Лисичка

BIRDS OF A FEATHER – Billie Eilish Утро пробралось в квартиру Сокджина тихо и осторожно, словно незваный гость, который не знал, имеет ли он право здесь находиться. Серый октябрьский свет сочился сквозь незашторенное окно гостиной, заливая комнату бледным, водянистым сиянием, в котором каждая пылинка, висящая в воздухе, казалась крошечной звездой, заблудившейся в чужой галактике. Ирэн открыла глаза не сразу — она плыла где-то на границе сна и яви, в том блаженном промежуточном состоянии, когда сознание ещё не до конца включилось и не начало перебирать вчерашние тревоги, сегодняшние страхи и завтрашние неопределённости. Первым, что она услышала, был свист. Мелодичный, лёгкий, почти беззаботный — кто-то насвистывал старую песню, ту самую балладу, которая играла в машине вчера вечером. Мотив вился по квартире, как лента, проникая сквозь неплотно прикрытую дверь спальни, огибая углы, заползая под диван, где всё ещё валялась пустая коробка из-под пиццы. Свист был таким неуместно радостным, таким контрастным серому утру и серому миру за окном, что Ирэн на секунду показалось, будто она всё ещё спит. Она села на диване. Плед, которым Сокджин укрыл её ночью, соскользнул с плеч и собрался складками у пояса. На ней всё ещё было его худи — то самое, тёмно-синее, с выцветшим логотипом строительного бренда на груди, рукава которого полностью скрывали её запястья, делая руки похожими на две тонкие палочки в бесформенных чехлах. Ткань пахла им — табаком, стиральным порошком и чем-то ещё, что она не могла назвать, но что уже ассоциировалось с безопасностью. Или с тем, что она принимала за безопасность. Она потянулась, чувствуя, как затёкшие за ночь мышцы отзываются тупой, почти приятной болью, и спустила босые ноги на холодный пол. Ламинат был ледяным — осень уже пробралась в квартиру, несмотря на закрытые окна, — и она поёжилась, но не стала искать тапки. Просто встала и пошла на звук свиста. Кухня встретила её теплом и запахами. Запах кофе — густой, горьковатый, обволакивающий — смешивался с ароматом жареного риса, кунжутного масла и чего-то ещё, смутно знакомого, вроде соевого соуса с чесноком. На плите шипела сковорода, на рабочей столешнице стояли две чашки — одна с надписью «Лучшему папе», вторая простая чёрная, — а рядом с ними валялась открытая пачка сигарет, зажигалка и нарезанный зелёный лук на деревянной доске. И Сокджин. Он стоял к ней спиной, у плиты, помешивая что-то в сковороде деревянной лопаткой, и насвистывал. На нём не было ничего, кроме домашних штанов — свободных, серых, с завязками на поясе, низко сидящих на бёдрах. Его спина — широкая, с рельефом мышц, перекатывающихся под кожей при каждом движении — была полностью обнажена. Лопатки двигались, как два крыла, когда он поднимал руку, чтобы потянуться за специями. На левом плече темнела какая-то татуировка — старая, выцветшая, неразборчивая в тусклом утреннем свете. Поясница была узкой и сильной, а вдоль позвоночника сбегала тонкая полоска тёмных волос, исчезающая под резинкой штанов. Ирэн замерла в дверях. Она не ожидала. Не ожидала увидеть его таким — незащищённым, домашним, почти уязвимым в своей полуголой обыденности. Он, видимо, думал, что она будет спать ещё долго — как обычно спала по субботам, когда не нужно было вставать ни в школу, ни к матери, ни к отцу. Принял душ, натянул штаны и вышел на кухню, не утруждая себя поиском футболки. А она взяла и проснулась. Она должна была кашлянуть. Или поскрипеть половицей. Или сказать «доброе утро». Но вместо этого она стояла и смотрела — на его спину, на его плечи, на то, как утренний свет скользит по его коже, обрисовывая контуры тела, которое было почти вдвое старше её собственного. Ей было... интересно. Не возбуждённо, нет — она не понимала этого чувства, оно было слишком новым, слишком сложным, — но любопытно. Как будто она увидела то, чего не должна была видеть, и теперь не могла оторвать взгляд. Она шагнула в кухню — бесшумно, как тень, — и села за стол, поджав под себя одну ногу. Стул скрипнул, и Сокджин, не оборачиваясь, бросил через плечо: — О, проснулась. Доброе утро, мелкая. Кофе на столе. Завтрак через пять минут. Он так и не обернулся. Просто продолжал помешивать рис, продолжал насвистывать, продолжал стоять к ней голой спиной, будто в этом не было ничего особенного. И, наверное, для него не было. Для него это была просто кухня, просто утро, просто он сам. А для неё... Ирэн взяла чёрную кружку — кофе был горячим, горьким, без сахара — и сделала глоток. Её мысли разбрелись, как осенние листья на ветру. Она думала о вчерашнем вечере. О том, как они смотрели фильм, как она сказала: «Такого не бывает», — и как он ответил: «Хочешь, я покажу?» О том, как его губы коснулись её — сначала осторожно, потом увереннее. О том, как её пальцы лежали на его груди, чувствуя биение чужого сердца. Это был просто урок. Он сам так сказал. «Просто урок. Просто помощь. Как всё, что я для тебя делаю.» Но было ли это правдой — или он просто хотел, чтобы она так думала? Или она сама хотела так думать, чтобы не признаваться себе, что всё гораздо сложнее? Она пыталась вспомнить его лицо в тот момент, когда он отстранился. Удовлетворение. Да, там было удовлетворение. Но ещё — что-то похожее на голод. На желание, которое он сдержал. Которое он всегда сдерживал. До определённой границы. Будут ли эти уроки продолжаться? Или это был единичный случай — момент слабости, разовый эксперимент, о котором они больше никогда не заговорят? Если это повторится — что тогда? Как далеко это зайдёт? И хочет ли она, чтобы это зашло дальше? Она не знала ответа. Она вообще мало что знала о себе. Почти ничего. Телефон завибрировал на столе, прерывая её размышления. Экран засветился, и она увидела имя: «Отец». Её пальцы замерли на полпути к кружке. Вибрация продолжалась — настойчивая, требовательная. Она взяла телефон и открыла сообщение. «Ирэн. Ты где? Я звонил твоей матери, она сказала, что ты не