Лисичка

𝙚𝙢𝙥𝙖𝙩𝙝𝙮 - 𝙘𝙧𝙮𝙨𝙩𝙖𝙡 𝙘𝙖𝙨𝙩𝙡𝙚𝙨 (𝙨𝙥𝙚𝙙 𝙪𝙥) ✮

Тэхен вышел из квартиры и даже не заметил, как за ним захлопнулась дверь. Он не слышал ни отчаянного крика Союн, разорвавшего тишину прихожей, ни испуганных уговоров Миён, которая пыталась удержать его, ни собственного дыхания — только оглушительный, пульсирующий, давящий на барабанные перепонки шум в ушах. Этот шум становился всё громче с каждой секундой, заглушая всё остальное. Шум ярости. Чистой, незамутнённой, всепоглощающей, животной ярости, которая застилала глаза красной, кровавой пеленой. В висках стучало так, словно сердце перебралось в голову, раздулось до невероятных размеров и теперь билось прямо в черепной коробке, пытаясь вырваться наружу. Он спускался по лестнице, перепрыгивая через три, четыре ступеньки, и его тяжёлые ботинки грохотали по бетону, разнося гулкое эхо по всему подъезду. Каждый шаг отдавался вибрацией в стенах. Он не стал ждать лифт — даже не посмотрел в его сторону. Ждать было нельзя. Каждая секунда промедления казалась предательством, ударом в спину, нарушением негласной клятвы, которую он дал себе в тот момент, когда впервые увидел её синяки. Он бежал вниз, перемахивая через пролёты, и его рука скользила по перилам, не замечая холода металла. Перед его глазами, как застывшая, навязчивая фотография, стояла одна картина, одна-единственная, от которой его внутренности скручивало в тугой, болезненный узел: Союн на пороге его квартиры. Бледная, словно первый снег, с огромными, расширенными от нечеловеческого ужаса глазами, в которых застыл отпечаток смерти. Её губы дрожали, а на тонкой, беззащитной, такой любимой шее — багровые, уродливые, чёткие следы чужих пальцев. Отпечатки подушечек. Отпечатки ногтей. Следы удушения. Его Союн. Его лисичку. Его девочку. Кто-то душил. Кто-то сжимал свои грязные пальцы вокруг её горла и смотрел, как она задыхается, как угасает свет в её глазах. И этот кто-то — её собственный отец. Человек, который должен был защищать её. Человек, который дал ей жизнь, а теперь пытался эту жизнь отнять. Тэхен вылетел из подъезда на морозный, обжигающий воздух, даже не застегнув куртку. Полы кожаной куртки развевались за его спиной, как крылья. Снег громко хрустел под ногами, разлетаясь в стороны, ветер хлестал по разгорячённому лицу, но он не чувствовал ничего — ни холода, пронизывающего до костей, ни времени, которое словно замедлилось, ни усталости, которой не было места в теле, переполненном адреналином. Он почти бежал, переходя на быстрый, размашистый, пожирающий расстояние шаг, сжимая кулаки в карманах куртки с такой силой, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с ледяной, концентрированной, стальной решимостью. Он знал адрес. Союн однажды упомянула номер квартиры — тридцать вторая, — просто так, в каком-то случайном разговоре о чём-то неважном. Тогда он даже не думал, что эта информация ему когда-нибудь пригодится. Он запомнил её машинально, автоматически, как запоминал номера телефонов и адреса клиентов — просто ещё одна цифра в голове. Третий этаж. Тридцать вторая квартира. Старая панелька в трёх кварталах отсюда. «Если бы я знал тогда, — мелькнула мысль, — зачем я запоминаю этот адрес...» Он шёл так быстро, как не ходил никогда в жизни. Никогда. Даже когда убегал от разъярённых конкурентов в Северном секторе. Прохожие шарахались от него в стороны, инстинктивно чувствуя опасность, исходящую от этого человека в распахнутой куртке, с перекошенным лицом и безумными глазами. Какая-то женщина с детской коляской поспешно отошла на другую сторону улицы, прикрывая ребёнка. Мужчина с собакой что-то крикнул вслед, но Тэхен даже не обернулся, не услышал. Мысли в его голове сузились до одной-единственной точки. До одного-единственного желания, которое пульсировало в висках. Убить. Своими руками. Медленно. За всё. За каждый синяк, который он видел на её руках в ту ночь под дождём. За каждый испуганный взгляд, который она бросала на дверь, когда слышала шаги в подъезде. За каждый раз, когда она плакала, вспоминая детство. За то, что пугалась, когда он иногда поднимал руку рядом с ней. За то, что она никогда не праздновала день рождения. За то, что в шестнадцать лет она знала слово «родитель» вместо слов «мама» и «папа». За все те ночи, которые она провела без сна, прислушиваясь, не идёт ли отец. За сегодня. За следы на её шее. За её сорванный, хриплый голос. Он вошёл в знакомый подъезд — тот самый, у которого он когда-то, сто