Лисичка

iravod - Blood Orange - Champagne Coast | sped up

Солнце в это утро было совершенно особенным. Оно не просто светило — оно заливало комнату сквозь неплотно задёрнутые, выцветшие шторы, рисовало на стенах длинные, дрожащие золотые полосы и заставляло миллионы крошечных пылинок в воздухе танцевать, словно крошечные звёзды в каком-то зачарованном, невидимом глазу балете. Ноябрь за окном притворялся ранней осенью: лужи, оставшиеся после ночного дождя, блестели, как зеркала, отражая пронзительно голубое, без единого облачка небо. Воздух, проникающий в приоткрытую форточку, был чистым, прохладным и пах прелыми листьями, влажной землёй и чем-то сладким — как будто где-то рядом, за углом, пекли хлеб с корицей. Деревья за окном стояли почти голые, но на ветках ещё дрожали последние, самые упрямые оранжевые и жёлтые листья, которые никак не хотели сдаваться осени. Союн проснулась не от будильника, не от шума машин за окном, а от того, что кто-то щекотал ей нос. Ощущение было лёгким, почти невесомым — словно крыло бабочки коснулось кожи. Она сморщилась, недовольно завозилась, перевернулась на другой бок, пытаясь спрятаться, но щекотка последовала за ней. Она чихнула и наконец открыла глаза. Тэхен лежал рядом, опираясь на локоть, подперев голову рукой, и смотрел на неё с таким выражением, словно она была восьмым чудом света. В его пальцах была зажата длинная рыжая прядь её волос — он только что водил самым кончиком этой пряди по её лицу, по носу, по щекам, по губам. Его глаза, ещё немного сонные, но уже тёплые и искрящиеся, были полны какого-то тихого, спокойного счастья. На губах играла та самая нахальная, но сейчас удивительно мягкая улыбка. — Доброе утро, лисичка, — сказал он, и в его низком, ещё хрипловатом после сна голосе было столько тепла и нежности, что она тут же забыла о том, что он её бесцеремонно разбудил, и о том, что хотела возмутиться. — Ты что творишь? — пробормотала она, пытаясь натянуть одеяло на голову и спрятаться от яркого солнца. — Который час вообще? Дайте поспать. — Почти десять, — он легко, играючи перехватил край одеяла и не дал ей спрятаться, стянув его вниз. — И я ничем таким не занимаюсь. Просто любуюсь. Это не запрещено законом. — Чем тут любоваться? — она всё ещё хмурилась, хотя внутри, где-то глубоко, уже разливалось предательское тепло. — У меня волосы в разные стороны торчат, и глаз, наверное, опух после сна. — У тебя нос смешной, когда ты спишь, — сообщил он доверительным, заговорщическим тоном, словно делился величайшим секретом. — Он дёргается. Вот так, — он изобразил пальцами. — Как у кролика. Маленького рыжего кролика, которому снится, что он нашёл целое поле морковки. — У меня не дёргается нос! — она резко села на кровати, возмущённая до глубины души. Одеяло сползло с плеч, и она тут же пожалела об этом — в комнате было прохладно. — Дёргается, — он кивнул с абсолютно серьёзным лицом, но глаза его смеялись. — Я полчаса наблюдал. У меня есть доказательства — я хотел снять видео на телефон, но пожалел тебя. Решил, что ты меня убьёшь. — Правильно решил. Она схватила подушку и запустила в него. Подушка попала точно в цель — в его смеющееся лицо, — и он даже не попытался увернуться. Вместо этого он поймал подушку, отбросил её куда-то в сторону, на пол, и, воспользовавшись моментом, пока она была безоружна, притянул её к себе, обхватив обеими руками, как медведь. От него пахло сном, теплом и чем-то родным. — Попалась, — прошептал он ей в самое ухо, и его дыхание пощекотало кожу. — Подлый приём, — пробормотала она, но даже не попыталась вырваться. В его объятиях было слишком тепло и уютно, и весь остальной мир мог подождать. — Сегодня воскресенье, — сказал он, целуя её в макушку и вдыхая запах её волос. — Воскресенье — это священный день. День, когда нельзя делать ничего важного. И