ночевала дома. Где ты?» Ирэн стиснула зубы. Мать, конечно, ничего толком не сказала — она никогда не говорила ничего толком. Просто бросила, что дочь не ночевала, и повесила трубку, чтобы отец теперь тоже чувствовал себя виноватым. Или обеспокоенным. Или раздражённым. В зависимости от того, сколько он выпил. Она набрала ответ: «Я у друга.» Ответ пришёл почти мгновенно: «У какого друга? Я не знаю твоих друзей. Ты вообще понимаешь, что мы волнуемся?» Ирэн усмехнулась — криво, невесело. «Мы волнуемся». С каких пор отец говорил «мы»? С тех пор, как Хэвон стала частью его жизни? Или с тех пор, как он решил, что быть строгим родителем — это хороший способ искупить вину за то, что толкнул собственную дочь к стене? «Я у Сокджина. Твоего друга. Ты сам просил его присматривать за мной.» Пауза. Отец не отвечал. Она представляла, как он читает это сообщение, как его лицо меняется — сперва недоумение, потом осознание, потом раздражение. Сокджин был его другом. Он доверял ему. Но одно дело — знать, что твой друг иногда подвозит твою дочь до дома. И совсем другое — узнать, что твоя дочь ночует у него. «Ты у Сокджина? Ночевала?» «Да. Он готовит мне завтрак. Всё нормально.» «Это неправильно, Ирэн. Он взрослый мужчина. Тебе стоит быть осторожнее.» Ирэн сжала телефон до побелевших костяшек. Её ногти впились в пластиковый чехол. Быть осторожнее? Ей? После того, как он — её собственный отец — толкнул её в стену? После того, как он назвал её «позором» и велел убираться? После того, как он променял её на Хэвон, на её капризы, на её белую сумку? Теперь он учил её осторожности? Она набрала: «Зато у тебя с Хэвон всё правильно, да? Она младше тебя на пятнадцать лет. Или на двадцать? Я забыла. Но меня учить не надо.» Отправила. И тут же пожалела. Не потому, что это было неправдой — это было правдой, — но потому, что она знала: сейчас начнётся. Отец не терпел, когда ему указывали на его собственные противоречия. Он взорвётся. Он будет звонить. Он будет кричать. Или — что ещё хуже — он позвонит Сокджину и начнёт выяснять, что происходит. Телефон завибрировал снова. Длинное сообщение. Она не стала его читать — только увидела первые слова: «Как ты смеешь сравнивать...» — и погасила экран. Её лицо помрачнело. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Она сидела за столом, ссутулившись, сжимая телефон обеими руками, и чувствовала, как привычная тяжесть опускается на плечи — та самая, от которой она бежала в квартиру Сокджина. Она не заметила, как свист прекратился. Сокджин обернулся. Он стоял у плиты с лопаткой в одной руке и крышкой от сковороды в другой — и смотрел на неё. Его взгляд скользнул по её сгорбленной фигуре, по напряжённым плечам, по пальцам, стиснувшим телефон, по нахмуренному лицу. Он выключил огонь под сковородой. Положил лопатку на столешницу. Вытер руки о кухонное полотенце. А потом подошёл к столу — медленно, бесшумно, как крупный хищник, приближающийся к добыче. — Кто это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Отец. — И что он хочет? — Хочет знать, где я. Мать ему сказала, что меня не было дома. Теперь он читает мне лекции о том, как неправильно ночевать у взрослого мужчины. — Она усмехнулась — горько, зло, — и подняла на него глаза. — Ирония, да? Сокджин ничего не сказал. Вместо этого он протянул руку и аккуратно, но твёрдо взял телефон из её пальцев. Ирэн не сопротивлялась. Она смотрела, как он откладывает его в сторону, на дальний край стола, подальше от неё. Экран погас, и комната вдруг показалась ей тише, спокойнее, будто вместе с телефоном исчез и весь внешний мир — отец, мать, школа, проблемы, всё. — Что ты делаешь? — спросила она, но её голос прозвучал слабо, почти шёпотом. — Урок, — ответил он просто. И поцеловал её. На этот раз не было прелюдии. Не было вопроса «хочешь ли ты». Не было медленного, осторожного приближения, как вчера. Он просто наклонился — она всё ещё сидела за столом, а он стоял рядом, возвышаясь над ней, — и взял её лицо в свои ладони. Его пальцы — тёплые, чуть шершавые, пахнущие кунжутным маслом и табаком — обхватили её скулы, и он притянул её к себе. Его губы накрыли её — уверенно, жадно, требовательно. Совсем не так, как вчера вечером. Вчера он был учителем — терпеливым, аккуратным, сдержанным. Сегодня он был кем-то другим. Кем-то, кто проснулся утром и решил, что ждать больше не хочет. Ирэн ахнула — звук застрял где-то в горле, так и не вырвавшись наружу, — и её руки сами собой взлетели вверх. Но не оттолкнуть — удержаться. Её пальцы вцепились в его голые плечи, и она почувствовала, как его кожа горяча под её ладонями, как мышцы перекатываются под ней, когда он чуть наклоняется, углубляя поцелуй. Он был наполовину раздет, и она остро ощущала это — его тепло, его близость, его обнажённое тело, отделённое от неё только тонкой тканью его собственного худи, которое она носила. Поцелуй длился. И длился. И длился. Она потеряла счёт времени. Это было не так, как вчера — не урок. Это было что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. Его губы двигались по её губам — то мягко, то настойчиво, — и она отвечала, неумело, но старательно, как прилежная ученица, которая хочет заслужить похвалу. Его большой палец гладил её скулу, а остальные пальцы запутались в её волосах, слегка потягивая, отчего по позвоночнику пробегали странные, незнакомые мурашки. Она чувствовала его дыхание — горячее, частое, смешивающееся с её собственным. Чувствовала вкус кофе на его губах. Чувствовала, как его тело — его взрослое, сильное, голое до пояса тело — прижимается к ней всё ближе, и стол между ними — единственная преграда. Когда он наконец отстранился — нехотя, медленно, будто преодолевая сопротивление, — его глаза горели. Не злобой. Не страстью в её примитивном понимании. А чем-то другим — сложным, тёмным, собственническим. Он всё ещё держал её лицо в своих ладонях, и его большие пальцы прочертили дорожки по её щекам, спускаясь к подбородку. — Вот