лет назад, в другой жизни, караулил её на своей Хонде, не зная ещё ни её имени, ни её истории, ни того, кем она для него станет. Тогда он был просто наглым гопником в бандане, решившим поиграть с дерзкой рыжей школьницей. Теперь он был мужчиной, который шёл отстаивать свою женщину. Мужчиной, у которого отняли самое дорогое и который шёл это возвращать. Подъезд был таким же обшарпанным, каким и запомнился: облупленная, потрескавшаяся краска на стенах, ржавые, перекошенные почтовые ящики с выломанными замками, запах мочи из мусоропровода, въевшийся в бетон. Он поднялся на третий этаж, перешагивая через две ступеньки, не чувствуя одышки. Остановился перед дверью. Тридцать вторая квартира. Обычная железная дверь, обитая старым, выцветшим, потрескавшимся дерматином, с потускневшей золотой цифрой «32», которая висела криво. Из-за двери не доносилось ни звука. Он поднял руку и ударил кулаком в дверь — не постучал вежливо, а именно ударил. Громко. Требовательно. Так, что дверь задрожала в косяке, а с потолка в подъезде посыпалась побелка. Тишина. Шаги. Медленные, нетвёрдые, заплетающиеся, шаркающие по линолеуму. Дверь открылась — не сразу, с задержкой на несколько мучительных секунд, пока невидимые пальцы возились с замком. На пороге стоял мужчина. Высокий, грузный, с одутловатым, багровым лицом, покрытым сеткой лопнувших капилляров — классическое лицо хронического алкоголика. Маленькие, заплывшие, мутные глаза, почти полностью лишённые проблеска разума, смотрели на Тэхена без всякого интереса — только с пьяным, тупым, животным недоумением. Сальные, давно не мытые, слипшиеся в сосульки волосы прилипли ко лбу. Одет он был в старую, растянутую, когда-то белую майку с жёлтыми пятнами пота под мышками и какими-то бурыми пятнами неизвестного происхождения на груди. Изо рта за версту разило перегаром — густым, кислым, застоявшимся, смешанным с запахом дешёвого табака и гнилых зубов. Тэхен почувствовал этот запах, ударивший в нос, и его желудок сжался в рвотном спазме. Отвращение — глубокое, физическое, тошнотворное — смешалось с яростью, создавая удушающий, гремучий, взрывоопасный коктейль. — Чего надо? — пробормотал мужчина, щурясь от света на площадке и пытаясь сфокусировать мутный взгляд на лице незваного гостя. Его голос был сиплым и низким. — Ты кто такой? Чего ломишься? — Чон Минги? — голос Тэхена был тихим, неестественно ровным, почти шёпотом, но в нём было что-то такое, от чего у любого нормального человека по спине побежали бы мурашки размером с горошину. Что-то, что обещало немедленную, беспощадную расправу. — Ну я, — мужчина икнул громко, даже не попытавшись прикрыть рот. — И чё? Чего тебе надо? Бутылку принёс? Или деньги должен? Вместо ответа Тэхен схватил его за грудки обеими руками. Резко, одним молниеносным, отточенным в уличных драках движением, с неожиданной для самого себя силой, которая, казалось, удесятерилась от ярости. Пальцы мёртвой хваткой сжали засаленную, вонючую ткань майки, сминая её в кулаках, и он выволок мужчину из квартиры прямо на лестничную площадку, как выволакивают мешок с мусором. Мужчина попытался сопротивляться, но был слишком пьян, слишком расслаблен и слишком не ожидал нападения, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Его ноги заплелись, и он рухнул на грязный, холодный бетонный пол, больно ударившись локтем и затылком. — Ты чё творишь, щенок?! — заорал он, пытаясь приподняться на локтях. — Ты знаешь, кто я?! Да я тебя... — Знаю, — перебил его Тэхен, нависая над ним сверху и заслоняя собой тусклый свет лампочки. Его лицо было страшным. — Ты — мразь. Ты — кусок дерьма, который посмел поднять руку на свою дочь. Ты — труп. Ты просто ещё не понял этого. Первый удар пришёлся в челюсть. Сильный, хлёсткий, с разворота, вложенный всем телом. Голова Минги мотнулась в сторону и с глухим, тошнотворным стуком ударилась о стену, из разбитой губы брызнула кровь, заливая грязный кафель. Второй удар — в скулу, с хрустом, от которого у самого Тэхена свело костяшки. Третий — снова в лицо, в переносицу, и по бетону потекла новая струйка крови. Тэхен бил и бил, не контролируя ни силу, ни точность, не думая о последствиях, не слыша ничего, кроме собственного рваного, тяжёлого дыхания и отвратительных, влажных хрипов жертвы. Каждый удар привычной болью отдавался в его собственных костяшках, разбитых в кровь, но он не чувствовал этой боли — только ярость, которая требовала выхода, которая рвалась