Лисичка

LISA - Dream Прошло три месяца. Три долгих, наполненных, исцеляющих месяца. За окном стоял конец февраля — холодный, ясный, с хрустящим снегом под ногами и голыми ветвями деревьев, которые тянулись к бледному зимнему солнцу, как руки, молящие о тепле. Но в их новой квартире было тепло. Уютно. По-домашнему. Они переехали в январе— Хосок настоял. Старая квартира на седьмом этаже была слишком тесной, слишком мрачной, слишком полной воспоминаний о тех тёмных днях, когда Ирэн лежала на его диване с перевязанным запястьем, а он сидел рядом и боялся уснуть. Теперь у них была новая — более просторная, светлая, с большими окнами и настоящей спальней, а не просто углом с матрасом. Они выбирали её вместе: Ирэн критично осматривала стены и сантехнику, Хосок дурачился, заглядывал в шкафы и спрашивал, поместится ли там его коллекция дурацких толстовок. В итоге они выбрали квартиру на четвёртом этаже с видом на парк, и теперь она была их домом. По-настоящему их. Ирэн стояла перед зеркалом в ванной и разглядывала себя. Отражение всё ещё иногда удивляло её. За три месяца она набрала вес — Хосок, верный своему обещанию, откармливал её методично и с энтузиазмом. Он готовил завтраки, обеды и ужины, он приносил ей перекусы, когда она засиживалась за домашним заданием, он заказывал пиццу просто потому что «тебе нужно больше калорий, ты всё ещё слишком худая, я волнуюсь». И это работало. Её плечи перестали быть острыми, как у птицы. Ключицы больше не выступали так пугающе. На щеках появился лёгкий румянец — не тот, который она рисовала косметикой, а настоящий, живой. Но главное — её грудь. Раньше она была почти плоской, по-девичьи неоформленной, и Ирэн никогда не задумывалась об этом — ей было всё равно, она не смотрела на себя в зеркало, она не хотела смотреть. Но теперь, когда тело начало округляться, когда грудь стала заметно выделяться под одеждой, она смотрела на себя с удивлённым, почти смущённым интересом. Это была она — но другая. Более женственная. Более живая. Она вышла из душа, обернувшись одним большим белым полотенцем. Волосы — всё такие же блондинистые, но теперь ухоженные, регулярно обновляемые в салоне, — влажными прядями спадали на плечи, оставляя на коже дорожки воды. От неё пахло гелем для душа с каким-то цветочным ароматом, который она выбрала сама, и пар поднимался от её разгорячённой после горячей воды кожи. В гостиной раздавались звуки видеоигры — Хосок сидел на диване, скрестив ноги, и сражался с каким-то боссом. Его пальцы быстро бегали по джойстику, на экране мелькали яркие вспышки, а он бормотал себе под нос: — Давай, давай, уклоняйся... нет, не туда! Какой же ты тупой! Я нажал вправо, а ты пошёл влево! Кто так программирует игры?! Он был одет по-домашнему — в мягкие серые штаны и старую футболку с выцветшим логотипом какой-то танцевальной команды. Его волосы, всё такие же лохматые, торчали во все стороны, потому что он забыл расчесаться. На журнальном столике перед ним стояла открытая банка колы и валялся недоеденный рамён. Жизнь била ключом. Услышав её шаги, он на автомате поднял голову — и замер. Джойстик дрогнул в его пальцах. На экране босс добил его персонажа с особой жестокостью, и надпись «YOU DIED» замигала алым, но Хосок даже не заметил. Он смотрел на Ирэн — на полотенце, которое едва доходило до середины бедра, на её влажную кожу, на её мокрые волосы, на её плечи, на её... — Я... эм... — он сглотнул. — Привет. — Привет, — ответила она, вытирая волосы вторым полотенцем и делая вид, что не замечает его взгляда. Хосок медленно отложил джойстик в сторону. Очень медленно. Как будто любое резкое движение могло спугнуть её. Затем он демонстративно размял пальцы — хрустнул костяшками, покрутил кистями, размял шею, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. Это был вид делового человека, который собирается сделать что-то очень серьёзное. Ирэн заметила это сразу. Она слишком хорошо его знала. — Хосок, — сказала она предупреждающе. — М-м? — Что ты задумал? — Я? Ничего. Просто