так, — сказал он, и его голос был низким, чуть хрипловатым. — Это был урок номер два. Отвлечение внимания. Когда кто-то пытается испортить тебе утро — ты не даёшь ему этого сделать. Ты откладываешь телефон и делаешь что-то приятное. Поняла? Ирэн кивнула. Она всё ещё не могла говорить. Её губы горели, щёки пылали, сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала себя так, будто пробежала стометровку. Или будто выпила целую бутылку соджу. Или будто её ударило волной на пирсе — той самой, большой, — и она всё ещё не могла отдышаться. Сокджин выпрямился, отпустил её лицо и как ни в чём не бывало вернулся к плите. Включил огонь, взял лопатку, помешал рис. Его спина — та самая, на которую она смотрела несколько минут назад — снова была обращена к ней, и ей вдруг захотелось прикоснуться к ней. Провести пальцами по позвоночнику, по татуировке, по лопаткам. Она сжала руки в кулаки и убрала их под стол. — Завтрак почти готов, — сказал он буднично, как будто ничего не произошло. — Ты как, голодная? — Да, — выдавила она, хотя голод был последним, о чём она сейчас думала. Она смотрела на его спину, на то, как двигаются мышцы, на то, как татуировка на плече искажается при каждом движении, и думала: «Урок номер два». Значит, был урок номер один — вчерашний. Значит, эти уроки — не единичный случай. Значит, они будут продолжаться. И эта мысль не пугала её. Она должна была пугать. Она должна была заставить её вскочить, схватить свою сумку, выбежать из квартиры и никогда больше не возвращаться. Она должна была думать: «Это неправильно. Ему тридцать два, мне шестнадцать. Он друг моего отца. Он даёт мне наркотики. Он манипулирует мной.» Она должна была всё это думать. Но вместо этого она смотрела, как он накладывает рис в тарелки, как посыпает его зелёным луком, как ставит тарелку перед ней и садится напротив — всё ещё полуголый, с влажными после душа волосами и этой своей понимающей полуулыбкой, — и чувствовала только одно: облегчение. Потому что в этом мире, где мать орала на неё, отец толкал к стене, бывшие подруги смеялись за спиной, а одноклассники обходили стороной, Сокджин был единственным, кто её касался. Единственным, кто смотрел на неё не как на проблему. Единственным, кто говорил «урок» и делал вид, что это не имеет значения, хотя на самом деле это значило всё. Она взяла палочки и начала есть. Рис был вкусным — горячим, пряным, с кусочками свинины и овощами. Она не чувствовала вкуса. Она всё ещё чувствовала его губы. После завтрака он всё-таки натянул футболку — простую чёрную, которая облепила его плечи, — и они переместились в гостиную. День потёк своим чередом: фильмы, разговоры ни о чём, тишина. Ирэн снова лежала головой у него на коленях, и он снова перебирал её волосы. Всё было как всегда — и в то же время всё было по-другому. Между ними что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Что-то, чему не было названия и не было оправдания. Она не хотела давать этому название. Она просто хотела, чтобы выходные длились вечно. Чтобы не наступало воскресенье. Чтобы не нужно было возвращаться к матери, в школу, в мир, где она была никем. Здесь, в этой квартире, она была кем-то. Он заставил её почувствовать себя кем-то. И она цеплялась за это чувство обеими руками, не думая о том, что однажды пальцы разожмутся — и она упадёт.

***

Воскресенье навалилось на Ирэн серой, неумолимой тяжестью. Ещё утром она лежала на диване Сокджина, уютно устроив голову у него на коленях, и мир казался почти сносным — приглушённым, замедленным, обёрнутым в вату травяного дурмана. Но телефон завибрировал, и реальность ворвалась в эту хрупкую тишину, как сквозняк через разбитое окно. Мать. Снова мать. Её голос в трубке был резким, надтреснутым, полным той особенной злости, которую она приберегала исключительно для Ирэн: — Твой отец звонил мне. Кричал. Спрашивал, почему ты не у него на выходных. Ты должна быть у него — ты знаешь это. У нас договорённость. Ты ездишь к нему по выходным, и он платит алименты. Если ты перестанешь ездить, он перестанет платить. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы мы остались без денег? Хочешь, чтобы я одна всё тащила, пока ты развлекаешься у своего Сокджина? Ирэн слушала, закрыв глаза. Каждое слово было как удар — глухой, методичный, безжалостный. Она была между ними. Всегда между. Между матерью и отцом, между их взаимными обвинениями, между их ненавистью, которая не закончилась с разводом, а только сменила форму. Она была не дочерью — она была разменной монетой. Инструментом. Аргументом в бесконечной войне, которую они вели друг против друга. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я поеду. Сокджин, сидевший рядом, всё слышал. Он не комментировал. Только сжал её плечо — коротко, ободряюще, — и пошёл заводить машину. Дорога до дома отца была молчаливой. Ирэн смотрела в окно на серые улицы, на мокрый асфальт, на прохожих, которые кутались в шарфы и спешили по своим делам, и чувствовала знакомое, тошнотворное отвращение. Не к кому-то конкретному — ко всему сразу. К этой ситуации. К этой жизни. К самой себе, которая не могла просто взять и отказаться. Просто сказать «нет» — матери, отцу, всем. Она была слишком слаба для этого. Или слишком зависима. Или и то, и другое. Сокджин высадил её у знакомого подъезда — того самого, с облупившейся краской и вечно мигающей лампочкой. Того самого, где жил отец. И Хэвон. И — на седьмом этаже — Хосок. Ирэн вышла из машины, захлопнула дверцу и на секунду замерла, глядя на фасад дома. Он казался ей чужим. Хотя когда-то — в другой жизни, до развода, — это был её дом. Единственный. Настоящий. Теперь он был просто местом, куда она приезжала по принуждению. — Позвони, если что, — сказал Сокджин через открытое окно. — Я заберу тебя вечером. Она кивнула и пошла к двери. У самого входа она достала телефон, чтобы написать Сокджину время, когда за ней приехать, и не заметила, как дверь подъезда распахнулась ей