у меня есть гениальная, потрясающая, великолепная идея. Слушай и запоминай. — Какая? — она всё ещё пыталась притворяться сонной и недовольной, но уголки губ уже предательски ползли вверх, выдавая её с головой. — Мы сегодня никуда не пойдём. Вообще. Никаких дел, никаких встреч, никаких звонков от Намджуна с очередной срочной проблемой, которую нужно решать вчера. Никакого «Августа», никакого грохочущего баса. Никакого Чонгука, который врывается без стука с вопросом «где моя сестра». Только ты, я и... — он сделал театральную, драматическую паузу, подняв указательный палец к потолку, — завтрак в постель. Союн приоткрыла один глаз и скептически посмотрела на него. — Ты умеешь готовить? Я что-то не припомню. — Я умею заказывать пиццу, — ответил он с абсолютно серьёзным, невозмутимым лицом. — Это особый навык, между прочим. Не каждый может. — Пицца — это не завтрак. Это даже не еда, если подумать. Это... фастфуд. Вредный. На завтрак едят кашу. Овсяную. Или омлет с помидорами. Или тосты с авокадо. — Пицца, — перебил он её, жестом останавливая поток возражений, — это универсальная еда. Она существует вне времени и пространства. Вне рамок, условностей и диетических рекомендаций. Пиццу можно есть на завтрак, на обед, на ужин и на... послеужин. Это доказано наукой. — Какой наукой? — она приподняла бровь. — Наукой по имени Вэй. Очень уважаемый учёный, между прочим. У него есть степень. И грамота. — Какая степень? — Степень уверенности. И грамота за первое место по поеданию пиццы. Она рассмеялась — легко, свободно, и смех этот разлился по комнате, как солнечный свет. Она потянулась, чувствуя, как хрустят косточки после сна, и села, скрестив ноги. Её рыжие волосы торчали во все стороны, как воронье гнездо, на щеке был красный след от подушки, а глаза всё ещё слипались, но она была счастлива. Просто счастлива. Без причины. Без повода. Просто потому, что наступило воскресенье, за окном сияло солнце, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, был он — тёплый, сонный, лохматый, без футболки, с этой своей дурацкой улыбкой. — Ладно, — сказала она, сдаваясь и поднимая руки. — Уговорил. Давай свою универсальную пиццу. Но с одним условием: потом мы идём гулять. Посмотри, какое солнце за окном. Я не хочу весь день просидеть в четырёх стенах, это преступление против природы. — Замётано, — он чмокнул её в кончик носа — быстро, легко, — и потянулся за телефоном. — Пицца будет через сорок минут. Успеешь в душ? — Успею. Если ты не будешь меня отвлекать. — Я? Отвлекать? — он прижал руку к голой груди в притворном, театральном возмущении. — Никогда. Я сама невинность. Она бросила на него многозначительный, полный скепсиса взгляд и скрылась в ванной. Через час они сидели на диване и ели пиццу прямо из картонной коробки, стоящей на журнальном столике. Пицца была с пепперони, расплавленным тягучим сыром и грибами, и вкуснее завтрака в её жизни, кажется, не было никогда. Тэхен рассказывал какую-то дурацкую, совершенно безумную историю про то, как они с Хосоком однажды решили приготовить «романтический ужин» для девушек — это было ещё до неё, в другой жизни, — и в итоге чуть не спалили кухню, потому что Хосок решил, что оливковое масло можно наливать прямо в открытый огонь, «для аромата». Она смеялась так, что кусок пиццы чуть не вылетел у неё изо рта, а на глазах выступили слёзы. Ей приходилось прикрывать рот ладонью и делать паузы, чтобы прожевать. — И что было потом? — спросила она, отсмеявшись и вытирая выступившие от смеха слёзы. — Потом пришёл Юнги, — продолжил Тэхен, всё ещё ухмыляясь и откусывая пиццу. — Открыл дверь своим ключом, заходит на кухню, а там дым столбом, Хосок с обгоревшей бровью и в фартуке, я весь в муке, на полу лужа масла, и пожарная сигнализация орёт. Он постоял секунду, посмотрел на нас этим своим