наружу. — Как ты посмел?! — рычал он, хватая Минги за сальные волосы и заставляя поднять голову, чтобы видеть его глаза. — Как ты посмел прикоснуться к ней своими грязными, вонючими пальцами?! Ты хоть понимаешь, что ты сделал, урод?! Она твоя дочь! Ты должен был защищать её, а ты её душил! Минги попытался вяло отбиться, поднимая руки в жалкой попытке защитить лицо, но его движения были замедленными, пьяными, неуклюжими. Тэхен просто сбил их в сторону, как назойливых мух, и нанёс ещё один удар — прямой, в нос. Раздался отвратительный влажный хруст ломающегося хряща, и кровь хлынула ручьём, заливая лицо, майку, пол. Минги закашлялся, захлёбываясь собственной кровью. — Так это ты... — прохрипел он вдруг, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. Он посмотрел на Тэхена, на его молодое, искажённое яростью лицо, на его бандану, на его одежду. — Так это ты... тот парень... Так это ты трахаешь эту мелкую дрянь?! Эту шлюху малолетнюю, мою дочурку?! Да ты... Тэхен ударил его снова — на этот раз в солнечное сплетение, сложенным кулаком, вкладывая в удар всю свою ненависть, всю свою ярость, всю свою боль. Минги согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, кашляя кровью и отплёвываясь красной слюной на бетон. Его лёгкие отказывались работать. — Ещё раз, — проговорил Тэхен ледяным, абсолютно спокойным голосом, который был страшнее любого крика, — ещё раз назовёшь её так, и я выбью тебе все зубы. По одному. Понял меня? Я буду вырывать их плоскогубцами. Я буду ломать тебе пальцы. Ты будешь молить о смерти, но я не дам тебе умереть. Понял? — Ты... ты пожалеешь об этом, — прохрипел Минги, сплёвывая густой красный сгусток на бетон. Его глаза, заплывшие от ударов, смотрели на Тэхена с ненавистью. — Ты, щенок... Я в полицию пойду... сниму побои... За избиение... Тебя посадят... надолго посадят... — Мне плевать, — отрезал Тэхен, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мне абсолютно, совершенно плевать. За избиение такого мусора, как ты, такого отброса общества, мне ничего не будет. И ты это знаешь. Таким, как ты, алкашам, которые душат собственных детей, не верят. Таких, как ты, презирают даже менты. Ты никто. Ты — пустое место. Минги вдруг захрипел — и Тэхен не сразу понял, что это смех. Страшный, больной, пьяный, клокочущий смех, от которого кровь стыла в жилах. Он поднял голову — с трудом, превозмогая боль, — и посмотрел на Тэхена снизу вверх. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни мольбы о пощаде. Только злоба. Чистая, концентрированная, двадцатилетняя злоба на весь мир, на свою жизнь, на своих детей. — А я... а я подам заявление, — прохрипел он, и его разбитые, опухшие губы растянулись в жуткой, окровавленной ухмылке. — Не за избиение, нет... Заявление, за которое тебя точно посадят. Хочешь знать, какое? За растление малолетних. Тебе же лет двадцать, да, щенок? Двадцать один? Двадцать два? А ей... ей только шестнадцать недавно стукнуло. Я знаю, я помню. Я на день рождения не пришёл, но дату помню. Сядешь, щенок. Надолго сядешь. И выйдешь оттуда другим человеком. Если выйдешь вообще. Тэхен на мгновение замер, и кулак, занесённый для следующего удара, завис в воздухе. В висках застучало с новой силой. Он знал, что этот ублюдок прав. Формально, по букве закона, это могло обернуться серьёзными проблемами. Ей шестнадцать — только исполнилось. Ему двадцать один. Разница в возрасте — и вправду статья, и полиция, если бы этот алкаш действительно подал заявление, стала бы разбираться. Не факт, что посадили бы, но нервы потрепали бы изрядно. Но в следующую секунду он вспомнил её лицо там, на пороге его квартиры. Её расширенные от ужаса глаза. Её сорванный, хриплый, неузнаваемый голос: «Он схватил меня за горло... я думала, он меня задушит... я не могла дышать». Вспомнил следы на её шее — багровые, чёткие, неоспоримые, — которые никогда не появятся от падения или несчастного случая. И ярость, которая на мгновение отступила перед холодным расчётом, накрыла его с новой, утроенной, удесятерённой силой. Он ударил снова. И снова. И снова. Он выбивал из этого человека всё, что в нём осталось — остатки совести, остатки человеческого облика, остатки жизни. — А знаешь... — говорил Минги между ударами, захлёбываясь кровью, хрипя, но продолжая ухмыляться, продолжая говорить, словно сама боль доставляла ему удовольствие, — знаешь... каково это... когда она хрипит? Какой у неё взгляд... когда она