навстречу. Два человека вышли из темноты подъезда на тусклый дневной свет. Два человека, которых она знала. Хосок и Юнги. Они появились внезапно, как чёртики из табакерки — Хосок в своей неизменной кислотно-жёлтой толстовке (на этот раз с надписью «DANCE OR DIE», выведенной кривыми английскими буквами), Юнги в чёрном, бесформенном худи с капюшоном, надвинутым на глаза. Хосок что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, и его голос — громкий, полный энтузиазма — эхом разносился по пустому двору. Ирэн замерла. Она не была готова. Не сейчас. Не после той неловкой переписки. Не после кита, отправленного в три часа ночи. Не после того, как она нагрубила ему у зоопарка и ушла, не обернувшись. Она замерла, как животное, попавшее в свет фар, — и в тот же момент её тело, подчиняясь какому-то древнему инстинкту «бей или беги», дёрнулось назад. Проблема была в том, что позади неё была лестница. Три бетонные ступеньки, ведущие от двери подъезда к тротуару. Три мокрых от осенней мороси ступеньки, по которым она только что поднялась. Её нога соскользнула с края, тело потеряло равновесие, руки взметнулись в воздух в отчаянной попытке ухватиться за пустоту — и она полетела. Назад. Вниз. В пустоту. Время замедлилось. Она увидела серое небо над головой. Увидела ветки голых деревьев, тянущиеся к этому небу, как скрюченные пальцы. Увидела вспышку — жёлтую, кислотную, — которая метнулась к ней. И прежде чем она успела осознать, что происходит, сильные руки сомкнулись вокруг неё. Хосок. Он прыгнул вперёд, не раздумывая ни секунды — так же, как тогда на пирсе, когда на них шла большая волна. Его пальцы вцепились в её куртку, в её плечи, и он дёрнул её к себе, пытаясь остановить падение. Но инерция была слишком сильной. Они рухнули вместе — он спиной на мокрый асфальт, она сверху, прижатая к его груди, — с глухим, болезненным звуком удара. Воздух вышел из его лёгких с коротким «уф». На секунду мир замер. Ирэн лежала на нём, всё ещё не понимая, что произошло. Её руки упёрлись в его грудь, её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. Она чувствовала его дыхание — частое, сбитое после падения. Видела его глаза — тёмно-карие, с золотистыми искорками, расширенные от шока. Видела капли мороси на его ресницах. Видела, как его губы — те самые, которые вечно растягивались в дурацкой улыбке, — сейчас были чуть приоткрыты от удивления. А потом он рассмеялся. Это был тот самый смех — громкий, заливистый, абсолютно неуместный в данной ситуации. Он смеялся, лёжа на мокром асфальте, с девушкой, распластанной на его груди, и его смех эхом разносился по всему двору. — Ого! — выдохнул он, всё ещё смеясь. — Это... это было эффектно! Ты в порядке? Я в порядке! Мы в порядке! Это главное! Ирэн не отвечала. Она просто смотрела на него сверху вниз, всё ещё не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, было ли это от страха падения или от чего-то другого. Юнги стоял на верхней ступеньке и смотрел на них с выражением вселенской усталости. Его кошачьи глаза были полуприкрыты, руки скрещены на груди. Он не бросился на помощь, не закричал, не запаниковал. Он просто стоял и смотрел, как его друг валяется на асфальте в обнимку с девчонкой, которая только что чуть не свернула себе шею. Его лицо выражало ровно одну эмоцию: «Я знал, что этот день будет дерьмовым, но не настолько». — Вы закончили? — спросил он наконец голосом, полным экзистенциального безразличия. Из-за угла вывернула какая-то бабушка — маленькая, сгорбленная, с авоськой, полной кимчи и зелёного лука. Она замедлила шаг, окинула взглядом двух молодых людей, лежащих на асфальте в позе недоделанного танго, и громко фыркнула — то ли осуждающе, то ли просто по привычке осуждать всё, что движется. Её фырканье было таким красноречивым, что Юнги, сам того не желая, хмыкнул. — Давай, поднимайся, — Хосок помог Ирэн встать, поддерживая её за локти. Его пальцы были тёплыми и крепкими, и он не отпускал её, пока не убедился, что она твёрдо стоит на ногах. — Ничего не сломала? Нигде не болит? Голова не кружится? Сколько пальцев я показываю? Он выставил перед её лицом три пальца. Ирэн моргнула: — Три. — Отлично! Сотрясения нет. — Он просиял так, будто только что поставил медицинский диагноз. — А ты, оказывается, не только в лифтах застреваешь, но и с лестниц падаешь. У тебя талант, Ирэн-и. Настоящий талант попадать в неприятности в моём присутствии. — Я не специально, — пробормотала она, поправляя одежду. И замерла. Рукав. Левый рукав её куртки задрался во время падения — недостаточно, чтобы оголить всё предплечье, но достаточно, чтобы показать краешек белой, бугристой кожи. Шрамы. Те, что были ближе к запястью, — самые старые, самые заметные. Она быстро, почти судорожно, одёрнула рукав вниз, натянула его до самых костяшек и скрестила руки на груди, пряча запястья. Хосок не заметил. Он всё ещё отряхивал свою толстовку от грязи и что-то болтал про то, как однажды сам упал с велосипеда и разбил коленку, и какой это был эпичный провал. Но Юнги заметил. Его глаза — всегда внимательные, всегда подмечающие детали, которые другие упускали, — скользнули по её запястью за долю секунды до того, как рукав опустился. Он увидел достаточно. Белые линии. Розовые полосы. Сетка шрамов, похожая на карту страданий, которую кто-то чертил старательно и методично. Он ничего не сказал. Его лицо осталось таким же бесстрастным, как и прежде. Но внутри его что-то ёкнуло — то ли узнавание, то ли понимание, то ли просто тихая, невысказанная печаль. Он скажет Хосоку позже. Когда она уйдёт. Когда они останутся вдвоём. Он скажет: «Эта девочка — травмированный ребёнок. Ты понимаешь это? Ты видишь, что у неё на руках?» Он скажет это спокойно, без осуждения, просто констатируя факт. Потому что кто, как не Юнги, знал, что такое внутренняя боль, ищущая выход. — Слушай, — Хосок наконец перестал отряхиваться и посмотрел на Ирэн с той самой улыбкой — тёплой, немного смущённой, но искренней