разминаюсь. У меня затекла шея от игры. Очень полезно разминать шею. — Ты смотришь на меня так же, как в тот раз, когда хотел стащить моё полотенце. — В тот раз я не стащил! — Ты пытался. — Но не стащил же! — он встал с дивана — медленно, как хищник, подкрадывающийся к добыче. Его губы растянулись в той самой дурацкой, неотразимой улыбке, которую она так любила и которая всегда означала, что он что-то затевает. — Хосок, — повторила она, отступая на шаг. — Ирэн, — ответил он, делая шаг вперёд. — Если ты меня тронешь... — То что? — он сделал ещё шаг. — Вызовешь полицию? — Это мой дом! — выпалила она. — Я буду кричать! — Кричи, — он уже почти не сдерживал смех. — Никто не услышит. Здесь хорошая звукоизоляция. Мы специально проверяли, помнишь? Она бросилась бежать. Понеслась через гостиную, ловко огибая журнальный столик и диван, и её мокрые пятки заскользили по ламинату. Полотенце угрожающе сползло на сантиметр, но она удержала его. Хосок рванул за ней — он двигался не так быстро, чтобы не испугать её, но достаточно ловко, чтобы сократить расстояние. Они влетели на кухню, и Ирэн, поняв, что путь к спасению отрезан, развернулась и упёрлась спиной в столешницу. Он настиг её. Его руки легли на столешницу по обе стороны от её бёдер, запирая в ловушку. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала запах колы и рамёна, чувствовала тепло его тела. Его глаза сияли — карие, золотистые, полные обожания и игривой, нежной похоти. — Попалась, — прошептал он. — Это нечестно. — В любви и на войне все средства хороши. — Это не война. — Нет, — согласился он, наклоняясь и касаясь губами её уха. — Это гораздо лучше. Его руки скользнули с столешницы на её талию, на рёбра, поднимаясь выше — медленно, мучительно медленно, — пока не легли на её грудь. Полотенце всё ещё было на месте, но его пальцы уже проникли под край, касаясь влажной, тёплой кожи. Он поцеловал её в шею — туда, где бился пульс, — и она тихо застонала, запрокидывая голову назад. Он целовал её плечи, ключицы, спускаясь ниже, а его руки тем временем продолжали своё дело — не торопясь, смакуя, наслаждаясь каждым сантиметром. Он любил её грудь — всегда любил, с самого начала, когда она ещё стеснялась и пряталась. А теперь, когда она стала более округлой, более полной, он не мог оторваться. Это было почти как наваждение. — Ты такая красивая, — прошептал он, и его губы сомкнулись вокруг её соска через ткань полотенца. Она ахнула. — Ты стала ещё красивее. Я не знаю, как это возможно. Наверное, каждый день ты становишься немного красивее, и однажды я просто ослепну. Это будет трагическая история: парень ослеп от красоты своей девушки. — Ты идиот, — выдохнула она, но её пальцы уже запутывались в его волосах, прижимая его голову к себе. — Твой идиот, — пробормотал он. Полотенце наконец соскользнуло — он ловко дёрнул за край, — и она осталась обнажённой, сидящей на кухонной столешнице. Холодный камень под бёдрами контрастировал с жаром его губ, его рук, его тела. Он целовал её — долго, глубоко, страстно, — и она отвечала с той же силой. Их языки переплетались, дыхание смешивалось, и на несколько долгих минут мир за пределами этой кухни перестал существовать. Не было ни школы, ни работы, ни проблем. Были только они. Только их любовь. Только это бесконечное, благословенное утро. Позже, когда они оба оделись и привели себя в порядок, Хосок предложил пойти гулять. — Куда? — спросила Ирэн, застёгивая новое пальто — то самое, серое, с поясом на талии, которое она купила три месяца назад и которое теперь сидело на ней идеально. — В зоопарк, — сказал он, и его глаза засияли. — У нас традиция. Мы должны ходить в зоопарк хотя бы раз в сезон. Иначе обезьяны забудут меня в лицо. — Обезьяны, наверное, до сих пор помнят, как ты орал на них. — Вот именно! Нельзя разрывать связь. Это как... дипломатические отношения. Если я перестану приходить, они подумают, что я слаб. И начнут атаку. Ты хочешь, чтобы Сеул захватила армия обезьян? — Боже, — она покачала