понимает, что сейчас умрёт? Как она смотрела на меня... этими своими глазищами... такими же, как у матери в молодости... Она думала, что умрёт. Правда думала. Я видел это в её глазах. Я чувствовал, как она дрожит... как её горло сжимается под моими пальцами... как она пытается вдохнуть и не может... Это было приятно... Очень приятно... Она такая хрупкая, такая слабая... такая беззащитная... и я мог сделать с ней всё, что угодно... Тэхен слышал эти слова и понимал: перед ним не человек. Даже не животное. Перед ним чудовище в человеческом обличье. Монстр, который наслаждался болью собственного ребёнка. Который получал извращённое, садистское удовольствие от её страха и беспомощности. Который не заслуживал ни жалости, ни пощады, ни права дышать с ней одним воздухом. Он снова замахнулся для удара — на этот раз целясь прямо в висок, — и этот удар, со всей вложенной в него силой, мог бы стать последним. Но его рука вдруг остановилась, схваченная сзади, словно попала в капкан. Кто-то с невероятной силой оттягивал его назад, не давая завершить начатое. Тэхен попытался вырваться, дёрнулся всем телом, но хватка была крепкой, профессиональной, железной. Кто-то второй тоже схватил его за плечи, не давая двинуться вперёд ни на сантиметр. — Вэй! Хватит! Остановись!!! Ты убьёшь его!!! — голос Чимина, напряжённый до предела, звучал где-то над ухом, прямо над ухом. — Остановись, говорю!!! Ты переходишь черту!!! — Отпустите меня!!! — Тэхен дёрнулся, как раненый, загнанный в угол зверь, пытаясь вырваться из двойной хватки. — Отпустите, я сказал!!! Вы не понимаете!!! Этот ублюдок... он душил её!!! Он чуть не убил её!!! Он только что сказал, что ему это понравилось!!! Понравилось, слышите?! Вы слышали это?! — Я знаю!!! Мы всё слышали!!! — рявкнул Чонгук, и его голос разрезал гулкое эхо лестничной клетки, как нож. — Мы слышали каждое слово!!! Успокойся, Вэй!!! Остановись!!! Ещё один удар — и ты сядешь за убийство!!! Этого хочешь?! Оставить Союн одну?! Упоминание её имени подействовало как ушат ледяной воды. Тэхен замер, перестав вырываться. Его плечи тяжело вздымались. Чонгук и Чимин держали его вдвоём, не ослабляя хватки, готовые в любой момент снова навалиться, если он продолжит. Тэхен стоял, тяжело дыша, глядя на окровавленное, скорченное тело на бетоне. Чонгук, убедившись, что Тэхен больше не будет бросаться в драку — по крайней мере, сейчас, — медленно, осторожно разжал пальцы на его плечах. Он обошёл его, перешагнул через лужу крови и медленно, очень медленно, с пугающей грацией хищника опустился на корточки перед отцом. Его лицо было бледным как полотно, абсолютно спокойным — пугающе, неестественно спокойным. Только глаза горели. Глаза человека, который только что переступил какую-то невидимую черту. И Минги, глядя в эти глаза — глаза собственного сына, которые когда-то, в далёком детстве, смотрели на него с доверием и надеждой, — вдруг понял: всё, что было до этого, было прелюдией. — Слушай меня внимательно, — сказал Чонгук, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела такая сталь, что даже Тэхен на мгновение замер. — Сейчас ты заткнёшь свой поганый рот. И будешь слушать. Очень, очень внимательно. Потому что повторять я не буду. Ни единого слова. Ты понял меня? Минги молчал, глядя на сына снизу вверх мутными, заплывшими глазами. — Если ты хоть пикнешь что-то полиции, — продолжил Чонгук, и каждое слово падало, как камень, — если ты хоть слово скажешь про Вэя и мою сестру, хоть одно слово, ты сядешь сам. Понял? Не он. Ты. И ты будешь лишён родительских прав навсегда. И всех выплат на Союн, на которые вы с матерью бухаете уже десять лет. Всех до единой копейки. Потому что прямо сейчас — слышишь меня, прямо сейчас, — Союн находится в полиции. И она снимает побои. Следы на шее. Но она не назовёт твоего имени. Она скажет, что это был незнакомец. Пока ты, тварь, держишь рот на замке и сидишь в этой обоссанной квартире и медленно сдыхаешь от своей водки. Минги открыл было рот, чтобы что-то возразить — может быть, соврать, может быть, пригрозить, — но Чонгук не дал ему ни единого шанса. — Ты меня понял? — повторил он, и в его голосе было столько холода, что температура на лестничной клетке, казалось, упала на десять градусов. Столько холода, что Минги невольно, инстинктивно, по-собачьи кивнул. — Я не слышу. Скажи это вслух. — Я... понял, — прохрипел Минги. Чонгук медленно, не торопясь, с какой-то ритуальной, пугающей медлительностью