до невозможности, — мы тут с Юнги собирались в одно место. Там, ну... будет круто. Никаких зоопарков. Обещаю. Пойдёшь с нами? Ирэн посмотрела на него. На его взлохмаченные волосы, всё ещё мокрые от мороси. На грязное пятно на его толстовке — результат их падения. На его глаза, полные надежды. На Юнги, стоящего позади и молча наблюдающего за этой сценой с видом философа, который уже понял тщету бытия, но ещё не утратил к нему интереса. — Не могу, — сказала она. — Меня отец ждёт. — О. — Улыбка Хосока чуть потускнела, но он быстро взял себя в руки. — Ну, ладно. В другой раз. Без падений. Или с падениями — это как получится. Но я буду начеку. Я теперь профессиональный ловец Ирэн. Сертифицированный. — Сертификат покажи, — буркнул Юнги. — Он в стирке! — не растерялся Хосок. Ирэн не улыбнулась, но что-то в её взгляде смягчилось — самую малость, почти незаметно. Она попрощалась и вошла в подъезд, закрыв за собой тяжёлую металлическую дверь. В лифте она была одна. Старая кабина всё так же пахла хлоркой и чьим-то вчерашним ужином. Зеркало на стене было мутным, с трещиной в углу. Ирэн прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. И только тогда позволила себе это. Её щёки залились краской — медленно, предательски, от основания шеи до самых висков. Она чувствовала, как горит лицо, как сердце всё ещё колотится слишком быстро, как в груди расползается странное, непривычное тепло. Она знала, что никто её не видит. Лифт был пуст, камера в углу давно не работала, динамик молчал. Она была одна — и могла признаться себе. От Хосока очень вкусно пахло. Даже после падения на мокрый асфальт. Даже после того, как его толстовка испачкалась в уличной грязи, а волосы промокли под моросью. От него пахло чем-то сладким и свежим одновременно — цитрусом, мандарином, может, апельсином, с примесью чего-то древесного или мускусного. Это был лёгкий, ненавязчивый, но очень приятный запах — запах, который она запомнила за те несколько секунд, что лежала на его груди, не в силах пошевелиться. Он был как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере её жизни. Как солнечный луч, случайно пробившийся сквозь серые тучи. Как... Она зажмурилась и потрясла головой. «Прекрати. Прекрати сейчас же.» Но запах всё ещё стоял в её ноздрях. И она не могла перестать о нём думать. Лифт дёрнулся и остановился на пятом этаже. Ирэн вышла, поправила рукава, сделала глубокий вдох и нажала на звонок. Отец открыл дверь. Он был трезв — это она определила с первого взгляда, по ясным глазам и отсутствию характерного запаха, — но его лицо было мрачным. Челюсть сжата, брови нахмурены. Он отступил в сторону, пропуская её в прихожую, и закрыл дверь за ней. — Садись, — сказал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Нам надо поговорить. Ирэн села на диван — тот самый, на котором Хэвон обычно сидела, скрестив ноги и уткнувшись в телефон. Сегодня Хэвон не было — видимо, отец специально подгадал время, когда она уйдёт по своим делам. Или, может, она просто не хотела участвовать в этом разговоре. — Я хочу понять, что происходит, — начал отец, расхаживая перед ней, как прокурор перед свидетелем. — Ты грубишь мне в переписке. Ты ночуешь у постороннего мужчины. Ты бросаешься на одноклассниц в школе. Твоя мать говорит, что ты стала неуправляемой. Что с тобой, Ирэн? Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на него — прямо, не отводя взгляда. Внутри неё зрело знакомое, глухое раздражение. Он говорил о ней так, будто она была проблемой, которую нужно решить. Будто она была не его дочерью, а сломанным бытовым прибором, который нужно отремонтировать или выбросить. — Сокджин — твой друг, — сказала она ровно. — Ты сам просил его присматривать за мной. Что изменилось? — Изменилось то, что ты ночуешь у него! — Отец повысил голос. — Это неправильно, Ирэн! Ему тридцать два года! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Что подумают люди? — Люди? — она усмехнулась. — Какие люди? Те, которые сплетничают за моей спиной? Те, которые считают меня психованной? Или ты имеешь в виду Хэвон? Что она подумает? — Не смей трогать Хэвон! — Ах да, конечно. Хэвон — святое. — Голос Ирэн стал резче. — Хэвон, которой ты купил белую сумку, а мне отдал серую, потому что она закатила истерику. Хэвон, которая моложе тебя на пятнадцать лет. Но мне нельзя ночевать у Сокджина. Какая ирония. Отец замер. Его лицо побагровело, и на секунду Ирэн показалось, что он снова её толкнёт — как тогда, в прошлый раз. Но он сдержался. Только кулаки сжал и выдохнул сквозь зубы. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — процедил он. — Мои отношения с Хэвон — это другое. Она взрослая женщина. А ты — ребёнок. И я запрещаю тебе оставаться у Сокджина. Поняла? Ирэн смотрела на него. На его красное лицо. На его сжатые кулаки. На его глаза — те самые глаза, которые когда-то смотрели на неё с любовью, а теперь смотрели с раздражением, обидой и чем-то похожим на вину, которую он пытался заглушить праведным гневом. — Ты можешь запрещать, — сказала она тихо. — Но я всё равно буду делать то, что хочу. Она встала. Он не остановил её. Она прошла в свою комнату — бывшую кладовку с продавленным матрасом, — закрыла дверь и села на пол. Она будет делать то, что хочет. Она больше не позволит им использовать её как пешку в своей войне. Она больше не будет выслушивать лекции о «правильном поведении» от человека, который толкнул её к стене. Она больше не будет чувствовать себя виноватой за то, что ищет убежища там, где ей его дают. Даже если это убежище — квартира Сокджина, с его травой, его уроками поцелуев и его руками, которые слишком часто оказываются на её колене. Даже если это неправильно. Она устала быть правильной. Правильная Ирэн осталась в прошлом — в той жизни, где родители не орали друг на друга, где подруги не смеялись над ней в уборной, где её запястья были чистыми, а сон — спокойным. Теперь была другая Ирэн. И она будет делать то, что хочет.