коронным взглядом — знаешь, как он умеет, — вздохнул и сказал: «Я всегда знал, что вы идиоты. Но не думал, что настолько». А потом развернулся и ушёл. Даже не помог. — Классический Юнги. — Абсолютно. Я потом ещё неделю отмывал потолок. Они доели пиццу, вытерли руки бумажными салфетками, и Тэхен уже собирался включить какой-то фильм и остаться на диване, но Союн решительно встала, сбрасывая плед. — Мы договаривались, — напомнила она строго, уперев руки в бока. — Гулять. Солнце ждёт. — Солнце никуда не денется, — попытался возразить он, лениво потягиваясь. — Оно большое и горячее. Ему миллиарды лет. Подождёт. — Солнце — да. А воскресенье — нет. Воскресенье кончится, а ты так и просидишь на диване. Давай, поднимай свою ленивую задницу. — Командирша, — проворчал он, но послушно встал. Они оделись в тёплое — она надела свою старенькую, но любимую ветровку и замоталась шарфом до самого носа, он накинул неизменную кожаную куртку, поправил на голове чёрную бандану. Она взяла его под руку, и они вышли из подъезда в этот сияющий, хрустальный осенний день. Улицы были мокрыми после ночного дождя, и огромные лужи блестели, отражая солнце и голубое небо, как осколки зеркала. Ветер был прохладным, но приятным — он не пробирал до костей, а лишь слегка румянил щёки. Они шли, держась за руки, переплетя пальцы, и их шаги были неспешными, ленивыми — такими, какими они бывают только в воскресенье, когда некуда спешить. Они миновали продуктовый магазин «Продукты 24» — тот самый, где когда-то он заплатил за её лапшу, а она потом злилась и шипела на него, как дикая кошка. Прошли мимо старого, давно закрытого кинотеатра «Космос» с заколоченными фанерой витринами и облупившейся вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы. Свернули в тихие дворы, мимо ржавых гаражей и покосившихся заборов, и вышли к небольшому парку на окраине района. В парке было пусто и удивительно, звеняще тихо. Деревья стояли почти голые, растеряв большую часть листвы, но под ногами ещё шуршали целые груды опавших листьев — оранжевых, жёлтых, багряных, — которые никто не убирал. Союн нарочно шла по ним, и ей нравилось, как они шуршат под кедами. Где-то вдалеке, за деревьями, лаяла собака, а на старом, заросшем ряской пруду, который находился в центре парка, ещё плавали утки. Они держались стайкой, кружа по воде и оставляя за собой расходящиеся круги. — Смотри, — сказала Союн, останавливаясь у края пруда и указывая на воду. Её глаза загорелись. — Утки ещё не улетели на юг. Я думала, они уже все улетели. — Хочешь их покормить? — спросил Тэхен, глядя на уток. — У нас нет хлеба. Надо было взять с собой батон. — У меня есть чипсы, — он достал из кармана куртки помятую, полупустую пачку, которую, видимо, прихватил с дивана. — Чипсы нельзя уткам! — она возмутилась. — Почему нельзя? — Им вредно! Они от этого болеют! — Откуда ты знаешь? Ты что, утка? — он приподнял бровь и скрестил руки на груди. Она закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок, но не смогла сдержать улыбку. Он иногда был невыносим, но именно за это она его и любила. Они всё же подошли к самому краю пруда. Вода была тёмной, холодной на вид, и в ней отражалось небо и голые ветки деревьев. Утки плавали кругами, совершенно не обращая на них внимания. Союн стояла у воды, засунув руки в карманы, и просто смотрела на них, чувствуя, как солнечные лучи греют лицо. Тэхен стоял чуть позади и смотрел не на уток, а на неё. На то, как ветер треплет её рыжие волосы. На то, как она хмурится, когда утка ныряет под воду. На то, как она улыбается, когда утка выныривает обратно. — О чём думаешь? — тихо спросил он, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. — О Чонгуке, — честно ответила она, не отрывая глаз от уток. — О том, как мы в детстве ходили в этот парк. Ещё когда родители были... ну, ты