — Он уже знает, кто прав. — Ты считаешь, что это смешно? — Невероятно смешно. Мой сын поддерживает меня. — Твой сын ещё не родился, чтобы поддерживать тебя. — Но он уже пытается. — Джисон остановился и опустился перед Минхо на корточки, прикладывая ладонь к его животу. — Привет, малыш. Я твой папа. И если ты уже сейчас знаешь, что я прав, у тебя отличная интуиция. Он говорил тихо, почти шёпотом, и внутри Минхо снова что-то шевельнулось — мягко, почти невесомо, будто ребёнок действительно прислушивался к голосу снаружи. Минхо смотрел на Джисона, стоящего на коленях посреди улицы, с такой беззащитностью и нежностью на лице, что у него перехватило дыхание. — Джисон, встань. Люди смотрят. — Пусть смотрят, — спокойно ответил тот, не поднимаясь. — Мой сын меня видит впервые. Это важный момент. — Он тебя не видит, он внутри. — Он слышит меня. Это почти то же самое. Минхо фыркнул, но ладонь Джисона, лежащая на его животе, была такой тёплой, такой надёжной, что он не стал спорить. Внутри ребёнок затих, будто и правда слушал голос отца, и Минхо на мгновение закрыл глаза, позволяя себе просто быть здесь, в этом моменте, с этим человеком. Они нашли небольшую скамейку в парке — под старым деревом, чьи ветви мягко шумели на ветру. Минхо сел с тихим, облегчённым выдохом, вытягивая ноги и привычным жестом массируя поясницу. Джисон пристроился рядом, оставляя между ними ровно столько места, чтобы можно было дотянуться до руки, но не давить на то, что теперь стало самым драгоценным в их жизни. Минхо откинул голову на спинку скамейки и на мгновение прикрыл глаза. Солнце нежно касалось его лица, но он не видел его — он чувствовал только тяжесть собственного тела, каждый лишний килограмм, который напоминал ему о том, как всё изменилось. — Знаешь, — начал он, не открывая глаз, — я иногда вспоминаю, как мы познакомились. На льду. Ты был таким серьёзным, таким сосредоточенным, что я подумал: «Этот человек никогда не улыбается». Джисон усмехнулся, поворачивая голову, чтобы видеть его профиль. — А я подумал, что ты слишком красив, чтобы быть просто фигуристом. — Это был комплимент? — Это была констатация факта. Минхо приоткрыл один глаз и посмотрел на него с лёгким подозрением. — Ты всегда такой уверенный? — Только когда рядом ты. — А когда я не рядом? — Тогда я боюсь. Минхо открыл оба глаза и повернулся к нему всем корпусом, насколько позволял живот. — Ты? Боишься? — Да, — сказал Джисон просто, без тени смущения. — Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что ошибся. Боюсь, что я не справлюсь. Боюсь, что не смогу быть тем, кто тебе нужен. Боюсь, что что-то пойдёт не так, и я не смогу это исправить. Минхо смотрел на него, и в глазах его появлялось что-то тёплое, почти удивлённое. — Джисон, ты — альфа. Самый сильный человек, которого я знаю. И ты говоришь мне, что боишься? — Альфы тоже боятся, — тихо ответил Джисон. — Мы просто не показываем этого. Но когда ты рядом, я могу быть честным. Потому что ты знаешь, что я не идеальный. Ты знаешь, что я могу ошибаться, сомневаться, бояться. И ты не уходишь. Минхо протянул руку и коснулся его щеки, проводя пальцами по скуле. — Я не уйду. Никогда. Я уже выбрал тебя. И я продолжаю выбирать тебя каждый день. — Даже когда я забываю купить клубнику? — Даже тогда. — Даже когда я говорю, что мы должны купить третью подушку для дивана? — Особенно тогда, — усмехнулся Минхо. — Это напоминает мне, что ты хочешь сделать наш дом уютным. Что ты думаешь о нас. Джисон накрыл его ладонь своей и прижался губами к запястью — туда, где бился пульс, где пахло вишней, сладкой и тёплой. — Я всё время думаю о вас, — сказал он в кожу. — О тебе и о нём. Минхо почувствовал, как внутри снова что-то мягко шевельнулось — ребёнок откликался на голос Джисона, на его прикосновение, на тепло, которое исходило от альфы. — Он тебя слышит, — сказал Минхо. — Каждый раз, когда ты говоришь, он затихает и слушает. — Может, он просто устаёт от твоих разговоров, — предположил Джисон с хитринкой. — Мои разговоры — это его любимое времяпрепровождение. — Ты так думаешь? — Знаю. Потому что когда я молчу, он начинает пинаться. А когда я говорю — успокаивается. Я ему нужен, чтобы заснуть. — Значит, ты у нас колыбельная. — Я — самый крутой папа, которого он когда-либо получит, — с напускной гордостью заявил Минхо, поглаживая живот. — Ты единственный папа, которого он получит, — поправил Джисон. — Вместе со мной. Минхо посмотрел на него, и улыбка его стала мягче, почти застенчивой. — Мы справимся? — спросил он тихо. — Мы справимся, — ответил Джисон без колебаний. — Потому что мы есть друг у друга. Потому что мы научились доверять. Потому что я люблю тебя и его больше, чем бояться. — Ты умеешь говорить красиво, — заметил Минхо, чуть наклоняя голову. — Я умею говорить правду. Это просто звучит красиво, потому что она правдивая. Минхо рассмеялся — легко, звонко, и смех его разлетелся по парку, касаясь листьев и воздуха. Джисон смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается то самое чувство, которое он не мог объяснить словами. Оно было больше, чем любовь. Оно было домом. — Ладно, — сказал Минхо, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Мы тут сидим, философствуем, а я всё ещё хочу пирожное. — Ты всегда хочешь пирожное. — Я беременен, Джисон. У меня особые потребности. — Это ты уже говорил. — И я повторю ещё раз, если ты не поторопишься. Джисон вздохнул, но поднялся, протягивая Минхо руку. — Пошли. Найдём твоё пирожное. Минхо взял его ладонь, и на мгновение задержал руку, вдыхая знакомый запах — сухие дрова, заснеженный лес, тепло камина, в котором можно спрятаться от всего мира. — Знаешь, — сказал он, поднимаясь, — я всегда чувствую твой запах, когда мне страшно. И он говорит мне, что всё будет хорошо. — И что он тебе говорит сейчас? — спросил Джисон, придерживая его за талию. Минхо посмотрел ему в глаза и улыбнулся. — Он говорит, что мы идём за пирожным. И что он хочет шоколадное. — Это ты хочешь шоколадное. — Мы теперь одно целое. Его желания — мои желания. — Ты просто хочешь шоколадное. — И ты мне его купишь, — сказал Минхо с той хитрой улыбкой, от которой Джисон не мог отказаться. — Куплю, — сдался он. — Но только одно. — Два. — Одно. — Я скажу ему, что его папа жадный. — Он ещё не родился, он не поймёт. — Он поймёт. Я передам телепатически. Джисон закатил глаза, но улыбка его была такой тёплой, что Минхо на мгновение забыл о своей усталости и тяжести. Они пошли в сторону кондитерской, которую заметили ещё в начале прогулки, и Минхо чувствовал, как внутри него разливается спокойствие. Ребёнок затих, прислушиваясь к шагам отцов, к их голосам, к их дыханию, и это было самым правильным чувством в мире. Вечером, когда они вернулись домой, Джисон помог Минхо разуться, подал ему тапочки и даже принёс воду без напоминания. Минхо смотрел на него с лёгким подозрением. — Что ты задумал? — Ничего. — Ты слишком заботливый. Это подозрительно. — Я всегда заботливый. — Ты заботливый, когда хочешь что-то сказать, но не знаешь как. Джисон замер на мгновение, а затем сел рядом на