***

Вечер опустился на Сеул быстро, как закрывающийся занавес — раз, и дневной серый свет сменился оранжевым заревом фонарей, а потом и вовсе растворился в густой октябрьской темноте. Ирэн вышла из подъезда отцовского дома и остановилась на том самом месте, где несколькими часами ранее упала с лестницы в объятия Хосока. Асфальт всё ещё был мокрым, и в свете мигающей лампочки над дверью он блестел, как чёрное зеркало. Она постояла секунду, глядя на это место, потом развернулась и пошла прочь — не к автобусной остановке, не к метро, не к дому матери. Просто прочь. Куда глаза глядят. Она не хотела домой. Не хотела к матери с её пьяными объятиями и трезвыми пощёчинами. Не хотела к отцу с его нравоучениями. Не хотела к Сокджину — во всяком случае, не сейчас, не сразу. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в ночном городе, стать невидимкой, перестать быть Ирэн — шестнадцатилетней девочкой с изрезанными запястьями и разбитой семьёй. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на несколько часов. Ноги сами понесли её знакомым маршрутом — через двор, мимо круглосуточного магазинчика, в парк. Тот самый парк, где она когда-то наткнулась на компанию гопников, сидящих на скамейке, и среди них был Хосок — в оранжевой толстовке, танцующий на мокрой траве под начинающимся дождём. Парк был пуст. Качели сиротливо поскрипывали на ветру, фонари горели через один, создавая причудливую шахматную доску света и тени на асфальтовых дорожках. Ирэн шла медленно, засунув руки в карманы куртки, и дыхание вырывалось из её рта маленькими облачками пара. Она подошла к той самой скамейке. Той самой, где сидел Хосок со своими друзьями. Она помнила её — крайнюю, под старым дубом, с облупившейся зелёной краской и сломанной третьей доской. Она села на неё, откинулась на спинку и закрыла глаза. В памяти всплыл тот вечер: Хосок, увидевший её, машущий рукой как сумасшедший, бегущий за ней через весь парк. «Эй, Ирэн! Это судьба!» Его голос звучал в её голове так отчётливо, будто он был где-то рядом. Она почти улыбнулась. Почти. Она достала телефон. Экран засветился, показывая время — половина одиннадцатого. Несколько пропущенных сообщений от матери. Одно от отца: «Когда ты уже доедешь?» Она не ответила ни на одно. Просто пролистала чаты и остановилась на переписке с Хосоком. Последнее сообщение было от него — отправленное утром, ещё до их столкновения у подъезда: «Хорошего дня! Не падай больше! 🐧» И эмодзи пингвина. Она посмотрела на это сообщение долгим взглядом, потом погасила экран и убрала телефон в карман. Она просидела на скамейке, наверное, час. Может, больше. Осенний холод пробрался под куртку, заставил плечи дрожать, но она не двигалась. Ей было... никак. Пустота внутри стала настолько привычной, что уже не причиняла боли — просто существовала, как существует воздух или гравитация. Иногда она думала о Хосоке. О том, как он смеялся, лёжа на асфальте с ней на руках. О том, как от него пахло сладким цитрусом. О том, как он сказал: «Я теперь профессиональный ловец Ирэн». Иногда она думала о Сокджине. О его уроках поцелуев. О его руке на её колене. О его широкой голой спине на утренней кухне. Эти два образа сталкивались в её голове, как две волны, идущие навстречу друг другу, — и она не знала, какая из них захлестнёт её первой. В какой-то момент она встала и пошла дальше. За пределы парка. Через дорогу. Мимо закрытых магазинов с опущенными железными жалюзи, мимо спящих многоэтажек с тёмными окнами, мимо редких прохожих, которые спешили домой и не обращали на неё никакого внимания. Она была невидимкой. Ей это нравилось. Ларёк стоял на углу — маленький, обшарпанный, с выцветшей вывеской «24 часа». Такие ларьки обычно держали пожилые корейцы, которым было всё равно, кому продавать — лишь бы платили. Ирэн толкнула стеклянную дверь и вошла внутрь. За прилавком сидела женщина лет шестидесяти с уставшим, ничего не выражающим лицом и крашеными в рыжий цвет волосами, отросшими у корней. Она окинула Ирэн равнодушным взглядом и вернулась к своему телефону, где шла какая-то дорама. Ирэн подошла к холодильнику. Ряды бутылок соджу — зелёные, прозрачные, с красными крышечками. Она взяла две. Потом, подумав, добавила ещё одну. Положила их на прилавок. — Паспорт есть? — спросила продавщица лениво, даже не поднимая глаз от экрана. — Дома забыла, — соврала Ирэн. Женщина хмыкнула, но ничего не сказала. Просто пробила бутылки, назвала сумму и снова уткнулась в дораму. Очевидно, ей было всё равно. Ирэн вернулась в парк. Нашла ту же скамейку, села, открутила крышку первой бутылки. Соджу пах резко, спиртово, неприятно. Она сделала глоток — жидкость обожгла горло и потекла вниз горячей дорожкой. Она скривилась, но сделала ещё глоток. И ещё. Алкоголь быстро ударил в голову — она была худой, почти ничего не ела за день, и пустой желудок впитал спирт моментально. Мир вокруг стал мягче, расплывчатее, фонари превратились в светящиеся шары, а звёзды, проступающие сквозь облака, — в размытые точки. К тому времени, как первая бутылка опустела, голова уже кружилась, а мысли стали медленными и бессвязными. Она смотрела на ночное небо, на луну — почти полную, висящую низко над горизонтом, — и думала о том, что луна, наверное, тоже одинока. Висит там одна, в окружении звёзд, которые слишком далеко, чтобы с ними можно было поговорить. Красивая, яркая — и совершенно одна. «Я как луна», — подумала она пьяно и тут же усмехнулась собственной глупости. Слишком пафосно. Слишком по-подростковому. Но в этом и была правда — она была