понимаешь. Он катал меня на плечах, а я бросала уткам хлеб. И он рассказывал мне сказки. Говорил, что утки — это на самом деле заколдованные принцы, которые ждут, когда их расколдуют. Мне было лет шесть. Я верила. Тэхен улыбнулся, и от этой улыбки у неё потеплело на душе. Он обнял её за плечи и притянул к себе. — Может, он был прав, — сказал он задумчиво. — Может, вон та утка, с зелёной головой — реально заколдованный принц. — Тогда он какой-то не очень, — она хмыкнула. — Слишком толстый. — У принцев тоже бывает лишний вес. Это не дискриминация. Она рассмеялась и ткнула его локтём в бок. Они пошли дальше по аллее, шурша листьями. Союн пинала самые большие кучи, и листья разлетались в стороны, словно салют. Тэхен шёл чуть позади и смотрел на неё. На то, как она, забыв обо всех своих проблемах, ведёт себя как ребёнок. На то, как солнце запутывается в её волосах. На то, как она смеётся, когда лист прилипает к её ботинку. Они дошли до детской площадки. Той самой. Старые, ржавые качели сиротливо болтались на ветру, издавая жалобный, пронзительный скрип. Песочница давно превратилась в гигантскую пепельницу, усеянную окурками и пробками. Но сейчас, в солнечном свете, даже это место казалось почти красивым. — Помнишь? — спросил Тэхен тихо, кивая на лавочку, одиноко стоящую в стороне. — Помню, — ответила она. — Ты тогда дал мне свою толстовку. И держал зонт, хотя сам промок до нитки. Я думала: «Какой странный парень. Гопник, а зонт носит». — Я всегда был джентльменом, — он усмехнулся. — Просто никто этого не замечал. — Я заметила. Она вдруг повернулась, встала на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстро, легко. А потом, схватив за руку, потащила к качелям. — Давай качаться! — Мы разве не взрослые люди? — он сделал вид, что сомневается. — Взрослые люди качаются на качелях. Это научный факт. Она села на одни качели, он — на соседние, и они начали раскачиваться. Сначала медленно, невысоко, но потом всё сильнее и сильнее. Ветер свистел в ушах, солнце слепило глаза, цеплялось за кроны деревьев, и на какой-то момент — всего на несколько секунд — Союн почувствовала, как её сердце замирает в груди от этого простого, детского ощущения полёта. Она запрокинула голову назад, к небу, и засмеялась — громко, от души, как не смеялась уже много лет. Тэхен смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, щемящее, почти болезненное чувство. Он любил её. Любил так сильно, что иногда сам пугался этой силы. Они качались ещё немного, а потом, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, слезли с качелей и пошли обратно. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. — Замёрзла? — спросил он, беря её за руку. — Немного. — Тогда пошли домой. Я сварю чай. — И пицца ещё осталась. — Это ты сейчас назвала пиццу завтраком? — Я передумала. Пицца — универсальная еда. — Вот видишь, — он усмехнулся. — Наука Вэя работает. Они вошли в подъезд, поднялись на свой пятый этаж, и квартира встретила их теплом и запахом дома. Союн скинула мокрые кеды, Тэхен повесил куртку на крючок. Через десять минут они уже сидели на диване, пили горячий чай с лимоном и доедали остывшую, но всё ещё вкусную пиццу. За окном медленно гас закат, и первые звёзды зажигались в темнеющем небе. — Спасибо тебе, — сказала она тихо, прижимаясь к его плечу. — За что? — он повернул голову и посмотрел на неё. — За сегодня. За то, что ты качался со мной на качелях, хотя ты крутой и взрослый. За то, что пытался покормить уток чипсами. За то, что слушал мои детские воспоминания и не смеялся. За всё. Он ничего не ответил. Просто обнял её крепче и уткнулся носом в её волосы. За окном опускалась ночь, в комнате было тепло и тихо, а где-то в парке на окраине района, на старом пруду, плавали утки — заколдованные принцы, которых никто так и не расколдовал.