головой, но улыбалась. — Ладно. Пойдём в зоопарк. Январский зоопарк был прекрасен. Снег лежал на крышах вольеров, на голых ветках деревьев, на пустых скамейках, и каждое животное выглядело по-особенному уютно в своей зимней шкуре. Посетителей было мало — не сезон, — и казалось, что весь зоопарк принадлежит только им. Ирэн бегала от вольера к вольеру, как ребёнок, и её глаза сияли. Она останавливалась у каждого животного, разглядывала его и комментировала: — Посмотри на этого медведя! Он такой пушистый! О боже, он зевает! Хосок, ты видел, как он зевает?! — Видел. Очень впечатляюще. — А лисы! Ты посмотри, какие они рыжие! Они как... как Союн! У неё такие же волосы! Надо будет ей рассказать. Она обрадуется, наверное. Или обидится. Я не знаю. Лисы — это комплимент? — Я думаю, это зависит от контекста, но Вэй её именно так и называет, — ответил Хосок, но она уже бежала дальше — к вольеру с пингвинами. У пингвинов она провела особенно много времени — сидела на корточках и смотрела, как они вперевалку ходят по льду, падают в воду, снова вылезают. Она смеялась, когда один из них поскользнулся и шлёпнулся на пузо, и этот смех был самым тёплым звуком во всём парке. Хосок смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась. Три месяца назад она почти не улыбалась. Три месяца назад она прятала шрамы и отводила глаза. А теперь — теперь она бегала по зоопарку, называла лис милыми и смеялась над пингвинами. Она была той же Ирэн — но обновлённой. Исцелённой. Счастливой. — Я пойду за сладкой ватой, — сказал он. — Тебе какую? — Розовую! — крикнула она от пингвинов. Он пошёл к киоску и встал в небольшую очередь. Сладкая вата была частью традиции — в прошлый раз они ели её на скамейке и обсуждали, может ли сахар быть отдельной пищевой группой. Он заказал две порции и уже собирался возвращаться, когда увидел это. У вольера с пингвинами, где только что стояла Ирэн, теперь появился парень. Высокий, симпатичный, примерно его возраста, в модном пальто и с волосами, уложенными в аккуратную причёску — явно не из дешёвой парикмахерской. Он стоял рядом с Ирэн и что-то говорил ей, слегка наклонив голову. Его поза была уверенной, расслабленной — так стоят люди, которые привыкли, что им не отказывают. И Ирэн — его Ирэн — улыбалась ему. Она не смеялась, не кокетничала, но она улыбалась. Вежливо. По-доброму. И что-то говорила в ответ, качая головой. Хосок замер. Сладкая вата — две пушистые розовые тучи на палочках — застыла в его руках. Он почувствовал, как внутри него поднимается странное, забытое чувство. Не ярость. Не злость. Ревность. Мелкая, дурацкая, иррациональная ревность. Он доверял Ирэн — полностью, безоговорочно. Но этот парень... этот парень смотрел на неё. И она ему улыбалась. Раньше она могла улыбаться только ему. Только Хосоку. Потому что все остальные люди в её жизни либо предавали её, либо пугали её, либо причиняли боль. А теперь она могла улыбаться незнакомому парню в зоопарке. Это было... здорово. Разумеется, это было здорово. Это означало, что она исцелилась. Что она больше не боится мира. Что она открыта людям. Но всё равно. Всё равно это царапало. Он подошёл к ним — быстрым шагом, с самой широкой из своих улыбок, — и встал рядом с Ирэн. — Привет! — сказал он громче, чем нужно. — Я принёс сладкую вату. Розовую, как ты просила. Парень обернулся, оценил ситуацию — высокий лохматый чувак с двумя порциями сладкой ваты, явно имеющий на девушку какие-то права, — и вежливо отступил. — О, извини, — сказал он Ирэн. — Я не знал, что ты не одна. Приятно было поговорить. — Мне тоже, — ответила она, всё ещё улыбаясь. Парень кивнул и ушёл — не оглядываясь, но явно слегка разочарованный. Хосок проводил его взглядом, потом повернулся к Ирэн и протянул ей сладкую вату. — Кто это? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Просто парень, — ответила она, отрывая кусочек ваты и отправляя в рот. — Спрашивал номер. Я сказала, что у меня есть парень. — А, — он кивнул. — Хорошо. — Хосок. — Что? — Ты ревнуешь. — Я? Нет. С чего ты взяла? — У тебя уши покраснели, — она ткнула пальцем в его ухо. — Они всегда краснеют, когда ты ревнуешь. И ещё ты стоишь так, будто сейчас начнёшь танцевать. Когда ты нервничаешь, ты начинаешь переступать с ноги на ногу. Он посмотрел вниз — и правда, его правая нога отбивала какой-то ритм. — Ладно, — признался он. — Капельку. Совсем чуть-чуть. Но это здоровая ревность. Это не та ревность, когда запирают на кухне и не выпускают. Это та ревность, когда я просто... ну... хочу, чтобы все знали, что ты моя. — Я твоя, — сказала она просто. — Правда? — Правда. Я твоя, и ты мой, и никакой парень в модном пальто этого не изменит. Он выдохнул и улыбнулся — на этот раз искренне, без тени ревности. — Знаешь, что? — сказал он. — Я рад, что ты ему улыбнулась. — Правда? — Да. Раньше ты не могла улыбаться никому. Вообще. Ты смотрела на людей так, будто они все хотели тебя обидеть. А теперь... теперь ты можешь улыбаться незнакомым парням. Это значит, что ты больше не боишься. Это хорошо. Это очень хорошо. Она посмотрела на него — на его лохматые волосы, на его дурацкую улыбку, на его покрасневшие от холода щёки, на сладкую вату, которую он всё ещё держал в руке, — и почувствовала, как её сердце переполняется любовью. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Ты говоришь это каждый день. — И буду говорить. Пока ты не перестанешь краснеть от этого. — Тогда ты будешь говорить это вечно. Потому что я всегда краснею. Она засмеялась и поцеловала его в щёку. А потом они пошли дальше по заснеженному зоопарку, держась за руки, и сладкая вата таяла у них на языках.

***

ORGAVSM – My Good Boy Ночь опустилась на их новую квартиру тихо и мягко, укрывая комнаты тёмным бархатом, пронизанным серебристым светом луны. За окном падал редкий февральский снег — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе и беззвучно ложились на подоконник, на голые ветки деревьев, на спящий парк вдалеке. В спальне горел только маленький ночник на прикроватной тумбе — тёплый, оранжевый, отбрасывающий на стены мягкие тени. Они только что легли. Ирэн уже устроилась на своей половине кровати, свернувшись калачиком под одеялом, и её веки тяжелели. День был долгим и хорошим — зоопарк, прогулка, смех, сладкая вата, — и теперь её тело просило отдыха. Она почти провалилась в дрёму, когда почувствовала его ладонь на своём бедре. — Хосок, — пробормотала она, не открывая глаз. — Мы только что легли. Ты не можешь хотеть спать? Я хочу спать. — Я не хочу спать, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание было горячим, щекочущим. — Я хочу тебя. Его пальцы скользнули выше — от бедра к талии, от талии к животу, медленно, невесомо, едва касаясь. Она знала этот жест. Она знала этот тон. Он был игривым, но в нём звенела та самая нотка желания, которую она выучила наизусть за три месяца их совместной жизни. — Ты ненасытный, — прошептала она, но её тело уже предавало её: по коже побежали мурашки, дыхание стало чуть более частым, а глаза, только что сомкнутые, открылись и встретились с его глазами. В полумраке они казались почти чёрными — только золотистые искорки мерцали где-то в глубине. — Я ненасытный только к тебе, — ответил он. — Обещаю, что дам тебе поспать. Потом. Намного позже. А сейчас... Он не договорил. Вместо этого он наклонился и поцеловал её — медленно, протяжно, смакуя каждое мгновение. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и она ответила, хотя всё ещё пыталась изображать сонное недовольство. Но когда его язык скользнул ей в рот, а рука легла на грудь, сжимая её через тонкую ткань ночной футболки, она перестала притворяться. Она застонала ему в губы, и он воспринял это как приглашение. — Давай снимем это, — прошептал он, потянув край её футболки вверх. Она приподнялась, позволяя ему стянуть её через голову. Футболка отправилась куда-то в темноту, и она осталась в одних трусиках. Он отбросил одеяло в сторону — она вздрогнула от прохладного воздуха, но его тело тут же накрыло её, даря тепло. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от тебя. — Я ещё ничего не сделал. — Ты существуешь. Этого достаточно. Он усмехнулся и начал целовать её — не торопясь, методично, покрывая поцелуями каждый дюйм её кожи. Шея. Ключицы. Плечи. Грудь. Он взял в рот её сосок — сначала правый, потом левый, — и его язык рисовал круги, заставляя их твердеть и сжиматься. Она зарылась пальцами в его волосы и выгнулась навстречу, чувствуя, как жар разливается по всему телу. — Хосок... — выдохнула она. — М-м? — Продолжай. — Слушаюсь, — пробормотал он, и его губы скользнули ниже — по животу, по талии, по выступающим косточкам бёдер. Он стянул с неё трусики — медленно, дразняще, — и отбросил их в ту же темноту, куда улетела футболка. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, и лунный свет рисовал на её коже серебристые узоры. — Раздвинь ноги, — попросил он. Она подчинилась. И он опустился между её бёдер. Его пальцы коснулись её сначала легко, почти невесомо, изучая, проверяя, насколько она готова. Она была готова — очень, — и он это почувствовал. Один палец скользнул внутрь, и она застонала, вцепляясь в простыни. Он двигал им медленно, ритмично, наблюдая за её реакцией, и вскоре добавил второй. Его большой палец тем временем нашёл её клитор и начал рисовать на нём маленькие, мучительно точные круги. — Тебе нравится? — спросил он, хотя знал ответ. — Да... да, продолжай... Он продолжал. Его пальцы то ускорялись, то замедлялись, доводя её почти до грани, а потом отступая назад. Это была пытка — сладкая, изысканная, невыносимая. Он издевался над ней: подводил к самому краю, она уже чувствовала, как внутри неё скручивается тугая пружина, готовая разжаться, — и в последний момент он останавливался, замедлялся, давал ей остыть ровно настолько, чтобы не дать кончить. Она стонала, ругалась, двигала бёдрами ему навстречу, пытаясь вернуть нужный ритм, но он контролировал всё. — Хосок, пожалуйста, — взмолилась она. — Я хочу... — Что ты хочешь? — Я хочу кончить. Пожалуйста. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста... — она запнулась, но желание пересилило гордость, — ...пожалуйста, дай мне кончить. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она одновременно ненавидела и обожала, — и наконец дал ей то, чего она просила. Его пальцы ускорились, его язык сменил большой палец на клиторе, и через несколько секунд она взорвалась. Оргазм прокатился по её телу горячей волной, она выгнулась дугой, вцепилась в его волосы и выкрикнула его имя. Он не останавливался — он продолжал ласкать её, пока волны наслаждения не стихли, пока она не обмякла, тяжело дыша и дрожа. — Вот так, — сказал он, поднимаясь и вытирая губы. — Теперь ты готова. — Ты... — она всё ещё не могла говорить. — Ты невыносим. — Я знаю. Но ты меня любишь. — К сожалению. Он навис над ней и поцеловал — глубоко, позволяя ей почувствовать её собственный вкус на его губах. Она обвила его шею руками и ответила с той же страстью. Но когда он уже собирался войти в неё, она вдруг упёрлась ладонями в его грудь и толкнула его на спину — неожиданно сильно, используя всё своё возросшее за три месяца тело. — Эй! — он удивлённо моргнул, оказавшись на спине. — Что это? — Моя очередь, — сказала она. — Ты достаточно издевался надо мной. Теперь я буду сверху. Он не сопротивлялся. Его глаза загорелись интересом пополам с предвкушением. Она перекинула ногу через его бёдра и села на него сверху, устраиваясь поудобнее. Её колени упёрлись в матрас по обе стороны от его торса. Она взяла его за запястья и прижала к подушке — над его головой, мягко, но твёрдо. Он позволил ей это сделать. Он хотел, чтобы она это сделала. — Вау, — выдохнул он. — Ты такая сильная. — Я много ем, — ответила она, и в её голосе послышалась улыбка. — Ты сам меня откормил. Теперь пожинай плоды. Она медленно опустилась на него — не торопясь, смакуя ощущение наполненности. Его член скользнул в неё, и она застонала, запрокинув голову. Он попытался высвободить руки, чтобы коснуться её, но