подростком. Несмотря ни на что. Несмотря на Сокджина, на траву, на поцелуи, на шрамы. Ей было шестнадцать. И она сидела одна ночью в парке и пила соджу, потому что не знала, как по-другому справиться с тем, что творилось у неё внутри. Она допила вторую бутылку, и мысли её потекли совсем уже медленно и бессвязно, как густой сироп. В какой-то момент она поняла, что сидит на скамейке и глупо улыбается, сама не зная чему. Она вспомнила Хосока — его дурацкие сообщения, его эмодзи с китами и пингвинами, его вечно взлохмаченные волосы. Интересно, что бы он сказал, если бы увидел её сейчас? Наверное, что-нибудь глупое. Или просто сел бы рядом и начал болтать — о танцах, о музыке, о чём угодно. Он не стал бы читать нотаций, не стал бы кричать, не стал бы бить по щекам. Он бы просто... был рядом. И от этой мысли становилось тепло. Когда голова закружилась уже совсем сильно, она встала со скамейки. Третью бутылку она так и не открыла — оставила стоять на скамейке, как подношение ночи. Ноги немного заплетались, но идти было можно. Она пошла. Пирс был тем же, что и в прошлый раз. Старые деревянные доски, местами подгнившие, бетонные опоры, позеленевшие от водорослей, одинокий фонарь, который всё так же раскачивался на ветру с жалобным скрипом. Но шторма не было. Море было спокойным — почти неестественно спокойным после того буйства, которое Ирэн видела в прошлый раз. Волны едва касались опор пирса, и их тихий плеск напоминал шёпот, а не рёв. На воде лежала лунная дорожка — серебристая, переливающаяся, словно растопленный металл, разлитый по чёрному шёлку. Она тянулась от самого горизонта до края пирса, и казалось, что по ней можно дойти прямо до луны — если хватит смелости. Или глупости. Ирэн прошла по скрипучим доскам до самого конца. Села на край пирса, свесив ноги, и уставилась на лунную дорожку. Вода мерно колыхалась внизу, и от её движения отражение луны дробилось на тысячи маленьких лун, которые танцевали на поверхности, собирались вместе и снова разбегались. Это было красиво. По-настоящему красиво — той красотой, от которой щемило в груди и хотелось плакать. Но плакать она не могла — алкоголь притупил эмоции, оставив только странную, меланхоличную нежность ко всему сущему. «Хосок бы оценил», — подумала она. Он любил море. Он любил шторм, но, наверное, и штиль тоже. Он вообще, кажется, любил всё — и в этом было его главное отличие от неё. Он впитывал мир, а она от него пряталась. Она легла на доски пирса. Они были холодными и жёсткими, но ей было всё равно. Алкоголь согревал изнутри, а куртка хоть как-то защищала от вечерней прохлады. Она легла на спину, раскинув руки в стороны, и уставилась в небо. Звёзды. Много звёзд. Гораздо больше, чем обычно видно из города, — здесь, на пирсе, вдали от ярких огней, они проступали отчётливее. Она нашла Большую Медведицу, потом Полярную звезду. Остальные созвездия она не знала. Надо было когда-нибудь выучить. Голова кружилась, и звёзды над ней тоже кружились, как в планетарии. Она представила, что Земля — это тоже просто звезда, маленькая и незначительная, плывущая в бескрайнем космосе. И все её проблемы, все её боли, все её шрамы — они ещё меньше. Пылинки на пылинке. Эта мысль должна была её утешить, но вместо этого ей стало ещё более одиноко. Она не знала, что в этот самый момент мать набирала номер отца. Мать вернулась с работы поздно — у неё была смена в круглосуточном магазине, где она подрабатывала по выходным, — и обнаружила, что Ирэн нет дома. Сначала она не придала этому значения — думала, что дочь задерживается у отца. Но когда часы показали одиннадцать, потом полночь, потом час ночи, она начала звонить. Сначала Ирэн — гудки шли, но трубку никто не брал. Потом отцу. — Где она? — голос матери был резким, истеричным, без всяких предисловий. — Она должна была вернуться от тебя! Где моя дочь?! Отец, разбуженный звонком, спросонья не сразу понял, что происходит: — Она ушла от меня в девять. Я думал, она поехала к тебе. — Она не приехала! Её нет! Я звоню ей — она не отвечает! Это ты виноват! Это ты со своей Хэвон довёл её! Ты всегда... Дальше пошла та же перепалка, что и всегда — взаимные обвинения, крики, оскорбления, — но оба были напуганы. По-настоящему напуганы. Ирэн пропала. Их дочь пропала. Никто не знал, где она. И оба подсознательно понимали, что виноваты в этом оба. Отец, повесив трубку после очередного раунда криков с матерью, набрал Сокджина. — Сокджин, — голос его был напряжённым, почти паническим, — Ирэн пропала. Она ушла от меня часов в девять вечера, и до сих пор нигде нет. Мать говорит, что она не возвращалась домой. Ты не знаешь, где она может быть? Сокджин на другом конце провода замер. Внутри него что-то холодно и неприятно сжалось. Он вспомнил, как высадил её у дома отца, как она пошла к подъезду — маленькая, сгорбленная, в своём старом чёрном свитере. Он должен был забрать её вечером. Он обещал. Но она не позвонила. — Я не знаю, — ответил он, и его голос был спокойным, слишком спокойным для такой ситуации. — Но я её найду. Он набрал её номер. На пирсе, в кармане куртки Ирэн, зажёгся экран телефона. Вибрация прошла сквозь ткань, и она, вынырнув из полудрёмы, попыталась достать его. Пальцы не слушались — замёрзли, захмелели, стали неуклюжими. Она вытащила телефон, увидела на экране имя «Сокджин» и попыталась нажать «принять». Но пальцы соскользнули. Телефон выпал из её руки, стукнулся о деревянный настил, подпрыгнул и, прежде чем она успела его поймать, провалился в щель между досками. Она услышала тихий всплеск — даже не всплеск, а