поднялся с корточек. Он стоял над отцом, глядя на него сверху вниз, и в его взгляде не было ничего — ни жалости, ни гнева, ни боли. Только пустота. А потом он вдруг, без предупреждения, без замаха, ударил его ногой прямо в лицо. Глухой, тяжёлый, тошнотворный удар, от которого голова Минги откинулась назад и снова стукнулась о бетонную стену, оставляя на ней кровавый след. — Это за Союн, — сказал Чонгук ровно, безэмоционально. — За каждый её синяк. За каждый её страх. За всё детство, которого у неё не было. За сегодня. Я предупреждал тебя. Много раз, очень много раз предупреждал. Я говорил тебе: если ты её хоть пальцем тронешь — я тебя убью. Я почти сдержал слово. Ты пока жив. Но теперь твоя жизнь — это ад. Ты меня понял? Каждый день. Каждую минуту. Ты будешь бояться. Ты будешь просыпаться в холодном поту и прислушиваться к шагам на лестнице. Ты будешь ждать, что я приду. И когда-нибудь я приду. Не сегодня. Но когда-нибудь. В этот момент дверь квартиры с грохотом распахнулась, и на лестничную клетку, спотыкаясь и всхлипывая, выбежала женщина. Худая, измождённая, с седыми прядями в спутанных, давно не чёсанных волосах и трясущимися, исколотыми руками. На ней был старый, застиранный халат, который когда-то, в другой жизни, был розовым. Мать. Она бросилась к мужу, упала на колени прямо в лужу крови, не замечая этого, и запричитала что-то неразборчивое, жалкое, бессвязное. Чонгук посмотрел на неё с таким ледяным, всепоглощающим презрением, что, будь у этого презрения физическая сила, она бы рухнула замертво. Для него эта женщина перестала существовать как мать много лет назад. В тот самый момент, когда впервые не встала между пьяным мужем и плачущими детьми. Когда промолчала. Когда отвела глаза. — А ты, — сказал он, глядя на неё, и его голос был абсолютно ровным, — тоже тварь. Ты стояла там, в квартире, и смотрела, как эта мразь душит твою дочь. Ты слышала, как она хрипит. Ты ничего не сделала. Ты не вызвала полицию, не закричала, не попыталась его остановить. Ты никогда ничего не делала. За всё это время — ни-че-го. Вы оба — гниль. И вы сгниёте здесь. Вместе. В этой вонючей квартире. Одни. Когда-нибудь соседи позвонят в полицию, потому что из-за двери будет пахнуть трупом. И никто о вас не заплачет. Мать даже не попыталась возразить. Она просто плакала — беззвучно, трясясь всем телом, — сидя на грязном, холодном, залитом кровью полу, и прижимала окровавленную голову мужа к своей груди, пачкая халат. Чонгук развернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл вниз по лестнице. Каждый его шаг гулко отдавался в тишине. Тэхен всё ещё стоял, сжимая и разжимая разбитые, окровавленные кулаки, и смотрел то на Минги с женой, то на спину удаляющегося Чонгука. Чимин, который всё это время держал его за плечи, медленно, осторожно разжал пальцы, не уверенный до конца, что Вэй не бросится снова в драку. — Всё, — тихо сказал Чимин. — Всё, Вэй. Пойдём. Оставь их. Они того не стоят. Тэхен сделал глубокий, прерывистый вдох. Выдохнул. Ярость медленно, очень медленно отступала, оставляя после себя только пустоту, усталость и ноющую боль в разбитых руках. Он развернулся и пошёл вниз. Чонгук ждал их на площадке между вторым и третьим этажами, прислонившись спиной к холодной, обшарпанной стене и прикрыв глаза. Его грудь тяжело вздымалась. Он не смотрел на Тэхена, когда тот спустился к нему — просто стоял и молчал. — Я всё слышал, — сказал Чонгук наконец, и его голос был глухим, уставшим, лишённым эмоций. — Всё, что он говорил. Всё до последнего слова. Про Союн. Про то, как он её душил. Про то, что ему это понравилось. Я стоял там и слышал каждое слово. Я должен был сам это сделать. Я её брат. Я должен был убить его ещё в тот раз, когда избил его за неё. Но ты успел первым. — Он открыл глаза и посмотрел на Тэхена долгим, сложным взглядом, в котором было всё: благодарность, уважение, боль, усталость. — Как она? — У меня дома, — ответил Тэхен. Его голос был хриплым. — С Миён. Она в безопасности. Физически с ней всё будет в порядке. Синяки заживут. А морально... не знаю. Посмотрим. — Пойдём, — Чонгук оттолкнулся от стены. — Пойдём к ней. Вместе. Она должна видеть, что мы оба целы. Что мы вернулись. — Пойдём. Чимин нагнал их у выхода из подъезда и молча пошёл следом. Его лицо было непривычно, пугающе мрачным, лишённым обычной улыбки. Он ничего не говорил — просто шёл рядом, сцепив руки за спиной, и это молчание было красноречивее любых слов.