диван, беря руку Минхо в свою. — Я просто хочу сказать, что ты — самое важное, что случилось в моей жизни. И он тоже. — Джисон положил свободную ладонь на живот Минхо. — Я не всегда знаю, как быть идеальным. Но я знаю, что хочу быть рядом. Всегда. Минхо сжал его пальцы. — Ты уже рядом. — Я боюсь, что этого недостаточно. — Джисон, — Минхо повернулся к нему, и его глаза были такими серьёзными, что воздух вокруг стал плотнее, — если бы ты знал, сколько раз я боялся, что ты уйдёшь. Сколько раз я просыпался и проверял, дышишь ли ты рядом. Сколько раз я думал, что это всё сон. Ты здесь. Ты со мной. Этого достаточно. Ты — достаточен. Джисон наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Минхо ответил, чувствуя, как внутри снова шевелится их ребёнок, будто тоже участвует в этом моменте. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон в его губы. — И я тебя, — ответил Минхо. — Теперь иди спать. Ты выглядишь так, будто не спал неделю. — Ты тоже. — Я хотя бы отдыхаю лёжа. А ты всё ходишь и считаешь. Джисон усмехнулся, но не стал спорить. Он помог Минхо дойти до кровати, укрыл его одеялом, и долго стоял, глядя на него, пока Минхо не засопел, уткнувшись носом в подушку. Только тогда Джисон лёг рядом, чувствуя, как усталость накрывает его с головой.

***

Ночью ему снова приснился сон. Но на этот раз всё было иначе. Он стоял на том же заснеженном катке, где начинался его прежний кошмар. Тот же январь, тот же лёд, та же тишина, готовая треснуть. Мальчик — Сольджун — снова катался на коньках, маленький и упрямый, падал и поднимался, но теперь рядом с ним не было фигуры у берега. Вместо этого на льду стоял он сам. Взрослый Джисон в тёплой куртке, с руками в карманах и улыбкой, которая согревала этот холодный мир. Он смотрел на Сольджуна и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Мальчик поднял голову, заметив его, и замер. — Ты кто? — спросил он. — Я… тот, кто будет рядом, — ответил Джисон, делая шаг вперёд. — Я пришёл показать тебе, что не надо бояться. — А я не боюсь, — сказал Сольджун, но в голосе его звучала та неуверенность, которую так легко было распознать. — Я просто учусь кататься. Как папа. — Твой папа сейчас рядом, — сказал Джисон, и голос его дрогнул от тепла. — Он всегда рядом, даже когда ты его не видишь. Сольджун посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то узнаваемое — что-то от Минхо, от той хитринки и той же уязвимости, которую Джисон так хорошо знал. — А ты будешь рядом? — спросил мальчик. — Буду, — сказал Джисон, опускаясь перед ним на колени. — Я буду рядом всегда. И я обещаю, что никогда не уйду. Сольджун улыбнулся — широко, по-детски открыто, и эта улыбка осветила весь каток. Снег перестал падать, лёд перестал трещать, и мир наполнился светом. — Тогда покажи мне, как кататься, — сказал мальчик. Джисон протянул ему руку, и тот взял её без колебаний. И они пошли по льду вместе.

***

Джисон проснулся с улыбкой. Рядом с ним спал Минхо, положив руку на округлившийся живот, и его дыхание было ровным и спокойным. Джисон долго смотрел на него, на его лицо, на его ресницы, на тот мягкий изгиб под одеялом, где спал их будущий сын. Сон был другим. Не страшным. Не тревожным. Он был тёплым, как камин, который они зажигали холодными вечерами. Джисон осторожно придвинулся ближе, обнимая Минхо за плечи, и прошептал в тишину: — Я буду рядом всегда. Обещаю. Минхо во сне чуть улыбнулся, будто услышал, и прижался к нему ближе, ища тепло. И в комнате пахло вишней и лесом, и это было самым правильным запахом в мире.