так, короткий звук, с которым небольшой предмет уходит под воду, — и всё стихло. Ирэн села, свесилась с пирса и посмотрела вниз. Вода была тёмной, почти чёрной, и ничего не было видно. Никаких следов телефона. Он исчез — так же, как исчезали люди из её жизни. Был — и нет. Она должна была запаниковать. Должна была вскочить, закричать, побежать куда-то за помощью. Телефон — это была её связь с миром. Единственный способ позвать на помощь. Единственный способ связаться с Сокджином. С Хосоком. Хосок. Она больше не могла ему написать. Не могла получить его дурацкое сообщение с пингвином или китом. Не могла ответить на его «Эй, ты как?». Не могла услышать, как он зовёт её на встречу — без зоопарков, без падений, просто так. Эта мысль пронзила её острее, чем ожидалось. Она вдруг осознала, что эти сообщения — маленькие, глупые, полные эмодзи и грамматических ошибок — были единственным, что связывало её с нормальным миром. С миром, где люди смеялись над падениями в воду, ходили в зоопарки и пахли сладким цитрусом. И теперь эта связь оборвалась. Ей стало грустно. Но не настолько, чтобы заплакать. Алкоголь всё ещё держал эмоции в узде, превращая острую боль в тупую, ноющую. Она легла обратно на доски. Звёзды всё так же кружились над ней — равнодушные, вечные. Она закрыла глаза. Утро наступило серым, холодным, безжалостным. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало светлеть, окрашиваясь в грязно-розовые тона. Ирэн открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Спина затекла от сна на жёстких досках, пальцы онемели от холода, голова гудела, а во рту был привкус дешёвого соджу пополам с солью — видимо, морские брызги всё же долетали до пирса даже в штиль. Она села, поморщилась от боли в висках и огляделась. Пирс. Море. Утро. Она была жива. Она провела всю ночь на улице — и выжила. Она встала на ноги, пошатнулась, ухватилась за перила и медленно, осторожно пошла к берегу. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью. Ей было холодно, её тошнило, и она мечтала только об одном — добраться до постели и уснуть. Она не знала, который час. У неё не было телефона. Но она знала дорогу домой. Путь до дома занял, наверное, час — она не могла идти быстро, слишком замёрзла и ослабела. Но она шла. Просто переставляла ноги — шаг за шагом, квартал за кварталом. Мимо просыпающегося города, мимо открывающихся кафе, мимо первых прохожих, спешащих на работу и не замечающих бледную, измученную девушку в мятой одежде. Дверь своей квартиры она открыла ключом, который, к счастью, остался в кармане куртки. В прихожей горел свет — тусклый, жёлтый, — и пахло сигаретами. Мать не спала. Она сидела на кухне, обхватив себя руками, и смотрела на свой телефон, лежащий на столе. Когда дверь открылась, она вскинула голову, и её лицо — осунувшееся, постаревшее за эту ночь на десять лет — исказилось целым спектром эмоций: облегчение, ярость, страх, отчаяние. — Ты... Мать вскочила со стула и в три шага оказалась рядом с ней. Пощёчина обрушилась на щёку Ирэн — звонкая, хлёсткая, горячая. Голова дёрнулась в сторону, и в ушах зазвенело. — Где ты была?! — голос матери сорвался на крик, на визг, на что-то нечленораздельное. — Я всю ночь не спала! Я звонила в полицию! Я звонила твоему отцу! Я думала, ты умерла! Ты... от тебя пахнет алкоголем! Ты пила?! Ты пила, да?! Ты напилась и где-то шлялась?! Ирэн молчала. Она стояла, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела в пол. Она не оправдывалась. Не кричала в ответ. Не плакала. Просто стояла и молчала, потому что слова всё равно ничего не меняли. Мать замолчала так же внезапно, как и взорвалась. Её плечи задрожали. Губы скривились. И вдруг она притянула Ирэн к себе — резко, судорожно — и обняла. Крепко. До боли. Она прижимала дочь к своей груди, и её тело сотрясалось от рыданий. — Я думала, ты умерла, — шептала она сквозь слёзы, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я думала, ты умерла, как твой... как ты могла... моя девочка... моя маленькая девочка... Ирэн стояла в её объятиях, как деревянная кукла, безвольно опустив руки. Она не обнимала в ответ. Она не плакала. Она просто ждала, когда это закончится. Потому что она знала: «тёплая фаза» матери не продлится долго. Она всегда заканчивалась одинаково — обвинениями, криками, белым вином. Так и случилось. Через пять минут мать отпустила её, вытерла слёзы и тут же схватила телефон. Она набрала отца, и её голос снова стал резким, пронзительным: — Она вернулась! Да, вернулась! Но от неё пахнет алкоголем! Это ты! Это ты довёл её! Твоя Хэвон, твои выходные, твоё обращение! Ты сломал нашу семью, а теперь ты ломаешь нашу дочь! Если с ней что-то случится, это будет на твоей совести! Ирэн не стала слушать дальше. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь, упала на кровать и закрыла глаза. Крики матери за стеной сливались в белый шум — такой же привычный, как шум дождя или гул машин за окном. Она не думала ни о чём. Не думала об отце. Не думала о Сокджине. Не думала о Хосоке. Не думала о телефоне, лежащем на дне моря — маленьком серебристом прямоугольнике, который хранил переписку с человеком, пахнущим сладким цитрусом. Она просто уснула — глубоко, без сновидений, без пробуждений. Тело взяло своё, отключив сознание от реальности, и реальность эта, к счастью или к сожалению, никуда не делась. Она ждала её за порогом сна — терпеливо, неумолимо, как море ждёт у пирса. Но пока Ирэн спала. И во сне не было ни боли, ни вины, ни лезвия, ни пощёчин. Только темнота. Только тишина. Только покой.