***

iravod - Blood Orange - Champagne Coast | sped up

Когда они втроём поднялись на пятый этаж и вошли в квартиру Тэхена, Союн сидела на диване, закутанная в рыжий плед, подаренный Чимином. Миён сидела рядом, держала её за руку и тихо, монотонно, успокаивающе что-то рассказывала — кажется, очередную безумную историю из их с Намджуном детства. Увидев Тэхена, входящего в комнату, Союн вскочила с дивана — резко, порывисто, забыв о слабости и головокружении, — и бросилась к нему через всю комнату. Её ноги подкосились, и она упала на колени прямо на пол прихожей, обхватывая его ноги, прижимаясь к ним всем телом. — Вэй! Вэй, ты вернулся! Ты цел! — она плакала, захлёбываясь слезами облегчения, и её голос всё ещё был хриплым, сорванным. — Ты ничего не сделал? Ты не... ты его не убил? Пожалуйста, скажи, что ты его не убил... Тэхен опустился перед ней на колени — прямо на пол, — и крепко, до хруста, обнял её, прижимая к себе так, словно она могла исчезнуть в любой момент. — Я ничего не сделал, — сказал он. — Точнее, почти ничего. Я избил его. Сильно. Очень сильно. Но меня вовремя остановили твой брат и Чимин. Они появились именно в тот момент, когда я уже был готов его убить. Ещё один удар — и всё. Они спасли меня. Спасли от тюрьмы. Союн подняла заплаканное лицо и увидела Чонгука. Он стоял в дверях гостиной, тяжело дыша, и его глаза, ещё минуту назад бывшие холодными и страшными, смотрели на неё с такой болью, с такой любовью. — Чонгук... — прошептала она. — Ты тоже там был. — Был, — кивнул он. — И всё слышал. Всё, что он говорил про тебя. Если бы Вэй его не избил, это сделал бы я. Так что... — он осёкся. — В общем, всё. Тэхен поднял её на руки — легко, как пушинку, как ребёнка, несмотря на усталость, — и понёс обратно в комнату, на диван. Опустил на мягкие, прохладные подушки, заботливо укрыл пледом, подоткнул края. Наклонился и нежно, трепетно поцеловал в лоб, задержавшись губами на коже на несколько секунд. — Всё, — прошептал он, не отрывая губ от её лба. — Всё закончилось. Это был последний раз. Больше он тебя не тронет. Никогда. Я тебе обещаю. Я клянусь. Чонгук подошёл к дивану и медленно, почти бесшумно опустился рядом с сестрой на корточки. Его взгляд упал на её шею — на багровые, отчётливые, ни с чем не сравнимые следы от пальцев. Следы, которые говорили сами за себя. Он медленно, почти невесомо, как будто боялся причинить боль, поднял руку и провёл кончиками пальцев по этим синякам. Его прикосновение было удивительно нежным. Но Союн видела, как его глаза, стоило ему коснуться её кожи, снова начали наливаться яростью. Он касался этих следов и видел перед собой лицо отца. Слышал его слова: «Это было приятно». Его пальцы едва заметно дрожали от сдерживаемой злобы. — Чонгук, — тихо, успокаивающе позвала Союн и накрыла его руку своей, останавливая его мысли, возвращая его к реальности. — Всё. Хватит. Я уверена, что вы с Вэем показали ему. Вы показали ему, что ко мне прикасаться больше нельзя. Он теперь будет бояться. Я знаю. Он трус, когда трезвый, и он помнит, что вы сделали. Он больше меня не тронет. — Он должен был бояться всегда, — глухо ответил Чонгук, всё ещё глядя на синяки. — Но он не боялся. Потому что я был слишком мягок. В прошлый раз, когда избил его, я оставил его в живых и думал, что он всё понял. Но он не понял. Теперь — поймёт. Я ему объяснил. Доходчиво. — Что ты сделал? — спросила Союн, и в её голосе проскользнула тревога. — Ты... ты его... — Я не убил его, — ответил Чонгук, качая головой. — Хотя очень хотел. Безумно хотел. Но я пригрозил ему. Я сказал ему, что ты сейчас в полиции и снимаешь побои, и если он хоть пикнет что-то про Вэя — его лишат родительских прав и всех выплат из опеки, на которые они с матерью только и живут. Это была ложь. Но он поверил. Он слишком тупой и слишком трусливый, чтобы не поверить. — Он поверил, — эхом повторила Союн, и