она сильнее прижала его запястья к постели. — Нет, — сказала она. — Лежи смирно. Я управляю. — Ирэн... — его голос был хриплым, полным желания и восхищения. Она начала двигаться — сначала медленно, привыкая к ритму, а потом всё быстрее и увереннее. Её бёдра поднимались и опускались, она скользила по нему, чувствуя каждый дюйм внутри себя. Её грудь покачивалась в такт движениям, и он не мог оторвать от неё взгляда. Она была прекрасна — как богиня, как амазонка, как сама жизнь. Она отпустила его запястья и положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. Теперь, когда её руки были свободны, он мог бы перехватить инициативу — но он не стал. Он лежал и смотрел на неё, позволяя ей брать всё, что она хотела. Его руки легли на её бёдра, помогая ей двигаться, но не контролируя. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Ты самая красивая. Я мог бы смотреть на тебя вечно. Она ускорилась. Её стоны становились громче, дыхание — чаще. Она чувствовала, как внутри неё снова нарастает та самая волна, и на этот раз она не собиралась её сдерживать. — Я сейчас... — выдохнула она. — Давай, — прошептал он. — Кончи для меня. Я хочу это видеть. И она кончила — с громким, протяжным стоном, который перешёл почти в крик. Её тело содрогнулось, она вцепилась ногтями в его грудь и замерла на мгновение, а потом рухнула на него, обессиленная. Он перехватил инициативу — перевернул её на спину, не выходя из неё, и вошёл глубже. Теперь настала его очередь. Он двигался быстро, сильно, но всё ещё контролируя себя, следя за ней, чтобы не сделать больно. Его пальцы переплелись с её пальцами, и он прижал её руки к подушке — зеркально повторяя её собственный жест. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я так сильно тебя люблю. — Я... люблю... тебя... — её ответ оборвался новым стоном, потому что его движения стали ещё глубже. Он кончил через минуту — с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Она почувствовала, как его тело напряглось, как по нему пробежала дрожь, как его пальцы сжали её ладони. А потом — тишина. Только их дыхание. Только стук двух сердец, постепенно замедляющихся. Только снег за окном, падающий на спящий город. Он скатился с неё и лёг рядом, всё ещё тяжело дыша. Она повернулась на бок и уткнулась носом в его плечо. Несколько минут они просто лежали, наслаждаясь покоем. А потом Хосок, разумеется, открыл рот. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — я тут подумал. Если бы пингвины умели заниматься сексом в неволе, они бы, наверное, тоже любили позу наездницы. Ну, технически это было бы сложно — у них же короткие ноги, — но я уверен, что они бы попробовали. Особенно те, которые в зоопарке. Они вообще смелые ребята. Так что я не удивлюсь, если... — Хосок. — Да? — Заткнись. — Я просто говорю, что... Она схватила подушку и с размаху ударила его по лицу. Мягкий удар заставил его замолчать на полуслове, и он замер, ошарашенно моргая. — Эй! — Ты обещал дать мне поспать, — сказала она, укладывая подушку обратно. — А вместо этого ты сначала довёл меня до трёх оргазмов, а потом рассказываешь про пингвинов. Разве так можно? — Но я же... — Молчи. После секса надо молчать. Это правило. — С каких пор? — С этой минуты. Я только что его придумала. — Это нечестно! Ты не можешь придумывать правила без моего согласия! — Могу. — Она повернулась к нему спиной и натянула одеяло до подбородка. — Я доминировала. Так что правила устанавливаю я. Он замолчал. Было слышно, как его мозг лихорадочно ищет достойный ответ. Но, видимо, не нашёл, потому что через пару секунд он тихо пробормотал: — Ладно. Но завтра я расскажу тебе свою теорию о тиграх и миссионерской позе. — Спокойной ночи, Хосок. — Спокойной ночи, Ирэн. Она улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Его рука легла на её талию — тёплая, тяжёлая, успокаивающая. За окном падал снег, укрывая город белым покрывалом. В квартире было тихо, тепло и пахло любовью. И она была счастлива. По-настоящему. Безоговорочно. Навсегда.