на её лице отразилось огромное, почти болезненное облегчение. — Значит... значит, он не пойдёт в полицию? Ни на тебя, ни на Тэхена? — Не пойдёт. Он хочет только пить. И для этого ему нужны деньги, которые государство платит за тебя, за то, что ты несовершеннолетняя. Если он потеряет эти деньги — он сдохнет через месяц. Без вариантов. Он это знает. Так что будет сидеть тихо. Союн молча кивнула. Потом перевела взгляд на Тэхена, который всё ещё стоял рядом с диваном, и посмотрела на его разбитые, окровавленные, распухшие костяшки пальцев. Она взяла его руки в свои, перевернула ладонями вверх и тихо ахнула. — Твои руки... — прошептала она. — Ерунда, — отмахнулся он. — Заживёт. До свадьбы. — До какой свадьбы? — подозрительно спросил Чонгук. — До нашей, — невозмутимо ответил Тэхен, и Союн слабо, обессиленно улыбнулась — впервые за этот кошмарный, бесконечный день. Чонгук и Чимин засобирались уходить. Уже стоя в дверях, Чонгук обернулся и посмотрел на сестру долгим, изучающим взглядом. В его глазах было что-то, что он не решался сказать. — Союн, — наконец произнёс он. — Ты не хочешь жить с нами? С Чимином и со мной? У нас тесновато, конечно, но мы можем переехать в квартиру побольше. Домой тебе больше нельзя возвращаться. Никогда. После того, что случилось — нельзя. Это опасно. Союн открыла рот, чтобы ответить, но не успела произнести ни звука. — Она теперь живёт со мной, — сказал Тэхен. Тихо, спокойно, но тоном, не терпящим возражений. Союн повернулась к нему, её глаза расширились. — Правда? — прошептала она. — Ты серьёзно? Ты правда этого хочешь? — Правда, — он посмотрел на неё и улыбнулся — той самой нахальной, тёплой, родной улыбкой, которую она так любила. — Ты и так считай уже живёшь у меня. Все твои вещи здесь. Твоя зубная щётка в моей ванной. Твой плед на моём диване. Твоя подушка на моей кровати. Просто теперь это будет официально. — Официально? — она всё ещё не верила. — Официально, — подтвердил он. — Ты переезжаешь ко мне. Навсегда. И плевать, что скажут люди. Миён, которая всё это время сидела в кресле, зажав рот руками и едва сдерживая эмоции, вдруг радостно взвизгнула и захлопала в ладоши: — Я знала! Я знала, что этим кончится! Вы теперь официально живёте вместе!!! Это надо отметить! И ещё — Союн, я подарю тебе кучу комплектов нижнего белья! Разных цветов! Изумрудный, красный, чёрный, белый — весь спектр! Чтобы ты почаще затаскивала Вэя в постель, а то он у тебя слишком много работает! — Что?! — ледяной голос Чонгука разрезал воздух, и атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Он медленно, очень медленно, как в фильме ужасов, поворачивал голову к Тэхену, и его глаза превратились в две узкие, опасные щёлочки. — Что она сказала? «Почаще»? Что значит «почаще»? Вы... вы что, уже... Вэй, твою мать, ты же обещал мне, что не тронешь её до... Тэхен открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Союн покраснела до корней волос, спрятала лицо в пледе и тихо пискнула: — Чимин, спасай. Чимин, который мгновенно оценил обстановку, схватил всё ещё что-то выговаривающего Чонгука за локоть и буквально силой потащил его к выходу. — Всё, всё, Чонгук, пошли, поговорили, Союн жива, здорова, счастлива, всё хорошо, тебе не о чем волноваться. Пошли, пошли, нам ещё домой ехать, у меня там пирог в духовке. — У тебя нет пирога в духовке! — Теперь есть! Пошли! Дверь захлопнулась, отрезая возмущённый голос Чонгука. Миён, всё ещё посмеиваясь, тоже засобиралась — чмокнула Союн в щёку, шепнула: «Рада, что всё обошлось, завтра позвоню», — и выскользнула в коридор. В квартире стало тихо. Слышно было только, как за окном завывает ветер и как тикают часы на стене. Тэхен и Союн остались вдвоём. Он сел на диван рядом с ней, устало вытянув ноги, и откинулся на спинку, закрывая глаза. Союн сидела, закутанная в плед, и смотрела на него — на его уставшее, осунувшееся лицо, на сбившуюся бандану, на разбитые костяшки. — Дай, я посмотрю, — тихо сказала она, беря его руки в свои. — Это нужно обработать. У тебя кровь запеклась. — Ерунда, — снова сказал он, но позволил ей взять свои руки. — Не ерунда. Сиди здесь. Я сейчас. Она встала — ноги уже не дрожали, — и пошла в ванную за аптечкой. Вернулась с перекисью, ватой и бинтом. Села рядом, взяла его правую руку, положила на колени и начала осторожно, тщательно, с бесконечной нежностью обрабатывать каждую ссадину, каждую царапину. Перекись шипела на коже, но Тэхен даже не морщился — просто сидел и смотрел на неё. — Ты мог сесть в тюрьму, — сказала она, не поднимая глаз от его рук. — Из-за меня. Ты мог сесть в тюрьму, Вэй. — Мог, — согласился он. — Но не сел. — Если бы Чонгук и Чимин не успели... — Но они успели. — Он помолчал. — Я не жалею ни о чём. Если бы пришлось, я бы сделал это снова. Ты стоишь того. Ты стоишь всего. — Я не стою тюрьмы, — она покачала головой. — А я считаю иначе. — Он взял её за подбородок и заставил посмотреть на него. — Я никому не позволю тебя обижать. Никогда. Ты — моя семья, Союн. Мой дом. Моя жизнь. И я буду защищать тебя до последнего вздоха. Она смотрела на него, и слёзы снова наворачивались на глаза — но теперь это были слёзы не боли, не страха, а тихого, глубокого, всепоглощающего счастья. Человек, сидящий перед ней, только что рискнул своей свободой — и жизнью — ради неё. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — он улыбнулся, наклоняясь и целуя её в лоб. — И я люблю тебя. Теперь давай займёмся твоими синяками. Он взял у неё из рук аптечку, достал тюбик с заживляющей мазью. Выдавил немного на пальцы и начал осторожно, едва касаясь, наносить мазь на багровые следы на её шее. Его прикосновения были невероятно, удивительно нежными, контрастирующими с тем, что эти же руки делали всего час назад. Он втирал мазь медленными, круговыми движениями, и она закрыла глаза, наслаждаясь ощущением его пальцев на своей коже. — Сильно болит? — спросил он. — Уже меньше, — ответила она. — Когда ты рядом — всё болит меньше. — Я всегда буду рядом, — сказал он. — Я тебе обещал. Он закончил с мазью и отложил тюбик. А потом вдруг наклонился и осторожно, трепетно, почти благоговейно поцеловал каждый синяк — один за другим, касаясь губами повреждённой кожи так бережно, словно она была сделана из самого тонкого фарфора. И от этих поцелуев — не страстных, не требовательных, а полных тихой, щемящей нежности — у неё перехватило дыхание. — Я чуть не умерла от страха, когда ты ушёл, — прошептала она. — Не от того, что он со мной сделал. А от мысли, что ты можешь не вернуться. Что тебя заберут. Что я тебя потеряю. — Я вернулся, — сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — И я никуда не уйду. Она потянулась к нему и поцеловала — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь, всё своё облегчение. Он ответил так же нежно, без спешки, без требовательности. Их губы двигались в унисон, и в этом поцелуе не было страсти — только бесконечная, всепоглощающая нежность. Только любовь. — Пойдём спать, — прошептала она, оторвавшись от его губ. — Пойдём. Они легли в постель, и он обнял её, прижимая к себе, зарываясь лицом в её волосы. Она прижалась к его груди, слыша, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, успокаивающе. Его руки, которые ещё час назад крушили лицо человека, теперь гладили её по спине, перебирали волосы, рисовали на коже невидимые узоры. — Завтра я заберу твои вещи, — сказал он в темноту. — Всё, что там осталось. И ты больше никогда туда не вернёшься. — Обещаешь? — прошептала она, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью. — Обещаю. Спи. И она уснула — в его объятиях, в их постели, в их общем доме. В безопасности. Впервые за весь этот бесконечно долгий, страшный, наполненный болью день — в полной, абсолютной, коконной безопасности.